Тамара Эйдельман «Право на жизнь. История смертной казни» - рецензия П. Можейко (ч. 2 из 2)
ОБЗОРЫ КНИГ (много non-fiction)·1 Mar 2024
НАЗВАНИЕ: Право на жизнь. История смертной казни
АВТОР: Тамара Эйдельман
ISBN: 978-5-00139-585-0
ГОД ИЗДАНИЯ: 2022
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Альпина нон-фикшн»
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ (часть 2 из 2)НАЧАЛО РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-357-1
Германия в ХХ веке. Время Гитлера и его хитрая подмена понятий.
«Законодательство Веймарской республики хоть и предусматривало смертную казнь, но оставалось довольно мягким. Естественно, все изменилось после прихода к власти национал-социалистов, сделавших смертную казнь чем-то абсолютно обыденным и «естественным». И речь в данном случае даже не о газовых камерах, сожженных белорусских деревнях или массовых расстрелах на оккупированных территориях. Прежде чем начались ужасы холокоста и другие нацистские зверства, была проведена менее заметная, но все равно ужасающая идеологическая и юридическая работа, направленная на достижение той же цели, которую мы уже видели в итальянском и советском вариантах: ценность человеческой личности должна была быть превращена в ничто по сравнению с великим значением государства. <…> На следующий же день после поджога Рейхстага – 28 февраля 1933 года – был принят закон, отменявший все гражданские права, которые гарантировала Веймарская конституция. Что характерно, закон назывался «О защите народа и государства». Так произошло символическое смещение правовых акцентов – с защиты каждого отдельного человека на защиту коллектива, группы, власти».
Испания в ХХ веке. Гражданская война и Франко.
«В Испании традиция отсутствия смертной казни была совсем слабенькой – здесь в течение многих веков казнили много, мучительно и любили делать из этого яркое представление. Испания не участвовала в Первой мировой войне и, казалось бы, должна была избежать многих моральных и политических последствий, подтолкнувших другие страны к культу насилия в целом и ко все большему использованию смертной казни, в частности. Но чего-чего, а насилия в Испании ХХ века было предостаточно.
Уже первые десятилетия нового века ознаменовались тем, что Энтони Бивор называет «тревожными годами», – бунтами городских бедняков и их жестоким подавлением, ужасающей по своей грязи и жестокости колониальной войной. В 1917 году солдатские объединения, «хунты обороны», потребовали улучшения условий службы, это спровоцировало политический кризис, премьер-министр распустил парламент. «3 августа началась стачка в Мадриде, Барселоне, Бильбао, Сарагосе, Овьедо, в шахтерских районах Астурии и Андалусии. Но хунты обороны не только отказались поддержать революцию – их члены приняли участие в подавлении забастовок. 72 человека погибли, 156 человек были ранены, 2 тысячи арестованы. В Астурии, где забастовка затянулась на месяц, генерал Рикардо Бургете и молодой майор Африканского корпуса Франсиско Франко возглавили репрессии, не гнушаясь пыток». В этом эпизоде, не слишком заметном на фоне последующих бурь, хорошо видны все составляющие будущей волны насилия. <…> После победы республиканцев на выборах 1931 года и отречения короля Альфонсо XIII насилие быстро выплеснулось наружу в городах и особенно в сельской местности, где социальное напряжение было крайне велико. <…> На этом фоне отмена смертной казни, произошедшая в 1932 году, не могла быть долгой – и уже в 1934 году высшая мера вновь появилась в законодательстве в качестве наказания за терроризм. Разразившаяся в 1936 году гражданская война с ее жестокостью и огромным количеством жертв с обеих сторон, безусловно, могла сыграть для Испании ту же разрушительную роль, какую сыграла Первая мировая для Италии и Германии или революционное движение в сочетании с Первой мировой и затем гражданской войной для России. <…>
Республиканцы расстреливали ради победы коммунизма/социализма/анархизма, франкисты – «ради Испании», которую следовало очистить от либерализма, коммунизма, масонства, идей Просвещения и других страшных, по мнению генерала Франко, напастей, терзавших страну. <…> Во всех странах, о которых речь шла выше, после падения диктаторских режимов смертная казнь была упразднена».
Смерть в Японии. Виды самоубийств:
«Григорий Чхартишвили выделяет в японской культуре несколько типов самоубийств – не просто приемлемых, но вызывающих уважение, а иногда и восхищение. Прежде всего это самопожертвование в бою, которое совершали средневековые самураи и камикадзе времен Второй мировой войны. Есть еще и «дзюнси» – смерть вослед, когда самурай, слуга, министр, придворный следует в мир иной за своим господином. «Инсэки-дзисацу» – самоубийство, совершаемое, чтобы смыть позор, когда человек считает себя виновным в некоем проступке – иногда серьезном, а иногда, с нашей точки зрения, мелком. «Канси» – смерть по убеждению – совершается для того, чтобы доказать свою правоту, опозорить оппонента, привлечь внимание к его преступлениям, отреагировать на супружескую измену. «Синдзю» – единство сердец – совместное самоубийство влюбленных или родителей с детьми, которые столкнулись с некими непреодолимыми обстоятельствами и решают вместе уйти из жизни».
Смертная казнь в Японии в ХХ веке:
«Согласно японскому уголовному кодексу, принятому еще в 1907 году, множество преступлений по-прежнему должны караться смертью. Это, конечно же, шпионаж и другие действия против государства, поджог – как домов, так и поездов, трамваев (?!), кораблей, захват поезда или корабля, сопряженный с гибелью людей (терроризм?), отравление питьевой воды, убийство, разбой в сочетании с убийством и изнасилование в сочетании с убийством. В принципе, список этот не так уж велик, однако здесь продолжают казнить – и достаточно много, причем при мощной общественной поддержке. Мало того, Япония подписала Конвенцию о правах ребенка, которая запрещает применение смертной казни к людям моложе 18 лет. Но, согласно японским законам, человек достигает совершеннолетия в 20 лет, что создает некую моральную дилемму».
Смертная казнь в Китае:
«Масштабы применения смертной казни в сегодняшнем Китае огромны – точное их количество не известно, но правозащитники предполагают, что речь идет о тысячах ежегодно приводимых в исполнение приговоров. По данным американского правозащитного фонда «Дуй Хуа», пытающегося помогать заключенным в Китае, «в 2013 году в Китае было казнено примерно 2400 человек – больше, чем во всем остальном мире». <…> В тщательно продуманном и хорошо разработанном китайском законодательстве в разные времена количество преступлений, караемых смертной казнью, не было одинаковым – так, в эпоху «сражающихся царств» (V–III вв. до н. э.) казнь предусматривалась за 200 видов нарушения закона. Надо сказать, что это вполне сопоставимо с 223 статьями британского «Кровавого кодекса», предусматривавшими смертные приговоры, но только не до нашей эры, а в начале XIX века. Далее довольно долго это количество колебалось в районе 300, а вот к началу ХХ века, во время правления династии Цин, когда многие страны уже, наоборот, вступили на путь смягчения наказаний, достигло невероятной цифры – 800! Но, наверное, причины сохранения смертной казни в сегодняшнем Китае стоит поискать не только в законах древних государей. Коллективистский менталитет китайского общества – то, на что постоянно обращают внимание сторонники «особого пути» конфуцианской цивилизации, подчеркивающие, что Китай – или Сингапур, или другие азиатские государства – не нуждается в защите прав отдельной личности, так как здесь сложилась совершенно иная традиция. <…>
С одной стороны, можно отметить, что в Китае во все времена преступления против родителей наказывались с крайней жестокостью – именно потому, что они вступали в резкое противоречие с конфуцианскими ценностями. Даже сегодня в КНР существует особый закон «О защите прав и интересов пожилых людей», который запрещает их «дискриминацию, унижение, истязание или оставление», несмотря на то что эти же преступления по отношению к другим группам населения тоже запрещены. Однако забота о пожилых имеет особое значение в конфуцианстве, и законодатели особо оговаривают их права. Помимо всего прочего, в законе прописана обязанность более молодых членов семьи «часто навещать или передавать приветы пожилым людям» <…>
По некоторым данным, в первые годы существования Китайской Народной Республики в целом было репрессировано более 4 млн «контрреволюционеров». Не осталась вне обострявшейся борьбы и сама правящая партия. Уже в 1951 году Мао принял решение провести проверку и перерегистрацию членов КПК, что вылилось в ее новую «чистку» от «чуждых» элементов. К 1953 году из партии было «вычищено» 10 процентов ее состава».
Необычная практике в Китае:
«Удивительно – в Китае существует «отложенная смертная казнь»: вынося такой приговор, судья не отправляет заключенного в камеру смертника. Приговоренного… отправляют на свободу, правда жестко контролируя при этом его жизнь. Ему дается два года на исправление – он должен все это время работать, не употреблять алкоголь и, естественно, не совершать новых преступлений. В случае выполнения этого условия через два года казнь заменяют пожизненным заключением. Это странное правило вызывает много нареканий: с одной стороны, правозащитники говорят о том, под каким страшным моральным давлением находится человек все эти два года, чтó он ощущает, когда его на короткое время возвращают в нормальную жизнь, а затем навсегда бросают в тюрьму. С другой стороны, вызывает сомнение, оправданно ли выпускать на свободу человека, совершившего тяжкое преступление. Впрочем, если оно заключалось в том, что он портил электропровода или проводил несанкционированные раскопки, угроза обществу может быть не такой уж большой».
Смертная казнь в США:
«Ярким исключением, постоянно всплывающим в спорах вокруг смертной казни, выступают Соединенные Штаты. Упорное сохранение и регулярное применение высшей меры наказания (на сегодняшний день в 28 штатах), казалось бы, опровергает все, что было написано выше. Когда в ХХ веке людей казнили в фашистских или коммунистических странах, это можно было объяснить пренебрежением к человеку. Но США – одна из первых демократий в истории последних веков, страна, где уже в первые десятилетия существования государства был принят великий «Билль о правах» – десять поправок к Конституции, внесенные как раз для того, чтобы обеспечить безопасность отдельного человека, дать ему возможность что-то противопоставить давлению со стороны государства. Как же получилось, что в тот исторический момент, когда самые развитые демократические страны последовательно идут по пути смягчения наказаний и отмены смертной казни, здесь ее упорно сохраняют? <…> В XIX веке в США, как и во всех развитых странах, распространилось движение за отмену смертной казни. В 1846 году в штате Мичиган смертные приговоры оставили только за государственную измену, позже Род-Айленд и Висконсин отменили смертную казнь вовсе. В Теннесси и Алабаме ввели вынесение смертных приговоров по усмотрению суда, что уже было шагом вперед, так как до этого по «смертным» статьям приговор к высшей мере выносился автоматически. С 1907 по 1917 год шесть штатов полностью отменили смертную казнь, а еще три оставили ее только за преступления, связанные с государственной изменой, и за убийство представителя власти. А дальше начинается бурная история ХХ века. <…>
В тяжелые для США 1930-е годы казнили больше, чем в какой-либо другой период американской истории, – в среднем в год выносилось около 167 смертных приговоров. Дальше Соединенные Штаты, казалось бы, двинулись по тому же пути, что и большинство европейских стран: количество смертных приговоров начало снижаться. В военные и послевоенные 1940-е казнили 1289 человек, в спокойные 1950-е – 715 и даже в бурный период с 1960 по 1976 год – «всего» 191. А потом что-то изменилось. <…>
Так же, как в Китае борются между собой принципы «ли» и «фа» – идеи конфуцианцев и легистов, в Соединенных Штатах демократические принципы, представления о ценности прав человека и значимости отдельной личности, безусловно постоянно присутствующие в американской истории, юридической теории и практике, развиваются параллельно с сильными представлениями о примате коллективных ценностей. Пуританская убежденность в значимости общины и необходимости ее защиты любыми средствами, вера в необходимость суровых наказаний для каждого, кто демонстрирует излишний индивидуализм, проявляются на многих крутых поворотах американской истории».
Про милосердие.
«Сочетание справедливости и милосердия воспевалось на разные лады в разных странах и культурах, и, хотя государям регулярно напоминали об их обязанности карать зло (чем, впрочем, они так же регулярно и занимались), действия любой государственной машины в какой-то момент останавливались – или приостанавливались – из-за того, что невозможно было обойтись без милосердия. Как говорит героиня шекспировской «Меры за меру»:
Поверьте мне,
Что никакие атрибуты сильных –
Царю – корона, меч – наместнику,
Жезл – маршалу и мантия – судье –
Не могут им придать такого блеска,
Как милосердье!
В этих словах сформулирована важная мысль, которая в разные времена по-разному, но все же постоянно возникала в связи с вопросом милосердия, – о совершенно особом положении помилования в рамках юридической системы. С точки зрения шекспировской Изабеллы, милосердие важнее, чем корона, меч, жезл, мантия, – оно превосходит все атрибуты исполнительной и судебной власти. Но ведь милосердие находится вне юридических понятий. Иногда формы его проявления диктовались обычаем, иногда законом, но все равно удивительно, как параллельно с укреплением государства и разработкой все более разветвленных законов, с появлением все новых способов казнить и мучить людей возникали, развивались, видоизменялись самые разнообразные способы спасения их от казни, сохранения им жизни».
Кто обладает правом на милосердие?
«Правом на милосердие был наделен народ, и это понятно: если пролитая кровь оскверняет всю общину, то община же может запретить ее проливать. Всю республиканскую эпоху в Риме миловали комиции – народные собрания – или сенат. И только когда императоры получили власть в свои руки – и, кстати, объявили ее священной, а свою персону божественной, миловать начали они. В Средние века правом на помилование обладали монархи – не случайно во время коронации британских королей перед ними несут три меча: меч Земной справедливости, меч Духовной справедливости – как символы того, что король обладает светским и божественным правом преследовать преступников, – но также и третий меч, с затупленным концом, – меч Милосердия. В более позднее время регулярно возникали споры о том, кто имеет право на помилование – монарх или представители народа? Президент или парламент? За что можно миловать, а за что нельзя? <…> Право государя на помилование, которым короли пользовались для укрепления своего престижа, всегда вызывало подозрение в том, что это просто манипуляция общественным мнением».
Отголоски ритуала помилования:
«Помилования отдельного человека или целых категорий людей происходили и происходят регулярно – их объявляют в честь дня рождения монарха или появления наследника, во время религиозных праздников и в честь годовщины великих свершений. Вспомним, почему Пилат вынужден был «умыть руки»: на праздник Пасхи в Иерусалиме полагалось помиловать одного из приговоренных к казни преступников. Когда молодой Пушкин пишет: «На волю птичку выпускаю // При светлом празднике весны», то здесь в уже сильно преображенном виде проявляется все то же стремление к милосердию. И даже когда сегодня перед Днем благодарения американский президент дарует жизнь одной отдельно взятой индейке, это может показаться циничной игрой на фоне тех миллионов индеек, которые благополучно отправляются в духовки по всей стране, однако такое действие, безусловно, несет символический смысл».
Рационально ли помилование?
«Как ни странно, многие мыслители эпохи Просвещения считали помилование ненужным и даже вредным. Ведь в нем проявлялся тот самый королевский деспотизм, против которого они выступали, нарушался принцип разделения властей – в общем, рациональному устроению власти наносился ущерб. Чезаре Беккариа, который одним из первых выступил против смертной казни, считал, что помилование постепенно должно отмереть. Почему? Потому что наказания должны стать более мягкими и соответствующими преступлению, и тогда миловать никого не придется – воздаяние будет человечным, но справедливым: «По мере смягчения наказаний милосердие и прощение становятся менее необходимыми. Счастлива нация, в которой они считаются вредными!»
Английский философ-моралист Иеремия Бентам, полагавший, что общество должно добиваться наибольшего счастья наибольшего числа индивидуумов и неоднократно выступавший за смягчение наказаний и отмену пыток, при этом утверждал, что восхвалять милосердие государя – все равно что восхвалять хирурга, который позволяет пациенту погибнуть, потому что не отрезает у него ногу, охваченную гангреной.
В представлении Канта излишне суровое и излишне мягкое наказание в равной мере нарушали принцип справедливости. <…>
Даже сегодня, когда понятие помилования прописано в законодательстве многих стран, нормы права определяют, кто имеет право даровать его и как должна проходить эта процедура, но не вопрос о том, за что можно, а за что нельзя миловать. Это должен решить сам милующий».
Христианство и смертная казнь:
«Христианская церковь, которая, казалось бы, должна была идти во главе противников лишения жизни, столетиями считала естественным делом казнить еретиков. Правда, различные ухищрения позволяли ей будто бы сохранять приверженность делу милосердия: терзая еретиков, церковники спасали их души, а значит, добиваясь от них раскаяния, обеспечивали им вечную жизнь. Инквизиция обычно передавала осужденных для совершения казни светской власти, странным, перевернутым образом воспроизводя действия еврейского синедриона, имевшего право помиловать одного из тех преступников, которым римский прокуратор выносил смертные приговоры. А сожжение еретиков на костре вроде бы не означало греховного пролития крови, и по этой же причине средневековые епископы, которые одновременно являлись владельцами феодов, а значит, должны были нести военную службу, отправлялись на войну, вооруженные не мечами, а палицами…»
Некоторые доводы и выступления против смертной казни.
Взгляд философов на смертную казнь:
«Жак Деррида, анализируя взгляды философов (в том числе Гегеля, Канта и многих других), считавших казнь пусть неприятной, но необходимой мерой, лекарством, может быть горьким, но спасительным, формулирует основу их мыслей следующим образом: без смертной казни «не было бы закона. Сама идея закона предполагает, что существует нечто, обладающее большей ценностью, чем жизнь, а значит, жизнь как таковая не обязательно должна быть священной, она может быть принесена в жертву ради сохранения закона».
Доводы Чезаре Беккариа:
«В 1764 году Беккариа, итальянский аристократ, выпустил книгу «О преступлениях и наказаниях» – кстати, исследователи уже давно заметили перекличку этого названия с другой книгой, написанной столетием позже, – Достоевский явно хотел напомнить о труде итальянца. <…> Он призывал к отмене пыток, которые в те времена считались само собой разумеющимися:
«Никто не может быть назван преступником до вынесения приговора суда. Общество также не может лишить его своей защиты до тех пор, пока не принято решение о том, что он нарушил условия, которые ему эту защиту гарантировали. Таким образом, какое другое право, кроме права силы, наделяет судью властью наказывать гражданина до того, как установлен факт его виновности или невиновности? Не нова следующая дилемма: доказано преступление или нет. Если доказано, то оно подлежит наказанию исключительно в соответствии с законом, и пытки излишни, так как признание обвиняемого уже не требуется. В случае, если нет твердой уверенности в том, что преступление совершено, нельзя подвергать пытке невиновного, ибо, согласно закону, таковым считается человек, преступления которого не доказаны».
И, наконец, Беккариа подробно доказывает ненужность смертной казни:
«Что это за право, присвоенное людьми, зверски убивать себе подобных? …как в таком случае примирить этот принцип с другим, запрещающим человеку лишать себя жизни? …смертная казнь не является правом и не может быть таковым. Это – война государства с гражданином в тех случаях, когда оно считает полезным и необходимым лишить его жизни». <…>
Беккариа одному из первых пришло в голову, что преступника можно отправить на каторгу. Вряд ли сегодня каторжные работы покажутся нам таким уж гуманным видом наказания, но по сравнению со смертной казнью они сразу начинают выглядеть лучше. <…> Призыв разнесся по всему миру с невероятной силой. Книгу Беккариа сразу же перевели на многие европейские языки, ее читали, ею восхищались».
Виктор Гюго и его идеи:
«Обо всех мыслителях, выступавших в XIX веке за отмену смертной казни, рассказать невозможно, но нельзя не вспомнить человека, чьи идеи Жак Деррида назвал самым ярким и абсолютным выражением аболиционизма, – Виктора Гюго. С английскими квакерами, чьи убеждения в целом были ему не близки, Гюго роднила одна невероятно важная черта: его книги всегда полны любви и сочувствия ко всем, абсолютно всем людям, и этой же любовью он руководствовался в общественной жизни. <…> «Восемнадцатый век – и в этом состоит часть его славы – упразднил пытки; девятнадцатый век упразднит смертную казнь!»
Но не таков был великий писатель, чтобы просто апеллировать к эмоциям. Доведя своих слушателей до невероятного возбуждения, он приводит несколько важных доводов, которые тоже неоднократно будут возникать в последующих спорах. «Введение к вашей конституции вы начинаете словами: "Перед лицом бога", и тут же хотите отнять у этого бога то право, которое принадлежит ему одному, – право даровать жизнь и смерть». Этот довод будут вслед за Гюго повторять и религиозные, и неверующие люди – как можно отнимать у человека то, что не ты ему дал, как можно лишать его того, что было провозглашено неотъемлемым, естественным правом, данным от природы, тем, что невозможно отнять, – права на жизнь? После этого Гюго четко и ясно сформулировал важнейшую для него мысль: «Есть три вещи, подвластные богу, а не человеку: безвозвратное, непоправимое, нерасторжимое. Горе человеку, если он вводит их в свои законы!» Аргумент о непоправимости смертного приговора, о возможности судебной ошибки, которая будет стоить подсудимому жизни, пожалуй, самый сильный из всех доводов против смертной казни. За 100 лет до Гюго, в 1769 году, знаменитый английский юрист Уильям Блэкстон сформулировал мысль: «Закон исходит из того, что лучше позволить десяти виновным избежать наказания, чем обвинить одного невиновного». <…>
Гюго доводит эту мысль до мучительного логического завершения: нельзя наказывать невиновного, но, помимо этого, никого нельзя наказывать безвозвратно, непоправимо и нерасторжимо. Эти понятия убивают закон. «Рано или поздно общество согнется под их тяжестью, они нарушают необходимое равновесие между правами и законами, они делают человеческое правосудие несоразмерным, и вот что происходит в результате – подумайте об этом, господа, – совесть в ужасе отступает перед законом».
Владимир Короленко о «бытовом» характере смертной казни:
«В 1910 году, когда военно-полевые суды, введенные Столыпиным, уже остались в прошлом, но военные суды продолжали выносить смертные приговоры, Владимир Короленко, хороший писатель и замечательный человек, всю жизнь заступавшийся за униженных и оскорбленных, написал статью «Бытовое явление» – о синдроме, возникающем в стране, где казнь становится чем-то привычным. Рассказав об условиях содержания смертников, их «буднях», их попытках самоубийства, о последних письмах после утверждения приговора, он пишет:
«Это было в половине восьмидесятых годов. Россия, в которой казнь давно якобы отменена законом, в это время пережила все-таки немало казней, даже над женщинами. Но бытовым явлением казнь еще все-таки не была. Она совершалась всенародно и носила характер мрачного «смертного парада». Момент расставания с жизнью, хотя бы и преступников, признавался еще чем-то торжественным и священным. Чурин на глазах тысячной толпы прощается с севером и югом, западом и востоком, прощается с товарищами, за которых отдал свою жизнь. Священник дрожит, прокурор закрывает лицо бумагой, в «страшном крике» командующего чувствуется содрогание человеческого сердца, доктор подходит к столбам весь в слезах. Над всем витает сознание торжественности, живое ощущение ужаса и ответственности. В наши времена казнь вульгаризировалась. С нее сорваны все торжественные покровы. Да и могли ли они уцелеть, когда суды выносят сразу по тридцать смертных приговоров, когда казнь назначается «за нападение, сопровождавшееся только похищением четырех рублей, пары башмаков и колец», как это было совсем недавно в Севастополе, или «за ограбление пятнадцати рублей без всяких убийств или даже поранений», как это случилось в прошлом году в Уфе. Таких примеров можно было бы привести десятки».
Непростые ситуации, касающиеся смертных приговоров.
Казус маршала Филиппа Петена:
«Прошло уже больше полувека, а политики, историки, военные не перестают спорить: как к нему относиться? Как к великому герою, спасшему Францию под Верденом? Как к гнусному тирану и приспешнику фашистов? Кто-то говорит, что надо разделять «двух Петенов» и по-разному их оценивать. Кто-то считает, что это невозможно и Петен-преступник заслонил все свои предыдущие достижения. Его тело выкрадывали из могилы, находящейся рядом с местом его заточения, – чтобы захоронить в Вердене или в Париже. Тело нашли, вернули на место, могилу залили бетоном – но за прошедшие десятилетия главы Франции несколько раз возлагали на нее цветы, что всегда вызывало взрыв противоречивых эмоций.
Казус ирландских повстанцев:
«В XVI веке ирландский парламент признал короля Генриха VIII правителем Ирландии, но это было только начало. В Англии победила Реформация – сначала умеренная, но в середине XVII века в результате гражданских войн власть оказалась в руках радикальных кальвинистов. Ирландия же осталась католической – конфессиональные различия в течение следующих столетий будут определять очень многое в развитии англо-ирландских отношений. <…>
В начале 1980-х история ирландского терроризма пополнилась новыми мучениками. Террористы, отправленные в Белфасте в тюрьму, но не признанные политическими заключенными, стали бороться за свои права. Обычные заключенные, в отличие от политических, должны были ходить в тюремной форме, и в знак протеста против того, что их особый статус не был признан властями, бойцы Ирландской революционной армии сидели в своих камерах голыми, завернувшись в одеяла. Они отказывались выходить на тюремные работы, отказывались идти в душевые, где их избивали надзиратели, и вымазывали стены своих камер экскрементами.
А потом 27-летний Бобби Сэндс решил начать голодовку – и его поддержали еще несколько человек. Воля несгибаемых террористов столкнулась с волей «железной леди» Маргарет Тэтчер, отказавшейся идти на уступки. Бобби Сэндс, которого за время протестов успели уже выбрать в парламент, умер на 66-й день голодовки, затем скончались еще девять заключенных. Голодная смерть страшна: люди слепнут, у них постепенно отказывают различные функции организма. Участники голодного протеста были террористами, готовили покушения и бросали бомбы. Теперь они стали мучениками. Стены в католических кварталах Белфаста до сих пор покрыты граффити с их портретами, про Бобби Сэндса Стив Маккуин снял фильм «Голод», книги Сэндса продаются в каждом книжном магазине Ирландии».
Казус Андрея Чикатило:
«История Андрея Чикатило – самого знаменитого серийного убийцы в нашей стране – вызывает ужас, отвращение, гадливость, что угодно, только не желание защищать его. Петен, Лаваль, Бразильяк и другие коллаборационисты считали, что их преступные действия шли на благо Франции. Ирландские террористы думали, что их выступления приблизят независимость Ирландии. Это не отменяет того, что и те и другие совершали преступления, но, по крайней мере, дает возможность видеть в них людей – отвратительных или просто запутавшихся, выбравших неверные способы борьбы, – но людей. В случае с Чикатило перед нами абсолютное зло – жуткое, страшное, ничем не искупаемое. И зло, невероятное по своим масштабам, – сексуальных насильников и маньяков, к сожалению, много по всему миру, но Чикатило действовал с кошмарной жестокостью в течение как минимум 12 лет, и кто знает, может быть, среди его преступлений были и те, следов которых следствие не нашло. <…>
Чикатило был вменяем, то есть он осознавал смысл того, что делал, вред, который приносил. Здесь сразу возникает много вопросов. У меня – прежде всего один, дилетантский, непрофессиональный, но все-таки… Он явно осознавал то, что делал, потому что прятался, скрывал следы преступлений, организовывал их. Он был вменяемым, но значит ли это, что он был нормальным человеком? «Некросадизм и каннибализм» – это все-таки не просто пристрастие к жестким формам секса, можно ли назвать некрофила и людоеда нормальным человеком? А если нельзя, то можно ли его приговаривать к смертной казни? Мысль о том, что душевнобольных нельзя казнить, далеко не сразу была признана юриспруденцией, и не случайно экспертиза определяет именно «вменяемость». Психические болезни бывают самыми разными, и огромное количество людей, ими болеющих, вполне безопасны и для себя, и для общества, именно потому, что они вменяемы и контролируют себя. Но некрофил и людоед? Институт Сербского, вернее Центр социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского, в течение многих лет ставил правозащитникам диагноз «вялотекущая шизофрения», так насколько можно доверять диагнозу, вынесенному в данном случае? <…>
Давайте представим себе жизнь и психику человека, у которого раскулачили деда, посадили отца, который слышал о съеденном братике, в детстве видел фашистские зверства, лежал в яме с трупами, шел в школу, ожидая, что там его снова будут бить, просыпался в казарме, чтобы снова и снова отбиваться от насильников… Это дает возможность простить его преступления? Нет. Но, может быть, дает ему право на психологическую помощь? На лечение? На возможность продолжить жизнь, пусть даже в колонии для пожизненно заключенных – где в идеале с ним должны работать психологи и люди, напоминающие сестру Элен Прежан?»
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Качественное издание в традиционном для «АНФ» оформлении.
Формат стандартный (145x215 мм), твердый переплет, без суперобложки, 400 страниц, без иллюстраций.
1 of 3
Достоинства издания: научный консультант (кандидат исторических наук Станислав Мереминский); хорошее качество печати; белая бумага; твердый переплет; наличие колонтитулов; хорошо выделенные заголовки; примечания, разбитые в соответствии с главами.
Недостатки издания: отсутствует предметно-именной указатель; не помешало бы более подробное оглавление (до второго уровня заголовков), чтобы быстрее ориентироваться по книге при перечитке и использовании материалов из нее, очень не хватает тематических иллюстраций.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Интересная книга о страшном явлении, позволяющая более объективно и широко посмотреть на проблему смертной казни.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кто хочет посмотреть на смертную казнь с точки зрения мировой истории и расширить свои знания о ней.
ТЕГИ: Нон-фикшн, науч-поп, история, пытки, казнь, право, закон, наказание, культура, мораль.
ВИДЕО В ТЕМУ: Хотя первое, что приходит на ум, это экранизация кинговской «Зеленой мили», я рекомендую посмотреть трагикомедию «Смертная казнь через повешение» (1968) режиссёра Нагисы Осимы. В этом фильме повешение произошло неудачно, и «казненный» лишь потерял сознание и потерял память. Снова повесить человека, который даже не понимает за что его казнят, невозможно, и теперь надзиратели, врач и священник начинают разыгрывать по ролям сцены совершённых им преступлений, надеясь на возвращение памяти. За общим фарсом скрываются важные этические и правовые вопросы, касающиеся смертной казни.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":