Уильям Стайрон «Выбор Софи» - рецензия П. Можейко
«И вот кто-то позади простонал: «Где же Бог? Где Он? Да где же Он сейчас?» И голос внутри меня ответил: «Где Он? Да вот же Он — Его повесили на этой виселице!» (Эли Визель)
НАЗВАНИЕ: Выбор Софи
АВТОР: Уильям Стайрон
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Sophie's Choice
ISBN: 0-394-46109-6, 5-05-002515-X
ГОД ИЗДАНИЯ: 1991
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Радуга»
СЕРИЯ: ---
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Декабрь 2024
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕРано или поздно, но все исторические события в общественном сознании и исторической памяти кристаллизуются в набор стереотипов. Высвободить достоверные факты из этой застывшей массы способны только беспристрастные историки, а проложить дорогу к ним помогают порой деятели искусств, потому что дают «прочувствовать» те или иные события через силу художественного образа. Так, немцам Холокост показал своим одноименным мини-сериалом режиссер Марвин Чомски, а уже через год, в 1979 году был издан роман «Выбор Софи» американского писателя Уильяма Стайрона (1925-2006), предлагающий посмотреть на эту катастрофу еще с одной стороны, через призму травмирующих отношений двух молодых надломленных людей и их невольного соучастника, alter ego самого писателя. По стечению обстоятельств, и в «Холокосте» Чомски и в экранизации «Выбора Софи» (1982) Алана Пакулы главные роли сыграла Мерил Стрип, и в обоих картинах это были роли женщин, жизнь которых трагически изменилась из-за Холокоста, но обе они не были еврейками. В данном случае это важно.
1947 год, США. Выпускник университета Дьюка Стинго («Язвинка»), во время второй мировой войны побывавший на японских островах, пытается обустроить свою жизнь в Нью-Йорке. История написана от его лица. Сейчас он работает цензором в Нью-Йоркском издательстве Макгроу-Хилл (том самом, где работал и сам У. Стайрон). Работа его скучна, и заключается в отборе из сонма присланных текстов наиболее стоящих. На самом деле Стинго мечтает о собственной писательской карьере и уже придумал идею своего дебютного романа. Вскоре он все-таки решается бросить работу и переезжает в Бруклин, где снимает недорогую квартиру в доме, в котором его соседями станут молодая полька Софи Завистовская и её возлюбленный еврей Натан Ландау. Новое место жительства будущего писателя – это типичный дом, где квартиры сдаются всем подряд и где можно встретить самых разных и странных людей. По ночам Стинго раздражают постоянные громкие звуки плотских утех и утренние ссоры в квартире Софи и Натана, но постепенно он сближается с ними, более того – влюбляется в польку. Особенно их всех объединяет любовь к классической музыке. Но чем теснее становится дружба троицы, чем больше приоткрывается тайна прошлого Софи и Натана, и чем больше у Стинго материала для своего романа о странной паре, тем ближе отношения трех друзей к своей трагической развязке. Стинго узнает, что Софи будучи полькой, случайно попала в облаву против Армии Крайовой и была отправлена с дочкой и сыном в Освенцим, где потеряла сначала одного ребенка, а затем второго, работала машинисткой у начальника лагеря Рудольфа Хесса и едва выжила в бесконечных страданиях и унижениях. Также Стинго узнает о том, что отец ее был профессором Краковского университета и придерживался антисемитских взглядов, симпатизируя нацистам. Натан случайно встретил переехавшую после войны в Нью-Йорк Софи и чудом спас ее от последствий голодания и депрессии. Именно этот поступок заложил основу ее любви и преданности ему. Но и у Натана была своя страшная тайна: вопреки его лжи о работе в «Пфайезере» над чудо-лекарством, он был простым сотрудником научной библиотеки, страдающим от параноидальной шизофрении (отсюда и ссоры) и наркомании (привычка к стимуляторам). А самое страшное, что будучи американским евреем, Натан подозревал Софи в том, что она выжила в Освенциме «не просто так»…
В первую очередь у Уильяма Стайрона получилась насыщенная история о трагической любви, то самое «безумие на двоих», которым нынче называют довольно примитивные сюжетные аналоги. Это долгая и витиеватая история, наполненная многочисленными отсылками к прошлому, которая ведет от иллюзорной идиллии к весьма конкретному, но неоднозначному финалу. Главный повествовательный инструмент автора – это очень медленно наполняемое деталями повествование, неспешно раскрывающее и дополняющее через события прошлого образы главных героев. Структура романа как будто по спирали погружает читателя в самый ад. Сначала мы видим просто счастливых молодых людей, но затем раскрываются новые детали, и читатель понимает, что вся предыдущая картина была лишь иллюзией. И тут автор в новой главе (а всего их шестнадцать) снова приоткрывает еще одну трагическую тайну прошлого, и погружает нас еще глубже в пучину ужаса и несправедливости. И так повторяется снова и снова. Выдержать такой медленный, но неумолимо приближающий к трагической развязке темп может только хороший писатель, коим и является Уильям Стайрон. Иначе, читатель давно бы заскучал на этих ни много ни мало семистах страницах. То, как углубляясь в давние дни, история раскрывает нам страшное прошлое, постепенно сводясь к точке того самого «выбора Софи», в чем-то напоминает устремленную в прошлое стрелу времени в одноименном романе Мартина Эмиса, который также рассказывает про нацистские лагеря и начинается с обреченной разрушиться идиллии.
Но помимо общей истории отношений трех друзей, Стайрон в романе поднимает важные и непростые темы. Они раскрываются в диалогах, воспоминаниях, описании тех или иных исторических событий и отношении к ним главных действующих лиц.
Первая проблема, которая проговорена автором в романе: это выкристаллизовавшееся в США 1970-х стереотипное понимание Холокоста, как проблемы исключительно отношений немцев и евреев, а концлагерей – как фабрик, предназначенных исключительно для уничтожения людей и только евреев.
«Я всегда буду помнить татуировку Софи. Это мерзкое маленькое клеймо на ее руке, похожее на следы укуса крошечных зубов, было тем единственным в ее облике, что – в тот вечер, когда я впервые увидел ее в Розовом Дворце, – мгновенно породило в моем мозгу ошибочную мысль, что она еврейка. По смутным и невежественным слухам, ходившим в те дни, эта вызывающая жалость мета считалась неотъемлемой принадлежностью выживших евреев. Но если бы я тогда знал о метаморфозе, происшедшей с лагерем за те страшные две недели, о которых я рассказывал выше, я бы понял, почему Софи сделали эту татуировку, поместив ее как еврейку, хотя она вовсе не была ею. А объяснялось это вот чем… Софи и другие узники-неевреи, как ни парадоксально, таким образом попадали в разряд людей, не подлежавших немедленному уничтожению».
Уильям Стайрон предлагает взглянуть на Холокост и нацистские лагеря как проблему общечеловеческую, как универсальное Зло, которое выступает против всей нашей цивилизации. Холокост оскорбляет не только евреев, а КАЖДОГО человека, который придерживается принципов равенства, добра и свободы. И именно с этой точки зрения стоит рассматривать это явление. А что это значит? А это приводит к легитимации исследования этой беды любым человеком, пусть даже это будет американский писатель с его «несвойственной для выбранной темы биографией». Говоря проще: о Холокосте, могут говорить не только евреи. Интересно, что за это автор подвергся критике, но, похоже, точку в споре поставил тот факт, что в 2002 году Стайрон получил премию «Свидетель правосудия» от Фонда еврейского центра Освенцима.
Как известно, в нацистских концлагерях гибли не только евреи, но и пленные военнослужащие, политические противники режима, цыгане, подпольщики. Более того, как бы страшно это не звучало, но немцы относились к своим лагерям как к особым предприятиям, со своей внутренней экономикой, да и сами они были вписаны в общую экономику войны (заключенные работали на сборке вооружения, сдавали донорскую кровь, участвовали в строительных и ремонтных работах, выполняли различные грязные работы, в том числе по утилизации трупов, что для нацистов было отдельной «расходной статьей»). С этой точки зрения, Стайрон в одном из диалогов в романе пересказывает мнение теолога Ричарда Рубенштейна:
«Словом, лагеря представляли собой куда более долговременную угрозу для будущего человечества, чем если бы они существовали лишь для массовых убийств. Центр уничтожения может выдавать лишь трупы; общество же тотального подчинения создает мир живых мертвецов…»
Этот известный мыслитель предложил смотреть на концлагеря, как на капиталистические рабовладельческие предприятия. А какие параллели это позволяет нам провести? Верно, параллель с рабовладельческими штатами американского Юга! Стайрон как бы говорит, что если мы будем считать систему концлагерей исключительно вопросом уничтожения немцами евреев, а не общемировой проблемой новых рабовладельческих практик, то не сможем посмотреть трезво на то, что происходит и происходило в самих штатах. Писатель предупреждает, что думать, мол, «это другое» - опасно.
«– То, что произошло с Бобби Уидом, Натан, – сказал я, – ужасно. Этому нет названия! Но я не понимаю, к чему ставить знак равенства между одним злом и другим или устанавливать какую-то дурацкую шкалу ценностей. И то и другое ужасно! <…> – Я чувствовал, что лоб у меня покрылся испариной и горит. – И я, черт возьми, весьма сомневаюсь, что ты прав, забрасывая этакую огромную сеть с целью поймать в нее, как ты изволишь выражаться, всех вас, белых южан. Вот на этот крючок, ей-богу, я не попадусь! Я южанин и горжусь этим, но я не принадлежу к числу тех свиней – тех троглодитов, которые разделались с Бобби Уидом! Я родился в Тайдуотере, в штате Виргиния, и, с твоего позволения, считаю себя джентльменом! А эта, с твоего позволения, упрощенческая чушь, которую ты несешь, это невежество, проявляемое человеком бесспорно умным, право же, вызывает у меня тошноту! – Я слышал, как повышается мой голос, дрожит, срывается – я уже не владел им, а кроме того, боялся, что на меня сейчас нападет новый отчаянный приступ кашля; тем временем Натан спокойно поднялся во весь рост, так что теперь мы стояли друг против друга. Хотя он угрожающе наклонился ко мне и превосходил меня ростом и весом, тем не менее у меня было сильное желание двинуть ему в челюсть. – А теперь, Натан, разреши сказать тебе кое-что. Это твое критиканство в стиле нью-йоркских либералов – просто лицемерное дерьмо самого дешевого толка! Кто дал тебе право судить миллионы людей, большинство которых скорее умрут, чем хоть пальцем тронут негра!
– Ха! – возразил он. – Вот видишь, это въелось даже в твою речь. Не-гра! Это же предельно оскорбительно.
– Но мы так говорим там. Никто и не думает никого оскорблять… Так или иначе, – нетерпеливо продолжал я, – кто дал тебе право нас судить? Я это нахожу оскорбительным.
– Я еврей и потому считаю себя авторитетом по части мук и страданий. – Он помолчал, и мне показалось, что я впервые увидел в его взгляде презрение и нарастающее отвращение. – Что же до этой попытки уйти от разговора с помощью таких эпитетов, как «нью-йоркские либералы» и «лицемерное дерьмо», то я считаю это слабым и бездоказательным ответом на честные обвинения. Неужели ты не способен понять простую правду? Неужели ты не способен увидеть правду во всей ее жути? Ведь твой отказ признать свою ответственность за смерть Бобби Уида ничем не отличается от поведения тех немцев, которые открещивались от нацистской партии и спокойно, молча взирали на то, как эти хулиганы громили синагоги и множили Kristallnacht. Неужели ты не видишь, что ты такое? И что такое Юг? В конце концов, ведь не жители штата Нью-Йорк прикончили Бобби Уида».
К слову, Ричард Рубенштейн после Холокоста еще высказывал идею о том, что в свете новых обстоятельств «евреи не могут более отстаивать идею всемогущества Бога в провидении истории или идею Израиля как избранного народа». Так уж получилось, что в угоду случайного символизма истории, в противостоянии столкнулись два народа, которые по разным причинам считали себя «избранными».
«А мне ненавистна сама мысль, что страдания – бесценны. В этой войне все страдают: и евреи, и поляки, и русские, и чехи, и югославы, и цыгане – все. И все – жертвы. Разница только в том, что евреи – это еще и жертвы жертв».
Зараза «избранности» замечена Стайроном и в американцах, что ярче всего проявляется в их отношении к чернокожему населению. Вообще разность мировоззрения между консервативными «южанами» (в образе Стинго) и либеральными «северянами» (в образе Натана) в сюжете часто приводит к долгим дискуссиям. Стайрон напоминает, что самое настоящее (а не скрытое в сегрегации) рабство в США закончилось совсем недавно.
«Когда этой сухонькой маленькой старушке подходило к девяноста годам, она рассказала мне, что у нее были рабы. Я часто с трудом верю, что так мало времени отделяет меня от старого Юга и что не какое-то далекое поколение моих предков владело черными людьми, а просто моя родная бабушка, родившаяся в 1848 году, в тринадцать лет владела двумя маленькими негритянками чуть моложе ее, которые прислуживали ей и на которых, несмотря на существование Авраама Линкольна и положений Декларации независимости об эмансипации, она смотрела в течение всех лет, что длилась Гражданская война, как на свои любимые вещицы. Я говорю «любимые» без всякой иронии, так как уверен: она очень их любила, и, когда она вспоминала про Друзиллу и Люсинду (а таковы были их несравненные имена), ее дряхлый, дрожащий голосок надламывался от волнения, и она говорила мне, «до чего же дороги, до чего же дороги» были ей эти девочки и как в холодную военную пору она переворачивала небо и землю в поисках шерстяной пряжи, чтобы связать им чулки».
По иронии судьбы Стинго какое-то время будет жить на Севере на деньги, которые достались ему в наследство от бабушки от продажи одного из рабов.
Стоит ли говорить, что сравнение автором рабовладельческого Юга и нацистской Германии вызвало жаркие споры. Но тут необходимо провести еще одну ниточку распространения заразы «избранности» и антисемитизма, вернувшись на другую сторону Атлантики.
Еще одна важная тема в произведении, за которую собственно роман «удостоился чести» не быть изданным в СССР вплоть до 1991 года – это антисемитские настроения в Польше 1930-х годов. Главный персонаж, через которого раскрывается образ этого явления – это отец Софи Збигнев Беганьски, профессор, типичный «антисемит-интеллектуал», пытающийся подвести под свои воззрения теоретическую базу. Нет никакого сюрприза в том, что именно он станет одной из первых жертв нацистов после оккупации Польши. Такие «близкие» новому режиму люди всегда становятся его жертвами, поскольку режиму этому нужна дистанция, а не близость, между ними и «ресурсом».
«Юность, проведенная в Вене во времена Франца Иосифа, разожгла в нем огонь приверженности тевтонам и навсегда воспламенила идеей о том, что Европу спасет лишь пангерманизм и дух Рихарда Вагнера. Это была любовь столь же чистая и прочная, как и его ненависть к большевизму. Разве может бедная, отсталая Польша (часто слышала от него Софи), терявшая с размеренностью часового механизма своеобычность под пятой одного угнетателя за другим – особенно под пятой этих варваров-русских, которые сами теперь оказались во власти коммунистического антихриста, – обрести спасение и развивать собственную культуру, если за нее не вступится Германия, сумевшая столь блистательно объединить историческую традицию светоносных миров с ультрасовременной техникой двадцатого века, создать пророческий синтез, примеру которого могли бы следовать малые нации? Что может быть лучше для такой разодранной и несобранной страны, как Польша, чем целеустремленный и в то же время эстетически одухотворенный национализм национал-социалистов, для которых опера «Мейстерзингеры» имеет не меньшее и не большее значение, чем широкие современные автострады? Профессор не только не был либералом или даже в отдаленной степени социалистом, как сначала говорила мне Софи, а, наоборот, был одним из основателей отъявленно реакционной политической группы, известной под названием национал-демократическая партия, или сокращенно – эндек, одной из основных заповедей которой был воинствующий антисемитизм»
Збигнев Беганьски был к тому же автором программного документа, который (снова же по иронии судьбы) Софи уже в концлагере пыталась использовать ради спасения сына от уничтожения в газовой камере, дабы перед начальником Освенцима Хессом «доказать» лояльность своей семьи новому режиму.
«В одном из сапожков, в подкладке, был кармашек, и в тот день, когда она стояла в ожидании коменданта у окна его мансарды, в этом кармашке лежала захватанная, грязная, сильно помятая брошюра в двенадцать страниц и четыре тысячи слов, которую еще вполне можно было прочесть; на заглавном листе значилось: «Die polniscbe Judenfrage: Hat der Nationalsozialismus die Antwort?» Иными словами: «Еврейский вопрос в Польше – дает ли национал-социализм на него ответ?» Это было, пожалуй, самым существенным из того, что утаила от нас Софи (и ее самой странной ложью): раньше она ведь не раз утверждала, что росла в необычайно либеральной и терпеливой атмосфере; таким образом, она не только обманывала меня, как, я уверен, обманывала и Натана, но и до последней минуты скрывала от меня правду – теперь же ей пришлось все раскрыть, чтобы объяснить ситуацию с комендантом: брошюра эта была написана ее отцом, профессором Збигневом Беганьским, известным профессором юриспруденции Ягеллонского университета в Кракове, доктором права honoris causa Карлова, Бухарестского, Гейдельбергского и Лейпцигского университетов».
Стайрон буквально устами героев проводит параллели между антисемитизмом в Польше и расизмом американского Юга:
«У Польши и американского Юга есть одна мрачная сходная черта, которая – при всей своей поверхностности – настолько сближает обе культуры, что они в этом своем безумии кажутся поистине одинаковыми, и касается это расовой проблемы, которая и в том мире, и в нашем порождала затяжные, длившиеся столетиями, всеохватные, кошмарные вспышки шизофрении. Постоянное присутствие расовой проблемы и в Польше, и на американском Юге привело к возникновению одновременно жестокости и страдания, фанатизма и понимания, враждебности и чувства товарищества, эксплуатации и жертвенности, жгучей ненависти и безнадежной любви. Хотя более мрачные и уродливые из этих противоположных тенденций обычно, так сказать, одерживали верх, однако во имя правды можно привести длинный перечень фактов, когда порядочность и благородство торжествовали над безраздельно царившим злом, причем, как правило, в ситуациях весьма серьезных – так было, например, в Познани или в Язу-Сити».
Важным эпизодом в романе является антисемитский выпад Софи после того, как ее снова избил и бросил Натан (американский еврей) в приступе шизофрении, усиленном наркотиками. В этом монологе видно, как в порыве отчаяния, прорастают стереотипы, навязанные пропагандой идеи, упрощенный и привычный образ врага… И это все у девушки, которая на собственной шкуре в стенах Освенцима прочувствовала, что такое быть евреем в Европе 1940-х! Этот фрагмент красноречиво говорит о том, насколько глубоко могут сидеть в нас предрассудки и насколько опасными, будящими слепую ненависть они могут быть.
«– Эти евреи с их психоанализом, вечно они ковыряют свои маленькие болячки, волнуются про свой маленький блестящий умишко, и про своих аналитиков, и про все. Ты же слышал их, Язвинка. Ты знаешь, что я имею в виду. Ты еще когда-нибудь слышал такие глупости? «Мой аналитик то, мой аналитик это…» Такая мерзость, можно подумать, они от чего-то страдали, эти уютно устроившиеся американские евреи с их доктором таким-то, которому они платят по столько много долларов за час, чтобы он исследовал их маленькие жалкие душонки! Брр! – Она вздрогнула всем телом и отвернулась. <…> Эти евреи! Это же все так: в конечном счете они все sous la peau – под кожей – одинаковые, понимаешь. Мой отец был действительно прав, когда говорил, что никогда не знал еврея, который дал бы что-нибудь бесплатно – непременно что-то попросит взамен. Quid pro quo – так он говорил. И Натан… Натан как раз есть такой пример! О’кей, он много мне помог, делал мне хорошо – ну и что? Ты думаешь, он это делал из любви, по доброте? Нет, Язвинка, он это делал, только чтобы можно было меня использовать, иметь, спать со мной, бить меня, делать из меня свою вещь! Вот и все – вещь. Ох, это очень по-еврейски – то, что Натан так делал: он мне не давал свою любовь, он меня покупал своей любовью, так все евреи делают. Неудивительно, что евреев так ненавидели в Европе, потому что они считают, они могут получить, что захотят, надо только заплатить немножко денег, немножко Geld. Даже любовь, они считают, можно купить! – Она вцепилась мне в рукав, и сквозь запах бензина на меня пахнуло виски. – Евреи! Боже, как я ненавижу их! Ох, сколько много я тебе наврала, Язвинка. Все, что я рассказала про Краков, – это все есть ложь. Все мое детство, всю мою жизнь я ненавидела евреев. Они заслуживали это – такую ненависть».
Действительно, от любви до ненависти всего один шаг.
Есть еще один важный аспект антисемитизма, его неочевидная на первый взгляд причина: возникающее чувство безопасности или «хорошо, что не меня». Стайрон хорошо описал это в следующем лагерном эпизоде:
«И все же… все же, понимаешь, Язвинка, я не могла не признаться себе кое в чем. Дело в том, что меня будто завораживало то немыслимое, что делали с евреями. Я не могу точно назвать, какое это было чувство. Не удовольствие – совсем нет. Наоборот – что-то такое больное. Вот я иду мимо гетто, остановлюсь вдалеке и, точно зачарованная, смотрю, как сгоняют евреев. И я вдруг поняла, почему это меня так захватывает, и была потрясена. Я чуть не задохнулась от такой мысли. А дело в том, что я вдруг поняла: пока немцы будут с такой невероятной – поистине сверхчеловеческой – энергией уничтожать евреев, я в безопасности. Нет, не то чтобы в полной, а все же – в безопасности. Хоть и плохи были наши дела, по сравнению с этими затравленными, беспомощными евреями мы были… о, в такой безопасности. Словом, пока фашисты тратили столько сил на уничтожение евреев, я считала, что мы в безопасности – и я, и Ян, и Ева. И даже Ванда и Юзеф, хоть они и занимались очень опасными делами».
Это «правило» универсально. Пока в США существуют афроамериканцы, на них проще всего списать уровень преступности и ими занять полицию; пока избивают самых непримиримых и открытых борцов против диктатуры, не придут за более осторожными противниками режима; пока в компании есть более глупые и неспособные сотрудники, меньше шансов на твое увольнение. Secret pleasure нашего социального мира…
И где тогда еврей может чувствовать себя в безопасности? Ответ Стайрон вкладывает в уста одного подпольщика, и ответ этот однозначен:
«Он был, в общем, такой очень бросающийся в глаза: лысый и с висячими усами, точно – не знаю, как назвать это животное по-английски, – morse на айсберге, и с таким большим животом. Да, вспомнила: морж. Он безостановочно шагал туда-сюда по комнате со своей трубкой и начал так говорить – а когда он говорил, люди всегда его слушали: «Нюрнберг – это же фарс, и эти казни – фарс. Это же только видимость мести, спектакль!» Он сказал: «Нюрнберг – это отвлекающий маневр, чтоб была видимость правосудия, а на самом деле смертельная ненависть к евреям по-прежнему отравляет немецкий народ. Надо уничтожить сам немецкий народ – тех, кто позволял этим людям командовать собой и убивать евреев. А не только этих, – он именно такие слова и говорил, – не только эту горстку карнавальных шутов». Потом он еще сказал: «А как будет с Германией в будущем? Мы что же, позволим, чтобы этот народ снова разбогател и стал уничтожать евреев?» Он был очень сильный оратор, этот человек. Я слышала, говорили, что он прямо гипнотизирует своих студентов, и, помню, я тоже была как в трансе, когда смотрела и слушала его. У него в голосе была такая страшная angoisse, когда он говорил про евреев. Он спросил: где на всей земле евреи сегодня в безопасности? И сам же ответил, сказал – нигде. Alors, спросил он, а где на земле евреи когда-либо были в безопасности? И сказал – нигде».
В 2024 году, после волны антисемитских выступлений во всем мире после нападения на Израиль 7 октября 2023 года и последующей ответной компании в Секторе Газа, эти слова звучат остро.
Не обойдена Стайроном и проблема «банальности зла», «простого выполнения своей работы, приказа». Рудольфа Хесса автор называет «готическим уродом». Главы, где описана служба Софи у него – это тонкая и напряженная психологическая игра между палачом и его жертвой. Жертва пытается соблазнить палача, чтобы уговорить его отправить сына Яна по программе «Lebensborn» в Германию. Софи тогда потеряет своего мальчика, но он хотя бы останется жив. Но Хесс не так прост. Стайрон создает в его образе не надменное лицо абсолютного зла, а простого уставшего чиновника, который «просто не осознает» чем занимается на самом деле. Для него прибывающие составы с евреями – это ресурс для предприятия, которое должно работать слаженно…
«Комендант, как мы дальше увидим, был домосед, но из тех, кто слепо выполняет свой долг и следует намеченной цели; это был своего рода служебный механизм с вакуумом вместо морали, из которого было высосано все, вплоть до последней молекулы сомнения и угрызения совести, потому-то чудовищные преступления, которые Хесс ежедневно совершал, часто выглядят в его описаниях чем-то не имеющим отношения или причастности ко злу, этакими выдумками наивного кретина. А ведь этот робот был, как и мы с вами, из плоти и крови; он был воспитан в христианской вере, чуть не стал католическим священником, и угрызения совести, даже раскаяние время от времени нападали на него, как бы возвещая о некоей странной болезни, – вот эта-то уязвимость, что-то человеческое, появляющееся в неумолимом и послушном роботе, и делает его мемуары столь поразительными, столь страшными и поучительными».
Стайрон утверждает, что надо читать и перечитывать показания Рудольфа Хесса, ибо они живое свидетельство «банальности зла»:
«А Рудольф Хесс – неведомо для Софи, да и для мира вообще – за месяцы, предшествовавшие его суду и казни, был занят составлением документа, показывающего – в той мере, в какой сравнительно небольшая работа способна показать, – насколько человеческий ум может быть полонен идеей тоталитаризма. Пройдут годы, прежде чем перевод этой работы появится на английском языке (блестяще выполненный Константином Фицгиббоном). Сейчас она вошла в том под названием «Концентрационный лагерь Освенцим глазами эсэсовцев», изданный Польским государственным музеем, который открыт ныне в лагере, и с этой анатомией психики Хесса может ознакомиться всякий, у кого возникнет желание познать подлинную природу зла. Ее, бесспорно, должны прочесть во всем мире преподаватели философии, священнослужители, несущие слово Господне, раввины, шаманы, все историки, писатели, политические деятели и дипломаты, активисты освободительных движений независимо от пола и убеждений, юристы, судьи, специалисты-пенологи, актеры, кинорежиссеры, журналисты – короче, все, кто хотя бы отдаленно влияет на сознание своих сограждан, в том числе и наши любимые дети, которые уже в восьмом классе считают себя будущими лидерами Америки и которые должны изучать этот труд наряду с Конституцией, а также такими произведениями, как «Над пропастью во ржи» и «Хоббит». Дело в том, что, читая признания Хесса, мы обнаруживаем, что в действительности понятия не имеем о подлинном зле: зло, выведенное в большинстве романов, пьес и кинофильмов, примитивно, если не вообще фальшиво, этакая низкопробная смесь жестокости, выдумки, невропатических ужасов и мелодрамы».
В дуэте Софи и Натана есть важная социальная подноготная. Он - американский еврей, сын богатого отца, который одержим идеей мщения за Холокост, всю жизнь проживший в безопасности и благополучии и пытающийся вывести всех антисемитов на чистую воду. Она – полька, католичка из оккупированной Польши, бывшая узница Освенцима, дочь антисемита, своими глазами видевшая пытки, убийства и унижения и старающаяся забыть травмирующее прошлое. Кто из них в большем праве выносить приговор исполнителям преступных приказов в немецких концлагерях? Кажется, что Софи, но она молчит. А Натан рвет и мечет, да к тому же подозревает в преступлениях и саму Софи. Это странное и болезненное противостояние задает определенную динамику всему повествованию.
«Софи, в тот вечер… в тот вечер в «Кленовом дворе», когда он… когда он выбросил нас из своей жизни. В тот страшный вечер. Ведь он же знал, что у тебя там был сын: ты мне только что сказала, что посвятила его в эту тайну. Как же он мог быть таким жестоким, как мог так зло тебя попрекать, спрашивать, как ты выжила, когда стольких людей… – Слова не шли у меня с языка, в горле стоял ком, но я сумел все же вытолкнуть их: – …удушили газом. Разве можно так с тобой поступать? Разве можно любить и быть таким невероятно жестоким?»
Но вообще, Софи могла, если бы набралась сил, сказать Натану, что в отчаянии и борьбе за своих детей антисемитом может стать любая отчаявшаяся мать…
«Я обхватила сапоги Хесса руками. Я прижалась щекой к их холодной коже, точно эти сапоги были из меха или чего-то теплого и могли согреть меня. И знаешь что? По-моему, я даже лизала их, лизала сапоги этого нациста. И знаешь, что еще? Если бы Хесс дал мне нож или пистолет и велел убить кого-то – еврея, поляка, не важно, – я бы это сделала не раздумывая, даже с радостью, только бы на минутку увидеть моего мальчика, обнять его».
В романе много таких эпизодов, показывающих, насколько сложен вопрос ответственности и насколько важны обстоятельства. Тут на первый план выходит не ЧТО ты делаешь, а ВО ИМЯ ЧЕГО. Что уж говорить о благородстве, когда в невыносимых условиях люди не только забывают свои лучшие качества, но и теряют свою личность.
«Софи казалось, что она уже давно привыкла к запаху – во всяком случае, примирилась с ним. Но в тот день сладковатый, тлетворный запах горящей плоти впервые ударил ей в нос сильным, резким зловонием бойни; это так на нее подействовало, что перед ее глазами все поплыло и толпа на отдаленной платформе – в последний раз показавшаяся ей издалека гурьбой селян, пришедших на деревенский праздник, – исчезла в тумане. С возрастающим ужасом и отвращением Софи невольно прижала кончики пальцев к губам. …la mer а I’hombre d’un haut figuier… Тогда одновременно с осознанием того, откуда Бронек добыл инжир, ягодная масса горечью подкатила к ее горлу и выплеснулась, пенясь, на пол ей под ноги. Софи со стоном уткнулась головой в стену. Она долго стояла у окна, тяжело дыша и сдерживая позывы рвоты. Затем, еле передвигая ослабевшие ноги, она бочком обогнула блевотину и упала на четвереньки на плиты пола, раздираемая горем, терзаясь своей отъединенностью и чувством утраты, какого она еще не испытывала. Я никогда не забуду ее рассказа об этой минуте: она вдруг поняла, что не может вспомнить собственного имени.
– О Боже, помоги мне! – громко произнесла она. – Я не знаю, кто я!»
В претензии Натана к Софи можно заметить популярную и сегодня позицию: если выжил, то сам виноват в своих бедах, как будто оправдывает и делает правым тебя только смерть. А в ответ Стайрон между строк задает вопрос: насколько морально и нравственно «просто жить» в благополучных США, когда параллельно на другом конце Земли творится абсолютное зло? Или это снова же только проблема евреев и немцев?
Затрагивает автор в романе и вопрос гражданской ответственности перед обществом и страной. Обязательно ли все должны становиться партизанами и подпольщиками? Если ты просто пытаешься выжить, спасти своих детей – это ЕЩЕ недостаточно для фундамента будущего? Софи, жена подпольщика-киллера, уничтожавшего доносчиков, отказывается лично принимать участие в подполье. Это не спасет ее от ареста и обвинения, но ЕЕ выбор останется ЕЕ выбором.
«– Я говорила тебе и говорю снова, моя дорогая: я не могу. Не буду. И все.
– И по той же причине, я полагаю?
– Да. – Ну почему Ванда не может примириться с ее решением, не приставать к ней больше, оставить ее в покое? Эта настырность просто раздражает. – Ванда, – мягко сказала Софи, – я не хочу лишний раз приводить этот довод. Мне неловко повторять тебе то, что должно быть тебе и так ясно: в глубине души, я знаю, ты человек чувствительный. Но в моем положении – повторяю: я не могу рисковать, у меня же дети…
– И у других женщин в Армии Крайовой тоже есть дети, – резко перебила ее Ванда. – Неужели ты не способна это понять?
– Я уже говорила тебе. Я не «другие женщины», и я не состою в Армии Крайовой, – на этот раз с раздражением ответила Софи. – Я – это я! Я обязана поступать, по совести. У тебя нет детей. Тебе легко так говорить. А я не могу рисковать жизнью моих детей. Им и так тяжело приходится.
– Боюсь, Зося, ты оскорбляешь других, ставя себя в особое положение. Ты, значит, не можешь пожертвовать…
– Я уже пожертвовала, – с горечью сказала Софи. – Я потеряла мужа и отца, и мама у меня умирает от туберкулеза. Сколько еще я должна жертвовать, ради всего святого?»
Когда происходят страшные события, первая психологическая реакция (к слову, очень понятная) – это отрицание. Но именно отрицание не позволяет обеспечить себе должный уровень безопасности в новых условиях. Так произошло и с Софи, что очень показательно:
«Она знала то, чего в своем слепом и благостном невежестве некоторые евреи, прибывшие туда, не знали. А она знала это благодаря знакомству с Вандой и другими и боялась превыше всего: она знала про селекцию. И как раз сейчас она и ее дети проходили сквозь пытку, о которой она слышала – об этом десятки раз шепотом рассказывали в Варшаве, – но которая казалась ей такой немыслимой и настолько к ней самой неприменимой, что Софи выкинула мысль об этом из головы. И тем не менее вот она стоит сейчас на платформе, и перед ней – доктор. А там – совсем рядом, за крышами товарных вагонов, в которых еще недавно ехали обреченные на смерть евреи из Малькини, – находится Биркенау, и доктор может послать туда, в адскую печь, любого, кого пожелает».
История никогда не спрашивает, когда поставить нас перед ключевым в жизни выбором. Набор ошибок, набор случайностей, сумма обстоятельств, собственное желание – какая уже разница! Софи думала, что никогда не окажется на платформе Освенцима на процедуре селекции, но это случилось. Это еще не был выбор, но именно ВЫБОР ей предстояло сделать в следующие минуты:
«– Так, значит, ты не коммунистка. Ты верующая.
– Ja, mein Hauptmann. Я верю в Христа. – Какой идиотизм! По манере держаться, по взгляду доктора – а в его глазах появилось напряженное свечение – она почувствовала: все, что она говорит, не только не помогает ей, не только не защищает, а почему-то стремительно ведет к развязке. И она подумала: «Да порази же меня немотой!»
Доктор не очень твердо держался на ногах. Он на секунду качнулся к нижнему чину, стоявшему с блокнотом в руке, и, сосредоточенно ковыряя в носу, что-то ему прошептал. Ева, изо всех сил вцепившаяся в ногу Софи, заплакала.
– Значит, ты веруешь в Христа, нашего Искупителя? – сказал доктор, с трудом ворочая языком, но как-то странно, отвлеченно, словно лектор, исследующий не слишком хорошо освещенную грань логического построения. Затем произнес фразу, в ту минуту абсолютно непонятную: – Разве он не сказал: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им»? – И рывком, дернувшись с методичной расчетливостью пьяного, снова повернулся к Софи.
Чувствуя, что с языка готова сорваться глупость, но, потеряв от страха дар речи, Софи только хотела попытаться что-то сказать, как доктор объявил:
– Одного ребенка можешь оставить при себе.
– Bitte?– сказала Софи.
– Одного ребенка можешь оставить при себе, – повторил он. – Другого отдай. Которого оставляешь?
– Вы хотите сказать, я должна выбрать?
– Ты же не еврейка, а полька, поэтому тебе дается право выбрать.
Поток ее мыслей захлебнулся и остановился. Она почувствовала, как у нее подгибаются колени.
– Я не могу выбрать! Не могу! – Она закричала. О, как отчетливо помнила она свой крик! Истязаемые ангелы никогда не кричали так в аду. – Ich kann nicht wählen! – кричала она.
Доктор заметил, что привлекает к себе внимание.
– Заткнись! – приказал он. – Выбирай, и быстро. Выбирай, черт бы тебя подрал, или я их обоих отправлю туда. Живо!»
Хуже садиста может быть только садист-софист. Ключевая сцена романа отсылает нас к испытанию Авраама… Есть что-то очень библейское в ней, и дело не только в отсылках к этой Книге книг, а в целом, в глубине и эпохальности момента. Софи одновременно становится и несчастной жертвой, и невольным палачом своего ребенка. Возвращаясь к Библии, не становится ли она этим похожа на самого христианского Бога, принесшего в жертву своего сына?
Но в чем же секрет сатанинской религиозности лагерного доктора?
«В этом страстном желании заставить кого-то совершить такой ужасный грех и состоит, по-моему, исключительность, пожалуй, даже уникальность доктора – то, что выделяет его среди прочих автоматов-эсэсовцев: плохой он был человек или хороший, но он обладал потенциальной способностью творить добро, как и зло, и двигала им религиозность. Почему я называю это религиозностью? Возможно, потому, что он с таким вниманием отнесся к словам Софи о том, что она – верующая. Но не рискну пойти в своих утверждениях дальше из-за одного штриха, который немного позже добавила к своему рассказу Софи. Она сказала, что в смутные дни, последовавшие за ее прибытием в лагерь, она находилась в таком шоке – была настолько покалечена тем, что произошло на платформе, и последующим уводом Яна в Детский лагерь, – что с трудом сохраняла разум. И тем не менее однажды в бараке до ее сознания дошел разговор между двумя поступившими к ним немецкими еврейками, которым каким-то образом удалось пройти селекцию и выжить. По их описанию ясно было, что доктор, о котором они говорили – благодаря кому остались живы, – был тем же человеком, что отправил Еву в газовую камеру. Софи особенно четко запомнилось следующее: одна из женщин была из той части Берлина, которая называется Шарлоттенбург, и она сказала, что с юности хорошо помнит доктора. Он не узнал ее на платформе. А она не настолько была с ним знакома, хоть они и жили по соседству. И она вспомнила о двух вещах – помимо его поразительно красивой внешности, – двух вещах, которые почему-то сохранились у нее в памяти: доктор был исправным богомольцем и в свое время собирался стать священником. Но корыстолюбивый папаша заставил его заняться медициной».
Софи и ее дети стали жертвами доктора-неудачника, который усердно искал Бога и не мог найти, потому что находился в том месте, которое Бог покинул – в Освенциме. Но важно то, КАКИМ ОБРАЗОМ доктор Фриц Йеманд фон Ниманд (фамилия доктора в переводе с немецкого означает: «Некто фон Никто») ищет Бога. Он ждет его ответа на свершенный страшный грех. Это самое философски сложное и важное место в романе:
«Он начал пить, стал неряшливо есть и потерял связь с Богом. Wo, wo ist der lebende Gott? Где он, Бог моих отцов? И, конечно, в конце концов ответ пришел к нему, и я подозреваю, настал день, когда он сделал открытие, озарившее его надеждой. Это касалось проблемы греха или, вернее, отсутствия греха и осознания того, что отсутствие греха и отсутствие Бога неразрывно связаны между собой. Греха нет! Участвуя в поистине скотских преступлениях, доктор страдал теперь от скуки и страха и даже отвращения, но не от сознания совершенного греха; не сознавал он и того, что, посылая тысячи невинных страдальцев в небытие, он преступал божественный закон. Все для него сводилось к несказанному однообразию. Все свои безнравственные поступки он совершал по-деловому, в атмосфере, где отсутствовали грех и Бог, тогда как душа его жаждала благости. Не проще ли было бы в таком случае вернуть себе веру в Бога и одновременно утвердить свою человеческую способность творить зло, совершив самый страшный грех, какой только он способен был измыслить? Добро придет позже. Сначала – великий грех. Грех, все величие которого – в изощренном великодушии: право на выбор. В конце-то концов, у него достаточно было власти, чтобы отобрать у Софи обоих детей. Только этим я могу объяснить то, что доктор Йеманд фон Ниманд сотворил с Софи, когда она предстала перед ним со своими двумя детишками первого апреля, в День дураков, под бешеные ритмы танго «Кумпарсита», нестройно гремевшие в сгущавшихся сумерках».
Стайрон подчеркивает, что освобождение от «химеры совести» освобождает и от понятия добра и зла, этот мир становится пустым, автоматическим, миром бездумного порядка, миром, где невозможно жить даже самому отвратительному человеку. И он начинает искать себе оправдание, как умеет…
«Когда-нибудь я пойму, что такое Аушвиц». Это было смелое, но нелепое по своей наивности заявление. Никто никогда не поймет, что такое Аушвиц. Я выразился бы точнее, если бы написал: «Когда-нибудь я напишу о жизни и смерти Софи и тем самым попытаюсь показать, что абсолютное зло неистребимо в мире». Феномен Аушвица так и остался необъяснимым.
Самая глубокая мысль, высказанная пока об Аушвице, – не столько утверждение, сколько ответ вопросом на вопрос. Вопрос: «Скажи мне, где в Аушвице был Бог?» И ответ: «А где был человек?»
Вторая строчка, которую я спас от небытия, может показаться несколько поверхностной, но я все же сохранил ее. «Пусть любовь твоя распространится на все живое». Слова эти в определенном смысле сильно отзывают наставлением. Тем не менее, соединенные в одной фразе, они обладают поразительной красотой…»
Что же может спасти прошедшую через ад Аушвица и потерю детей девушку? Стайрон как будто дает такой ответ: любовь. Но не спешите ему верить. Это еще один стереотип, который разрушает автор. Любовь не спасет ни жертву Холокоста Софи, ни наркомана-шизофреника Натана. Почему? Потому что здесь она базируется на слабых началах: созависимости, порочности, отчаянии. Любовь расцветает, когда это любовь равных, когда царит взаимопонимание, когда одному не приходится скрывать свое прошлое от другого, а тот может понять и принять самые сокровенные тайны первого. Трагическое польское прошлое Софи ставит ее перед непростым выбором: или всегда говорить правду, не скрывая всех обстоятельств, и тем самым примерять на себя образ отчаявшейся жертвы, или скрывать все до конца, пытаясь начать жизнь заново, но тогда в каждые отношения будет проникать ложь.
«– Она научила меня любить музыку так, точно это ее изобретение, точно раньше я понятия не имел о музыке. Одеваться научила меня тоже Софи, да и многому другому… – Он умолк, и глаза его, устремленные вдаль, засветились. – Почти всему. Умению жить! Господи, ну не фантастическая женщина? – В его голосе звучало даже чрезмерное преклонение, какое порою вызывают высшие достижения искусства, однако, когда я пробормотал еле слышно: «Да уж, должен сказать», Натану и отдаленно не могло прийти в голову, какая безысходная ревность обуревает меня».
Единственное, что терапевтически действует на Софи, это ее исповеди перед Стинго. Эти разговоры позволяют ей высказаться, но при этом не портить отношения с Натаном, к которому она сильно привязана. Но эта терапия запаздывает, потому что оба любовника обречены, поскольку Натан в своей страстной жажде справедливости все больше расшатывает психологическое состояние впадающей в депрессию и начинающей спиваться Софи:
«Шенталь стопроцентно прав: это же чистой воды сентиментальный бред, присущий иудейско-христианской этике, будто самоубийство – моральный грех; да после Третьего рейха самоубийство становится законным выбором для любого разумного человеческого существа на земле…»
Несколько слов о стилистических приемах Уильяма Стайрона.
Рассказ в романе ведется от лица Стинго. Он главный наблюдатель и главный исповедник, как Натана, так и Софи. В каждой главе повествование разделяется на два времени и места: современность (Нью-Йорк, 1947 год) и военное время (оккупированная Польша начала 1940-х). В романе много диалогов, и основные идеи раскрываются через них. Сюжет идет по спирали в прошлое, все больше приоткрывая страшные тайны, заставляющие посмотреть на главных героев под новым углом.
Стайрон использует долгие описания, подробную детализацию, и рассказывает историю медленно. Кому-то этот темп может показаться слишком неспешным, буквально тягучим, а кому-то идеально подходящим для хорошо переданной удушающей летней атмосферы большого города, которая служит отличным фоном для страстных и ревнивых отношений между Софи и Натаном.
Писатель использует много выражений на иврите, немецком и польском языках. Более того, Софи, как полька, плохо знающая английский, но хорошо немецкий, говорит на английском с заметным акцентом, особенно, когда волнуется. Все это придает определенный колорит и передает взаимное проникновение культур, как в самих США, так и в Европе во время войны.
Значительное место занимает в романе музыка, поскольку именно она объединяющее всех троих главных героев хобби. Читатели могут дополнить атмосферу романа, реально ставя те или иные композиции (в основном это классика) фоном при чтении. Музыка — это еще одно терапевтическое средство, за счет которого Софи пыталась восстановиться.
«Не одну минуту просидела так Софи, застыв, слушая, улыбаясь, словно зачарованная, возвращая себе, казалось, невозвратимое, и горе ее постепенно начало таять. Затем музыка кончилась, и Софи, тщательно записав название произведения, объявленное диктором, подошла к окну и подняла жалюзи. Глядя на бейсбольную площадку на краю парка, она поймала себя на мысли о том, сумеет ли когда-нибудь накопить денег, чтобы купить патефон и пластинку с Sinfonia Concertante, и тут поняла: раз у нее появилась такая мысль, значит, она выбирается из мрака».
Наконец, самая заметная отличительная черта романа, за которую он подвергался цензуре в разных странах – это обилие откровенных сцен. Эротизмом проникнуто здесь все, но этот эротизм болезненный. Секс и смерть - два слова на «С». Чем ближе ко второй, тем ярче первый... Это хорошо отражено как в отношениях Софи и Натана, так и в попытках ее соблазнить Рудольфа Хесса. Не поэтому ли пара после ссор с удовольствием переживает множество «маленьких смертей»?
«Кроме того, я чувствовал, что под здоровым загаром таится бледность не вполне оправившегося после страшной болезни человека. Но все это отнюдь не уменьшало поразительного налета сексуальности, которую, по крайней мере в тот момент, она источала, небрежно и одновременно нарочито двигая бедрами и своим поистине роскошным задом. Несмотря на пережитый голод, зад ее походил на фантастическую, безупречной формы грушу, премированную на выставке; он так зазывно колыхался и, обозреваемый под таким углом, настолько взволновал меня, что я мысленно пообещал сиротским домам пресвитерианской церкви в Виргинии четверть моих будущих писательских доходов, если мне дано будет на краткий миг – хватило бы и тридцати секунд – подержать в моих молитвенно раскрытых ладонях его обнаженную плоть».
К слову, в этом советском издании 1991 года мной также обнаружен вырезанный цензурой большой эротический кусок про сон Стинго, в котором, помимо прочего, упоминается мастурбация и гомосексуализм. Вернули ли его в современные издания – не знаю. Правда, стоит сказать, что фрагмент действительно не имеет большого значения для общей темы и всей истории.
Так может ли художественный роман должным образом передать ужасы Холокоста и имеет ли право на это американец, с его «несвойственной для выбранной темы биографией»? Может, отвечает «Выбором Софи» Уильям Стайрон!
В романе смешалось все: трагедия и комедия, наркомания и страстная любовь, ненависть к определенным народам и ощущение бессилия перед своей судьбой, беззаботная дружба и уничтожающая ревность, концентрационные лагеря и творческие поиски молодого автора. Стайрон как бы говорит нам о том, что в каждый отдельный день в мире возможно сосуществование самых добрых, самых отвратительных и самых заурядных вещей. В этом одно из главных несовершенств нашего мира, заставляющих задуматься об этике и морали, о человеке, как мере ВСЕХ этих вещей, причем иногда - ОДНОМ И ТОМ ЖЕ человеке.
Кажется, что Софи поэтапно совершает несколько роковых выборов: отказывается примкнуть к подполью, но все равно попадается при облаве на членов Армии Крайовой, спасает от газовой камеры сына, жертвуя дочкой, но все равно теряет его след в Освенциме, выбирает оставаться с Натаном несмотря на все его заскоки и зависимости, но он все равно регулярно ее бросает и даже избивает, не веря, что она спаслась из концлагеря «просто так», наконец, она выбирает добровольно покинуть этот мир вместе с возлюбленным, вместо того, чтобы уехать со Стинго на Юг и начать новую жизнь, но…
...Но выбора на самом деле у Софи никогда и не было. Вся ее жизнь, это те самые катастрофические «обстоятельства непреодолимой силы». В благополучном мире случайностям трудно довести человека до позора и могилы, но в мире больном, зараженном вирусами расизма, геноцида, безответственности, неравенства и бескомпромиссных обвинений – это плевое дело. Что можно противопоставить такому существованию, где нет морали, закона и Бога? Может «несуществование»? Это и сделала через несколько лет Софи, вскрыв ампулу цианида вместе с Натаном. Но можно ли сказать, что это ЕЕ выбор и что этот выбор не был ей навязан?
Роман Стайрона интересен тем, что после прочтения трудно сделать какой-то однозначный вывод, вывести общую мораль. Он поднимает целую группу сложных, и главное неудобных вопросов, на которые нет простых ответов. Но я подумал, как интересно все переосмысляется, если в одну из ключевых фраз романа добавить две частицы «не»:
Вопрос: «Скажи мне, где в Аушвице НЕ был Бог?»
И ответ: «А где НЕ был человек?»
Ужас…
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Неплохо оформленное издание прозы в несерийном исполнении.
Формат стандартный (130x205 мм), твердый переплет, без суперобложки, 717 страниц, с иллюстрациями.
Достоинства издания: хорошее качество печати; твердый переплет; белая бумага; странные, но прекрасные иллюстрации Ю. Цветаева; предисловие Г. Злобина.
Недостатки издания: не обнаружено.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Отличный пример остросоциальной американской прозы, поднимающей философские и общечеловеческие вопросы о морали, вине, ответственности и жизни. Автору удалось достоверно отобразить сложные взаимоотношения двух надломленных обстоятельствами людей.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кого интересуют сложные художественные произведения по истории ХХ века и теме Холокоста в частности.
ТЕГИ: Художественная проза, драма, США, Польша, Холокост, Вторая мировая война, геноцид, концлагерь, Аушвиц, Освенцим, история, отношения, память, выбор, мораль.
ВИДЕО В ТЕМУ: Очевидной рекомендацией тут должна послужить экранизация Алана Пакулы 1982 года. Но! Так как важное место в романе занимает антисемитизм в Польше 1930-1940-х, предлагаю посмотреть девятичасовую документалку Клода Ланзманна «Шоа» (1985), где о Холокосте расскажут как бывшие узники концлагерей, так и простые жители, жившие возле них в те годы.
https://www.youtube.com/watch?v=esv-XbpRpBQ
Трудно в это поверить, но выбор, кого из двух детей спасти, может быть обличен в комедию. Короткометражка «Любимчики» Ника Рассела с фестиваля «MANHATTAN SHORT 2024» как раз об этом. Поищите ее на сайте фестиваля.
https://www.manhattanshort.com/finalists/2024/favourites/favourites.html
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":