ПРИНОСЯЩИЙ ЖЕРТВУ СТАНОВИТСЯ БОГОМ

Психосферная медиация и человеческое жертвоприношение

«Став божеством, необходимо предложить божеству жертву. Тот, кто сам не является божеством, не может успешно поклоняться божеству». Гандхарва Тантра

«Но вы – род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства призвавшего вас из тьмы в чудный свой свет». Апостол Петр, 1в

«Тот, кто хочет добыть высшее знание и этим самым высшую силу, должен стать богом, и становится им через странствование в мир усопших или через небо». Р. Райтценштайн, 19в

Мирча Элиаде считал, что жертвоприношение не только точно воспроизводит первоначальное жертвоприношение, явленное богом ab origine, в начале времен, но оно и происходит в этот самый мифический изначальный момент; иными словами, любое жертвоприношение повторяет первоначальное жертвоприношение и совпадает с ним во времени.

Все жертвы приносятся в один и тот же мифический момент Начала; благодаря парадоксу ритуала мирское время и длительность прерываются. И это относится ко всем повторениям, ко всем имитациям архетипов; благодаря такой имитации человек переносится в мифическую эпоху, в которой впервые были явлены архетипы. Таким образом, мы обнаруживаем второй аспект первобытной онтологии: по мере того как некоторое действие (или предмет) приобретает определенную реальность, благодаря повторению парадигматических действий, и только благодаря этому, осуществляется неявная отмена мирского времени, длительности, «истории», и тот, кто воспроизводит образцовое действие, переносится таким образом в мифическое время первого явления этого действия-образца («Миф о вечном возвращении»).

То есть приносящий жертву становится богом.

В статье «Зазеркалье» (Острог21) мы упомянули, что успешный переход субъекта из явленного мира в тонкий (и наоборот) возможен лишь при перевоплощении. Плотскому телу недоступен мир энергий и интенций, а психосферному актору без преображения не попасть в наш мир. Наиболее частый способ такого перехода – смерть. В некий период времени плоть и кровь, составляющие «одежду» души, разрушаются, и освобожденное от этих привязок сознание покойного (психический субстрат) воспаряет в психосферу. Можно спорить о том, что происходит с рядовыми душами дальше: попадают ли они в религиозные организации вроде чистилища, рая и ада, сливаются с вселенским сознанием, скучают в отстойнике-накопителе или тусуются в ожидании новых воплощений – нам это сейчас не очень интересно. Речь пойдет о душах нерядовых.

Нас интересуют люди с исключительными способностями к контакту с потусторонним миром, мастера психосферной медиации (ПМ). Чтобы особым образом оттенить их происхождение, эволюцию и работу, мы выбрали источником света именно человеческие жертвоприношения в широком смысле. Освещение нашего предмета с этой стороны позволит и погрузиться довольно глубоко, и вынырнуть на поверхность довольно рано, и миновать бездны смежных сведений, которые иначе просто погребут автора и читателя как снежная лавина. Предпринятое нами сужение русла исследования необходимо, чтоб ускорить его течение, и дабы статья не превратилась в объемистый том.

Первобытные народы нередко пребывают в убеждении, что и сохранность мира, и их собственная безопасность находятся в зависимости от таких боголюдей, воплощений божества. Поэтому они ревностно заботятся о них - но никакая забота и никакие предосторожности не могут оградить богочеловека от старости и смерти. Верующие должны считаться с этой печальной необходимостью и как можно лучше к ней приспосабливаться. Но им угрожает воистину ужасная опасность. Если от жизни богочеловека зависит ход природных явлений, то каких только бедствий не может принести его одряхление, тем более смерть? Существует единственный способ предотвратить эту опасность. При появлении первых признаков упадка сил богочеловека следует предать смерти, перенеся его душу в тело сильного преемника. Преимущества такого образа действий представляются первобытному человеку очевидными. Если богочеловек умрет естественной смертью (на взгляд дикаря), это означает либо то, что душа его добровольно покинула тело и отказывается вернуться, либо что ее изъял демон. Душа в обоих случаях потеряна для верующих, что ставит под угрозу их благоденствие и само существование. Даже если б им удалось поймать душу умирающего бога, когда она выходит из тела через губы или ноздри, и передать ее преемнику, операция не достигла бы своей цели. Дух умирающего от болезни богочеловека, несомненно, покидает его тело на последней стадии дряхлости и бессилия: в таком ослабленном состоянии он и в новой телесной оболочке сможет влачить лишь жалкое существование. Предавая богочеловека смерти, верующие выигрывали в двух отношениях. Во-первых, они перехватывали его душу и передавали подходящему преемнику. Во-вторых, ко времени умерщвления крепость его тела – а вместе с ним и всего окружающего мира – еще не пришла в упадок. Таким образом, убивая богочеловека в расцвете сил и передавая его дух могучему преемнику, первобытный человек предупреждал все опасности (Frazer J.G. The Golden Bough). Здесь мы сильно забежали вперед, а потому сочтем сей абзац предисловием и вернемся к истокам.

Фрейзер своей эволюционистской триадой утверждал продвижение человечества от примитивной магии к более высокому уровню религии, а оттуда к науке, высшему уровню из всех. Мы с этим не согласны. Тысячелетиями люди строили свою жизнь на основе мифоритуальных практик и традиций, бросая большую часть доступного им ресурса на возведение святилищ и храмов, соотнося свои поступки и намерения не с «рациональными» резонами, а с сакральными прецедентами и сигналами из запредельного мира. Непредставимо долгое время любые мысли и действия людей адресовались неким потусторонним силам и уже оттуда «спускались на землю», получая санкцию на «здешнее» существование. Десятки тысяч лет мифоритуальным и магическим практикам люди посвящали основное своё время и жизненные силы, а экзистенциальные основания жизни черпали в сопричастности к запредельному, а не в способах ведения хозяйства, зачастую до минимума сворачивая заботу о посюстороннем бытии (А. Пелипенко, Мифоритуальная система, МРС).

Одним из важнейших ритуалов на заре человечества стало жертвоприношение - главное из разнообразных магических действий с целью компенсации, возмещения ущерба правильному порядку вещей, нарушенному вмешательством человека. Под правильным порядком вещей мы имеем в виду порядок природный. Это попытка заново связать непроизвольно (а в дальнейшем намеренно) разорванную людьми незримую паутину всеобщих психосферных связей. Человек по мере выделения из природы, обособления, своей активностью разрывал эту паутину связей, нарушал изначальный природный порядок, выламывался из него. Он чувствовал свою вину за это, и отсюда родилось жертвоприношение как извинение и раскаяние перед богами, стремление залатать энергетические прорехи сети витальной энергией жертвы.

Нет ни одного народа, у которого не было бы соответствующей традиции, и где бы её поздние, утратившие первоначальное назначение формы не пронизывали собой повседневную бытовую культуру. Практика жертвоприношения для Культуры универсальна, ибо служит первичной формой ПМ. Жертвоприношение – сердцевина магической прагматики, поскольку именно оно определяет ритуальную форму энергообмена между мирами, ибо всякий энергетический посыл «отсюда туда» принимает вид жертвования.

Комплекс вины человека за свою «внеприродность» усиливается по мере развития самости, рефлексивности сознания и ослабления животной интуиции, открывающий наиболее простые пути в психосферу. Не позже, чем к эпохе мустье (поздние неандертальцы) компенсаторный комплекс оформился в серьёзную экзистенциальную проблему. Ответом на нее стали захоронения, наводящие на мысль о ритуальных жертвоприношениях. А. Пелипенко считает, что человеческое жертвоприношение родилось из магии мертвых. Так, известное мустьерское захоронение ребенка из пещеры Тешик-Таш (Узбекистан) ученый счел прообразом широко распространенной впоследствии традиции строительной жертвы (закладка тела в основание строящегося здания).

Погребальная ритуалистика из способа оградить живущих от умерших стала способом магически компенсировать волевое вмешательство человека в предустановленный порядок природной жизни. Затем она переросла в магию жертвы: цикл жизнь – смерть – возрождение был намеренно ускорен умышленным прерыванием жизни человека, еще полного витальной энергии. Смысл жертвы – трансляция энергии в запредельное пространство и получение оттуда ответного импульса. Культура ещё слишком слаба и не обладает своим собственно культурным энергетическим потенциалом. Ей необходима подпитка извне. Пуповина, связующая архаический коллектив с природным универсумом, ещё не разорвана и служит своеобразным каналом энергообмена. Безусловно, жертва должна быть кровно связана с жертвователями, природнение к сакральному за чужой счет немыслимо. Отсюда следует, что человеческое жертвоприношение – наидревнейшее. Таким образом, первичное содержание ответного импульса из психосферы – это простая подпитка, насыщение архаичной популяции витальной энергией для выживания. Получателями этого ответа были все особи, ибо в нижнем и среднем палеолите всеобщая эмпатическая связь (ВЭС) охватывала не только животных, но и людей. В этом плане в племени все были равны.

В верхнем палеолите человек все более отчуждается от природы, одновременно оставаясь ее частью – и противостоя ей. Формирующаяся Культура делается внутренней средой эволюции, и человек на десятки тысяч лет становится ареной борьбы своих родителей – природы и культуры. Эволюционная болезнь обостряется, перетекая из амбивалентности в шизофрению, в результате чего ВЭС рвется, психоментальные настройки людей грубеют, сохраняясь в тонком виде лишь у немногих. Появляется разделение на рядовых общинников и тех, кто еще способен на коммуникацию с запредельным: вождей, колдунов, шаманов. Изначально это одни и те же люди, проводящие одни и те же сеансы ПМ – вот только вопросы у них разные, соответственно другими становятся и ответы с той стороны. Задача полуживотного выживания решена, перед племенами стоят задачи экспансии, конкуренции и развития. ПМ из чистого энергообмена переходит в режим прогрессорства и выдает озарения, которые властью вождей и колдунов обращаются в практики и технологии. Разумеется, не все они «ниспосланы», есть и полученные опытным путем, но мы говорим о самых важных, обеспечивших преимущество и подхлестнувших развитие культур и цивилизаций.

Есть и иная, поздняя версия происхождения ЧЖ – из охотничьей магии времен тотемизма. В племенах охотников очень рано возник обряд посвящения, отмечающий переход во взрослое состояние, становление мальчика воином и охотником, а девочки детородной женщиной и хозяйкой. Предполагалось, что посвящаемый во время обряда умирал и затем вновь воскресал уже новым человеком. Колдуны планомерно вводили юношей в транс путем жестоких истязаний (прижигание, подвешивание, ошпаривание, рубцевание, душение, членовредительство, в том числе обрезание и пр.) вместе с использованием естественных психоделиков. Неофиты как бы отправлялись на тот свет, будучи пожранными зверем, происходящим из комплекса первомифов племени. Такого зверя и его свиту имитировали колдуны и посвященные, используя маски, ритуальные танцы и музыкальные инструменты. Частой практикой было «разрубание» испытуемых при помощи потрошения и расчленения животных – юношей обливали кровью, заставляли изваляться в еще дымящихся внутренностях и пр., указывал В. Пропп. Мучение посвящаемых было экстремальным, нередко оставляя пожизненные увечья. Некоторые не выдерживали и умирали прямо во время мистерии, когда коллективный эгрегор всех участников ритуала уже проник в психосферу. В высшей степени вероятно, что такие смерти заметно подстегивали коллективный контакт с запредельным. Далее в ходе вполне представимой эволюции от нечаянных жертв инициации колдуны перешли к осознанным, доводя одного из участников до гибели, а отсюда уже рукой подать до жертвоприношения.

Эта версия хороша для мужчин-охотников, но не может объяснить происхождение, например, приношения девушек в жертву реке, от которой зависело плодородие почв и урожай. Это более поздняя фертильная магия, и мы пока весьма смутно представляем то, как женщины в качестве шаманов сначала вышли вперед в ранних земледельческих и скотоводческих культурах, а затем снова уступили место мужчинам. Однако одеяния жрецов и священников во многих культурах сохранили отчетливо женский крой. Впрочем, к особой роли женщины в судьбе царя-жреца, а стало быть и всего народа, мы еще вернемся.

Андрей Пелипенко выделил два важных аспекта, если не сказать – правила ЧЖ:

1. В результате жертвоприношения витальная энергия живого существа «обменивается» на адекватную «порцию» космической энергии, преобразуемую ритуалом в энергию социокультурной активности, аккумулируемую энергетическим полем коллектива. Отправляет энергию жертвы и преобразует полученный в ответ энергетический потенциал человек, обладающий выраженными магическими способностями (психоментальными настройками). Позже выделяется фигура специального медиатора – колдуна (шамана), сохраняющего в силу тех или иных причин способность к наиболее прямым коммуникациям с психосферой и действиям с энергетическими потенциалами. В эпоху неолита эта фигура развилась в институциональную корпорацию жрецов.

Марсель Мосс писал: Есть жертвоприношения, в которых не бывает других участников, кроме жертвователя и жертвы. Но обычно приближаться к сакральным вещам непосредственно и в одиночку опасно: они слишком серьезны и слишком возвышенны. Необходим посредник или хотя бы проводник. Это жрец. Стоящий ближе к миру богов, в который он наполовину включен благодаря предварительному посвящению, он может подходить к нему ближе и с меньшим страхом, чем мирянин, возможно запятнанный неведомой скверной. В то же время он спасает жертвователя от роковых ошибок. Иногда профана даже формально отстраняют от святилища и жертвоприношения. Жрец, таким образом, с одной стороны, является уполномоченным жертвователя, разделяя с ним его состояние и беря на себя его грехи. Но, с другой стороны, он отмечен печатью божественности. Он носит имя, титул или одеяние своего бога; он его посланник, само его воплощение или, по крайней мере, носитель его могущества. Он — зримый деятель в обряде освящения, совершаемого ради жертвоприношения; в общем, он стоит на пороге между сакральным и профанным мирами, будучи представителем двух миров одновременно. В нем они соединяются. Обладая подобным религиозным статусом, он, по всей вероятности, может участвовать в жертвоприношении без предварительной инициации. Действительно, в Индии так и происходило.

Брахман обладал почти божественной природой, поэтому не нуждался в специальной процедуре посвящения, разве что в исключительных обстоятельствах; ибо бывают особые ситуации, требующие предварительной подготовки. От той, что мы описали для мирянина, она обычно отличалась только меньшей сложностью. Поскольку жрец, естественно, ближе к сакральному миру, для перехода туда ему достаточно проведения более простых процедур.

У евреев священнику, даже рукоположенному, надо было принять некоторые дополнительные меры предосторожности, чтобы получить право совершать жертвоприношение. Он должен был умыться перед входом в святилище. Он надевал льняные одежды, которые тотчас снимал после жертвоприношения. Он складывал их в освященное место, ибо они уже сами по себе были священными, и потому грозными предметами, контакт с которыми был опасен для непосвященных. Самому священнику в процессе его общения с божеством, достаточно привычным для него, точно также угрожала сверхъестественная смерть, подобная той, что поразила двух сыновей Аарона, сыновей Илии или священников из рода Байтос. Повышая степень своей личной святости, он тем самым упрощал себе весьма сложный доступ в святилище и обеспечивал собственную защиту.

Нам сейчас сложно все это понять, и сложность древней техники безопасности при ПМ представляется нам нарочито запутанной и заритуализованной для придания внешней значимости. Тысячелетнее молчание Небес как результат борьбы с магией и табуирования ПМ стало поистине печальнейшим итогом логоцентризма, и это глубоко ущербное состояние кажется нам сегодня нормой – но так было не всегда.

2. Важным условием магической эффективности жертвоприношения служит не просто умерщвление, но расчленение жертвы. Чтобы витальная энергия жертвы могла быть «отправлена» в запредельное пространство, она должна быть расчленена. Это универсально распространённый мотив вплоть до позднейших культовых модификаций типа обряда причастия. Древнейшая магия, по-видимому, выстраивала особые медиационные отношения с разными субстанциями и органами тела: кровью, мозгом, внутренностями, сердцем, печенью и т.д., выделяя особые интенционально-энергетические качества каждого из них и оперируя с ними. Каждая из частей или субстанций тела жертвы становится самостоятельным магическим оператором, способным «работать» и в других магических контекстах. Особенно эффективны при перенесении в иные контексты кровь, кости, мозг, сердце, печень и некоторые другие органы. Вообще магические практики расчленения восходят, по-видимому, к эпохе эректусов с их «интересом» к отчленению голов и началом культа черепов.
   
   Шлейф этих важных с точки зрения магических техник частей тела жертвы тянулся ещё долго, отражаясь в традициях мантики, заговорах, знахарстве и др. Сама же идея расчленения вошла в космогонический миф о расчленении первочеловека и создании частей космоса из частей его тела. Расчленение (разрывание пополам) ритуальной жертвы долго сохранялось в традициях заключения договоров и сделок; особое значение приобретало прохождение между частями разорванной жертвы. Иногда между ними проходили войска. К расчленению жертвы восходят и некоторые виды публичных казней: отсечение головы, четвертование, разрывание лошадьми; связь института смертной казни с жертвоприношением очевидна. Здесь выстраивается ряд: праздник – жертва – казнь. Разумеется, по ходу превращения жертвоприношения в пустой и формальный обряд первоначальный магический смысл расчленения утрачивается. В этом же ряду побивание камнями: разбивание, раздавливание тела жертвы (особенно головы и костей) камнями – очень древнее ритуальное действие, связывающее функцию камня как орудия ритуального убийства с функцией алтаря.

Востоковед П.О. Рыкин описывает средневековые монгольские представления о жизненной силе sulde: Вместилищем sulde могла быть не только голова, но и все тело в целом; точнее, нужно говорить о костяке, скелете человека и животного. Согласно Г.Р. Галдановой, у бурят сакральность костяка была обусловлена представлением о воплощении в нем сулдэ после смерти человека. Это представление широко известно и другим монгольским народам, у которых, правда, оно встречается с некоторыми вариациями. Так, халкасы верили в существование т. н. «души костей» и «души плоти», которые оберегают местопребывание сулдэ (тело человека или животного) вплоть до смерти его обладателя и полного разложения трупа. Учитывая сказанное, получает объяснение чрезвычайно уважительное отношение к костным останкам живых существ, которое было присуще традиционной монгольской культуре. В частности, монголы старались не нарушать целости костяков жертвенных животных, чтобы обеспечить последующее их возрождение. «По поверьям, кости имели силу воскрешать из мертвых, но только в том случае, если кости человека или животного не были разрушены; в противном случае сила пропадает». Напротив, разрушение костей производилось тогда, когда требовалось уничтожить опасного врага и лишить его жизненной энергии, которая могла бы привести к его возрождению. Именно эта идея определяла символическую основу казни через расчленение, например, князя Романа Рязанского. Монголы верили, что sulde пребывает одновременно в каждом органе и каждой части тела человека и животного; следовательно, с целью в корне исключить возможность регенерации (по принципу pars pro toto – часть вместо целого) нужно было полностью расчленить костяк вплоть до его мельчайших составляющих. Расчленение обеспечивало как физическую, так и (что важнее) символическую смерть нарушителя фундаментальных устоев бытия через уничтожение одушевлявшей его сакральной субстанции sulde.

Сулдэ как психосферный субстрат разумеется, не уничтожалась палачом, а выходила в психосферу. Принципиальное отличие от жертвоприношения здесь в том, что жрец или шаман использовал максимальное высвобождение жизненной энергии (сулдэ) как целенаправленный дар Тенгри или иному нумену. Это открывало путь психосферной медиации, конечно при наличии должных ПМН (психоментальных настроек) жреца. Так жертва давала доступ к нумену и позволяла надеяться на адекватный ответ.

Интересно сравнить эти монгольские представления с описанным Фрэзером ритуалом казни великого вождя и повелителя внутренней части Анголы Матиамво, которому сначала перерубают ноги и руки во всех суставах, а затем обезглавливают. Но к умерщвлению богочеловека мы еще вернемся.

Таким образом, важнейшим компонентом в акте жертвоприношения служит священное насилие. Помимо чисто прагматического значения, насилие по отношению к жертве выполняет важную компенсаторную функцию. «Неправильное» насилие над естественной природой вещей, которое человек волей-неволей совершает самим участием в культурных практиках, компенсируется насилием «правильным», ритуально санкционированным. Смысл священного насилия – в восстановлении нарушенного «неправильными» действиями человека сложного психоэнергетического баланса с психосферой. На этой восходящей, вероятно, ещё к среднему палеолиту основе развился целый ряд ментальных комплексов, тесно вплетённых в более поздние культурные традиции. Здесь и надморальная сакрализация «насилия во исправление», присущая как деспотическим правителям, так и уличным маньякам, и «страх Божий» = психосферный ужас, и сама идея изначального греха, как, впрочем, и любого греха вообще. Примечательно, что когда логоцентризм вбил человеку в голову презумпцию Должного, тот стал совершать священное насилие по отношению к самому себе, т.е. против своего естественного, природного начала – и мы к этому еще вернемся. Но человек МРС таких коллизий ещё не знает. А человека совсем архаического травмирует отказ принести его в жертву.

Как обычно бывает в истории, ветви далеко уходят от корней. И бурно развившаяся культура насилия вышла далеко за рамки задач и техник жертвоприношения как ритуальной психоэнергетической компенсации. Насилие как таковое, т.е. уже вне обязательной связи с магией, стало одним из языков культуры.

Таким образом, убийство и расчленение жертвы с магической позиции имеет довольно простое «технологическое» объяснение: чтобы «экспортировать» психический субстрат (ПС) жертвы в психосферу, она должна умереть в мире физическом и начать жить в мире запредельном. Жить – значит, проявлять себя как ПС, желаемым образом воздействующий на посюстороннюю жизнь, используя при этом энергию психосферных сил, с которыми он (ПС) «кооперируется». Это именно то, что мистики Иудеи на рубеже эр и апостолы описывали как снятие с себя одежд человеческих и облачение в одежды славы, приобщение к сонму святых и даже преображение в Христа у гностиков. Трансформации ПС жертвы и есть таинство магии – самая тонкая, сложная и невыразимая словами часть магической техники, доступная лишь особо отмеченным (посвящённым) субъектам: колдунам, магам, шаманам, жрецам. Все привходящие обстоятельства: что представляет собой жертва, каким способом происходит её умерщвление, подаётся ли она как дар или как обмен и др. – всё это частные акцентуации, привносимые ритуальным контекстом.

А. Пелипенко писал, что современное гуманистическое сознание проводит чёткую границу между ритуальными традициями человеческих жертвоприношений и традициями, сформировавшимися после отказа от них в пользу жертв замещённых, «малых» и впоследствии чисто символических. При этом отказ того или иного народа от человеческих жертвоприношений считается критерием его гуманистической зрелости и чуть ли мерилом прогресса вообще. Хотя он никакого отношения не имеет к гуманизму. Это вопрос магической целесообразности и не более того. Ни о какой этической границе в нижнем палеолите и речи быть не может. То же сохранялось и в тотемистической культуре верхнего палеолита, хотя в ней, по мере формирования родового сознания, уже видимо намечались некоторые табуации на магическое оперирование с человеческим образом. Но пока ещё мощные узы родства с природным миром (особенно животными) обеспечивали полную «нормальность» и каннибализма, и человеческих жертв. Проблемы начались, когда отрыв от природы и начало замыкания культуры на себя обернулись тем, что человек в силу усложнения своей ментальности начал «портиться» в качестве ритуальной жертвы и, в конце концов, стал непригоден для такого рода магии. Это крайне важный момент, и ниже мы остановимся на нем подробнее. Разные народы выработали или позаимствовали из вторых и третьих рук те или иные пути решения проблемы. Многие перешедшие к неолиту народы ввели в обиход детскую жертву; – ведь не испорченная «неправильными» мыслями и действиями детская душа – идеальный ПС для «отправки» в психосферу. Однако у детской жертвы есть еще один, скорее метафизический аспект, и мы к нему тоже вернемся.

Другие народы всячески блокировали усложнение ментальности или культивировали упрощающие её ИСС (измененные состояния сознания). У них человеческие жертвоприношения держались дольше других. Был ещё способ: компенсировать качество количеством. Психоэнергетическая ущербность отдельного человека возмещалась массовостью жертвоприношения. Так было, например, в Древнем Китае или Мексике.
Такое решение проблемы было типичным, но не универсальным для древних обществ, столкнувшихся с усложнением и перерождением человеческого существа как одним из проявлений общего кризиса МРС в конце II – начале I тыс. лет до н.э. Вообще общераспространённой заменой человеческого жертвоприношения стал институт смертной казни, где ритуальный контекст жертвоприношения воспроизводится с наибольшей полнотой. Однако это отдельная тема. А пока перенесемся в Новый Свет, где человеческие жертвы приносили всего пятьсот лет назад.

Сравнительное исследование жертвоприношений у инков, майя и ацтеков (Andrew Mckinley. A comparative study of sacrifice between the Inca, Maya and Aztecs. Western Washington University):

Различия между жертвоприношениями у майя и ацтеков были контекстуальными. Как майя, так и ацтеки использовали жертвоприношения в религиозных, политических и социальных целях – в обоих обществах это помогало консолидировать власть правящего класса. Однако у ацтеков жертвоприношения в честь каждого бога были строго регламентированы, для их проведения требовался определённый ритуал и точное количество жертв. У майя таких строгих правил не было и часто одна форма жертвоприношений могла быть заменена другой. Масштабные человеческие жертвоприношения были характерны для ацтеков, в то время как майя было более характерно самопожертвование путём нанесения себе увечий и кровопускания.

Различались и инструменты, которые использовались для этого – ацтеки пользовались шипами магея, а майя – шипами ската и костяными иглами. В отличие от майя, у ацтеков из-за их приверженности к человеческим жертвоприношениям появилось множество способов принесения в жертву (в т.ч. использовалось сдирание кожи и проводились обряды ритуального каннибализма). Лучше всего объясняет разницу между ними следующая фраза – майя жили, чтобы проливать кровь, а ацтеки проливали кровь, чтобы жить. В случае с инками, здесь перед нами совершенно иная история, поскольку они не были зациклены на крови или кровавом долге, вместо этого они полагали, что смерть умиротворяет богов и служит гарантией от неудач. Кровопускание, как форму самопожертвования, инки не практиковали.

Инки единственные, кто уделял внимание чистоте жертвы до жертвоприношения. В Империи ацтеков существовал подготовительный процесс и соблюдение поста, но физическая чистота не была обязательным элементом жертвоприношений. Ещё одной главной отличительной чертой инкских жертвоприношений была ориентация на детские жертвы капак хуча. И это их выделяло среди других. Они также были единственными из трех сообществ, кто обожествлял и поклонялся принесённым в жертву. В Империи ацтеков существовало до некоторой степени обожествление будущих жертв вплоть до момента их смерти, однако после к ним не относились так, как у инков, когда те становились буквально полубожественными сущностями, по крайней мере некоторые. Методы умерщвления жертв у инков были разнообразнее в сравнении с двумя другими сообществами. Живыми жертв закапывали только у инков и ни у ацтеков, ни у майя не выделялся так ярко такой способ умерщвления, как утопление. Способов жертвоприношения у инков было настолько больше, насколько обширней была их империя.

Интересным сходством трёх сообществ является практика извлечения сердец. Хотя инки и майя не настолько увлекались этим способом в сравнении с ацтеками, в то же время в их ритуальной практике он встречается. Практика человеческих жертвоприношений объединяет эти сообщества, и хотя средства и мотивы у ацтеков, инков и майя значительно различались, все они совершали человеческие жертвоприношения для того, чтобы умиротворить своих богов и защитить свой народ от непредсказуемого будущего. Жертвоприношения были существенной и составной частью религиозной и социальной жизни Месо- и Южной Америки. В одной инкской молитве произносятся следующие слова: «О, милостивый создатель! Ты, кто на краю мира» - в них мы видим, как одновременно почитали и боялись богов. Страх и уважение – вот что преобладало в этих сообществах и эти чувства привели к практике жертвоприношений, как способа выражения благодарности за сотворение и как средство предотвращения гибели человечества.

Цена человеческой жизни не устанавливается на все времена некой высшей метафизической инстанцией, но всякий раз определяется внутри локальной культурной системы. Культура выстраивает «табель о рангах» – как ценится жизнь того или иного члена общества в зависимости от его статуса: половозрастного, социального, а также принадлежности к той или иной субкультурной группе. Абсолютной же ценностью человеческая жизнь не была никогда. Не является она таковой и сейчас, несмотря на торжество, если не сказать засилье гуманистической идеологии. Дело даже не в том, что последней присущ изрядный привкус лицемерия: разрыв в отношении к жизни своего и чужого неустраним даже в самых просвещенных и гуманизованных обществах. Причина в том, что различия в ценности жизни разных категорий людей – важнейший фактор внутренней динамики общества.

Для эпохи человеческих жертвоприношений ценность отдельной жизни была ничтожной. При этом следует различать экзистенциальное измерение, с которым, собственно и связывается ценность жизни в современном её понимании и ценность статусную, ритуальную, которая единственно и признавалась в древности. К примеру, жизнь племенного колдуна или шамана ценилась не как неповторимый и индивидуальный духовный мир, а лишь как социально ключевая функция поддержания жизненно необходимой связи с запредельным миром. Таким же образом ценилась жизнь царей, фараонов, правителей. При этом статусно-ритуальная ценность не только растворяла в себе экзистенциальное начало, но и сама служила выражением ценности боле глубокой и фундаментальной – ценности магико-мистериальной медиации с «всецело Иным». Медиации, в ходе которой формировалась сама онтология культуры. И здесь вопреки Канту человек – отнюдь не цель, а не более чем средство: агент, проводник, медиатор между миром физическим и миром запредельным, миром эмпирического опыта и миром незримых сил и субстанций, с которыми человек коммуницирует посредством participation mystique (А. Пелипенко, Культура казни). Однако такой посредник благодаря близости и постоянному общению с психосферными акторами нередко сам приобретал божественные черты как отсвет незримого, гласят многие древние свидетельства, например, книги Еноха, кумранские апокрифы, наконец, евангелия. Особый светящийся временами лик, харизма и общее впечатление «не от мира сего» резко отличали имеющего доступ к психосфере богочеловека от погрязших в профанной суете номинальных жрецов осевого времени. Золотое лицо, золотая корона, нимб, сияние — все это отсюда, как и микенские золотые маски царей-жрецов, и золочение рогов жертвенных животных. Диск солнца меж рогов барана символизировал бога Амона, а меж лирообразных рогов быка – богиню Хатхор. Впрочем, о животных чуть позже. То, что в древнем Китае золото клали в рот всем покойникам, а в Риме осыпали золотой пылью свое лицо императоры, указывает на происходящую эволюцию представлений. Уже в Греции имеются представления о мире праведных и нечестивых, где золото/сияние должно быть достоянием наиболее угодных и приближенных богам людей, и в Греции же все это опрокидывается стяжательством и профанизацией.

Однако рутинизация началась не с жрецов, а с простых членов общины, причем очень давно. За десятки тысяч лет мифоритуальной системы человек, все дальше удалявшийся от природы, «портился»: «Все отклонились, все испорчены; нет ни одного праведного, не осталось ни одного» (псалом 14). Взвешивая жизнь жертвы на весах магического энергообмена с тонким миром, жрецы находили ее все более легкой. Соответственно жертвоприношение давало все меньше и меньше энергии, а миф и ритуал - основа жизни архаика - все больше и больше подвергались сомнению – ведь ответы на запрос в психосферу становились все реже и слабее. Полная или частичная утрата связи с запредельным в архаическом обществе была гибельна не только для жреца или вождя, но и для самого общества.

Существовало несколько путей для того, чтобы справиться с нарастающей негодностью ресурса. Самым распространенным, судя по всему, стал переход на животные жертвы, связанный со становлением культуры тотемизма. Сакрализация крови, возникшая достаточно рано, привела к острому осознанию кровного единства племени. Оттого жертвоприношение требовало крови именно человека племени для восстановления всеобщей эмпатической связи с природой, иначе энергоомен напоминал бы сбыт краденого. К последующим животным и растительным приношениям человек прошел очень долгий путь. Тотемизм сделал животное-прародителя богом-покровителем племени, тогда как каждый его член становился в какой-то мере этим животным. Тогда же появились и первые табу, например, запрет на убийство или поедание тотемных животных. Однако во время магических мистерий – публичных сеансов природнения, тотемное животное, уже единокровное людям, приносилось в жертву и поедалось всеми участниками, как ранее и человек.

Несмотря на боязнь, защищавшую жизнь священного животного как члена племени, необходимо время от времени убивать такое животное в торжественном собрании и разделять мясо и кровь его среди членов клана - писал Зигмунд Фрейд в «Тотем и табу». Мотив, диктующий этот поступок, открывает глубочайший смысл жертвоприношения. Мы слышали уже, что в позднейшие времена совместная еда, участие в той же субстанции, которая проникает в их тело, создает священную связь между членами общины; в более древние времена такое значение имело, по-видимому, только участие в субстанции священного животного. Священная мистерия смерти жертвы оправдывается благодаря тому, что только этим путем можно установить священную связь, соединяющую участников между собой и с их богом.

Этой связью является ничто другое, как жизнь жертвенного животного, скрытая в его мясе и крови и благодаря жертвенной трапезе передающаяся всем участникам. Такое представление лежит в основе всех кровных союзов, посредством которых люди возлагали на себя взаимные обязательства. Безусловно, реалистическое понимание общности крови как тождества субстанции объясняет необходимость возобновлять ее физическим процессом торжественной трапезы. Приручение домашних животных и возникновение скотоводства положили, по-видимому, повсюду конец чистому и строгому тотемизму глубокой древности, а животные приношения повсеместно стали рутиной. В дальнейшем животное теряет свою святость, и жертвоприношение – связь с тотемистическим праздником; жертвоприношение превращается в простое приношение божеству, в самоограничение в пользу божества.

Более простым и очевидным способом повысить эффективность некачественного человеческого ресурса стало повышение количества жертв, массовый забой, применявшийся в Древнем Китае и средневековой Месоамерике, частично мы осветили это в программной статье «Путь к Другому», Острог17. Этот экстенсивный метод довольно быстро показал свою непригодность и останавливаться на нем смысла нет. Третий путь, также присущий Месоамерике, заключался в массовой практике ИСС (измененных состояний сознания), чем достигалось серьезное торможение культуры (напомним, что цивилизации ацтеков и майя «застряли» в неолите, в отличие от инков) и восстановление связи человека с тонким миром, отчего его качество как жертвы росло.

Улучшение качества жертвы задало и другие пути выхода из кризиса: в жертву стали приносить нерядовых членов общины – лучших охотников и воинов, самых красивых женщин, колдунов (шаманов) и царей, разумно считая их статус признаком связи с сакральным. Магическое могущество, полученное в результате жертвоприношения, измеряется степенью ценности жертвы. Конечно же, высшей жертвой выступаешь ты сам; однако и своя ценность измеряется количеством жертв и обетов, принесенных в течение жизни, а также тем, насколько тщательно будет организован твой погребальный обряд. Наиболее равноценной заменой выступает другой человек — твой сын, раб, либо военный заложник. И следующим в ряду ценности выступает животное, которое ты самостоятельно вырастил и о котором заботился, как о себе самом (Дж. Кемпбелл: Маски Бога. Изначальная мифология. Т.1, с.237).

Порча общества снизу привела к возникновению описанного Проппом древнего обычая изоляции царей, жрецов, магов и их детей с целью избежать распространения на них профанации, это были своего рода карантинные мероприятия ради сохранения высоких психоментальных настроек. На какой-то стадии это работало, вспомним хотя бы историю принца Гаутамы, огражденного отцом от житейской скверны, однако это вызвало кастовое замыкание, профессиональную изоляцию ключевых семей с неизбежной деградацией их способностей. Обычай брака царя с сестрой, широко распространенный среди древних династий мифоритуальной системы тоже возник в ходе этого тренда на изоляцию царских семей. Но мы предполагаем, что здесь был и еще один резон. Еще Фрейд и Энгельс заметили древность табу на инцест, однако для царей такого табу не существовало. Большинство исследователей убеждено, что близкородственные связи в краткий срок приводили к появлению больного потомства, в том числе шизофренией и другими психопатиями, изменяющими сознание. Посмотрите на статуи Эхнатона, изображающие явного пациента психиатрической клиники – но именно шизофреники часто обладают постоянно открытым доступом к психосферной медиации. Кто, как не опередивший время на тысячу лет Эхнатон, мог бы подтвердить это лучше.

Также был придуман иной паллиатив: Фрэзер предположил, что первые цари латинских племён были способными чужеземцами, игравшими роль божества, и что в этой роли их торжественно убивали в определенный праздничный день, причем новый царь обычно приносил в жертву старого. Институт фармаков в древних Афинах возможно был рудиментом этого. Если подобные монархи пытались бежать, их побивали камнями. Есть основания полагать, что в доклассической Греции такие практики были широко распространены - об этом говорит кейс царя Эдипа и многие места из Гомера о чужеземцах – странниках, героях и изгоях, становящихся царями совершенно чужих городов. Со временем принесение старого царя в жертву новым сменялось ритуальным убийством или суицидом. По мнению Проппа, цари обновлялись через 5-10-12 лет. Причина насильственной замены старого или немощного царя новым кроется в том, что царь-жрец, от которого зависело благополучие людей, полей и стад, обеспечиваемое богами, при наступлении старости или незадолго до нее начинал терять навык ПМ, что грозило бедствием всему народу. Поэтому он заменялся более сильным и молодым преемником, и такое омоложение власти отразилось в сказках, как частично и сам ритуал. Кровь — это совокупная жертва людей богам, благодаря которой они обновляют мир. Напомним, что в мифоритуальном сознании время имело цикличный характер и его обновление запускало новый цикл, продлевая то, что позже назовут «золотым веком». Мы можем с большой долей вероятности предположить, что семь юношей и девушек, которых греки каждые восемь лет обязаны были отправлять в дань на Крит, имели отношение к обновлению (силы) царя Миноса на последующие восемь лет. Вероятнее всего их жертвовали, возможно во время ритуала тавромахии на воцарении очередного Миноса.

Часто царь пред умерщвлением подвергался обрядовому купанию, а казнь становилась театрализованным действом. Так, в провинции Квилакар (Южная Индия) царь-жрец правил 12 лет, свидетельствует Дуарте Барбоза в «Описании берегов Восточной Африки и Малабара» начала шестнадцатого века. После этого устраивался праздник и воздвигался деревянный помост, забранный шелком. Царь совершал омовение, а затем, взойдя на помост, остро оточенным ножом отрезал себе нос, уши, губы; бросая их в толпу. Затем царь быстро перерезал себе горло, чтобы не потерять сознания от боли и кровопотери. Таков обряд принесения жертвы местному божку. Будущий преемник правителя должен находиться в толпе зрителей и оттуда взойти на трон. Однако возможно, что здесь мы имеем местный обычай, и купанье более или менее случайно. С другой стороны, мы имеем материалы, что купанию (и именно двум купаниям, как в сказке) подвергалась душа умершего в преисподней. Рене Жирар приводит миф индейцев цимшиан с тихоокеанского побережья Канады, где Вождь Чума решает наделить принца-гостя красотой большей, чем та, какую он утратил из-за коварства возлюбленной. Пациента варят в волшебном котле, откуда вынимают его белые и чистые кости, на которые дочь Вождя несколько раз прыгает. Принц воскресает, блистая красотой. По представлениям индейцев катиос, бог преисподней имел два ведра: одно с кипящей водой, другое — с холодной. Когда "черная душа" (т. е. грешная душа), прошедши два купанья, становилась белой, она могла войти на небо; если нет, она обрекалась на долголетнюю тяжелую работу - писал Пропп, добавляя, что сказке в сюжете обновления власти / омоложения царя присуще купание в кипящем козьем молоке.

Судя по всему, коза была одним из первых одомашненных животных, оттого ее роль в ранней мифоритуальной системе столь значима, что дошла до нас в ряде ключевых мифов. Например, у греков Зевс был вскормлен на Крите молоком козы Амалфеи, и ее рог впоследствии стал рогом изобилия. Из шерсти Амалфеи плелись нити пути и познания, в частности клубок Ариадны, помогший Тезею выбраться из Лабиринта, был из шерсти этой козы.

Не вари козленка в молоке матери его - дважды сказано в книге «Исход» и один раз в книге «Второзаконие». Джеймс Фрэзер отмечал: «Едва ли во всём ритуальном законодательстве найдётся другой закон, на котором бы Бог настаивал чаще». Маймонид убежден, что осуждение законодателя (по традиции - Моисея) направлено против древнего магического обряда, вызывающего стремление искоренить его. Во всем этом еще предстоит разобраться, но не исключено, что именно Моисей некогда стал жертвой такой варки омоложения. Мы можем осторожно предположить, что окунание в кипящее молоко в архаичные времена было одним из испытаний царя-жреца на профпригодность и способность к ПМ. Если же отойти от молока и кипятка, вернувшись просто к окунанию, то здесь мы выйдем к фигуре Иоанна Предтечи, именуемого Крестителем. Никакого креста этот ессей, конечно, не почитал, и это название происходит от «крещения» - обряда обновления у ессеев и назореев через окунание и удержание неофита в воде до полусмерти. Этот ритуал называется твила и имя пророка звучит как Ёханан ха-Матвил.

По Фрэзеру одной из причин низвержения царя была его начинающаяся магическая импотенция (иногда связанная с началом падения половой потенции). Считалось, что правитель, не способный к оплодотворению, лишает плодородия и свою землю, и народ, которым правит. Пропп в книге «Исторические корни волшебной сказки» подробно рассмотрел сюжет женитьбы героя на невесте из царской семьи, однако причина явной ненависти к будущему зятю самого царя и его «дочери» остались для автора загадкой. Мы полагаем, что 5-12 лет царствования довольно краткий срок для взращения дочки на выданье, кроме того стандартная схема сказки нигде не описывает жену царя, есть лишь царь и царевна. Предположение, что речь идет о царице, ставит все на свои места, включая преемственность власти. Сказка затем изменила степень родства сообразно с изменением социума. Пересмотрев тезисы Проппа, можно сделать ряд смелых заключений, нуждающихся в дальнейшей разработке.

Сказка, как и историческая действительность, знает два способа перехода власти. Первый — через женщину, от царя к «зятю». Передатчица, а вернее - хранительница престола — царица. Это конфликтная ситуация, ведущая к убийству владетеля престола и женитьбе на передатчице. Преемственность через брак, свойствО. Второй способ: престол передается от отца к сыну без всякого конфликта. Первый способ ранний, присущий еще иерархичным животным, нередко сопровождается истреблением потомства побежденного, второй — более поздний. С его появлением конфликт исчезает из действительности, но не из мифа, не из сознания людей: идеология не всегда сразу регистрирует происшедшие изменения. Если старый конфликт перенести на новые отношения, то получается Эдипов случай, который также сохранен сказкой: наследник не чужак, а сын. При сохранении конфликта и переносе его на новые отношения он, наследник, убивает владетеля престола, сын убивает отца. Сохраняя женитьбу на хранительнице престола и перенося ее на новые условия, миф создает сюжет: сын женится на матери. Но так как это противоречит общественной морали, вводится невольность поступка. Сохраняется и старый порядок, по которому наследник есть пришелец, обладающий магической силой (Эдип разрешает загадку сфинкса и уничтожает его, но из демонстрации ПМ эта задача со временем превратилась в освобождение народа от бедствия), этим и дается право на престол. В трагедии Софокла «Эдип-царь» Фивы оказываются под властью чумы, превращаясь в огромное кладбище, поля не дают урожая, вымирают стада, народ голодает, ширятся раздоры между родственниками, идет необратимый упадок ритуала и массовое преступление запретов. Этот типовой жертвенный кризис по Рене Жирару происходит якобы из-за того, что была пролита кровь царя Лая, и бог Аполлон жаждет возмездия. Но сюжет здесь изменен: следствие выдано за причину. Роль царя-жреца в том, чтоб избежать таких событий, общаясь с богами. Если общение (и жертвоприношение) прекращается – на поселение обрушивается гнев богов и наступают бедствия. Священное включает все силы, способные причинить человеку вред и грозящие его спокойствию, — причем природные силы и болезни никогда и никак не отличены от насильственного хаоса внутри самого сообщества. После череды бедствий, показывающих магическую немощь старого царя, его встреча с претендентом и гибель неизбежны, случайностью стало лишь родство.

Но и дочери могли участвовать в передаче сакральной власти. Так, героиня ирландского эпоса Медб унаследовала престол королевства Коннахт от своего отца Эохайда и наделяла королевской властью каждого из девяти своих мужей, за которых последовательно выходила замуж. Снова вспомнив Крит, мы можем иначе взглянуть на миф о царице Пасифае, ее сыне от быка Посейдона – Минотавре и муже царе Миносе. Также с иной стороны раскрываются причины и основания Троянской войны. Царевич Парис сообразно классическому сюжету завладев царицей Спарты Еленой, использовав магию (помощь Афродиты), получает права на город стареющего Менелая – Спарту. Этим и вызван первый «крестовый поход» в Азию, ибо простая ревность и досада Менелая, будь он трижды братом микенского царя Агамемнона, таких эпических событий вызвать не могли, в отличие от закрепления троянцев в Южной Греции.

Классический сюжет возвращения Одиссея оказывается полностью в рамках нашего видения. Некий чужак, ветеран троянской войны, прибывает на Итаку, где передача власти путем брака затянулась, угрожая самому существованию общины. Иерархия разрушена. Царица лишена власти, она может лишь наделить ею супруга. Царевич Телемах с трудом избегает смерти от рук «женихов-соперников», которые также вне иерархии. Никто не перед кем не повинен, царит грабеж и насилие – и снова жертвенный кризис по Жирару. Выбор Пенелопой одного из женихов, судя по всему, обернется побоищем и истреблением всей царской семьи – и тогда царица через верных людей «узнает» в бродяге-герое своего пропавшего мужа. Важно сохранить это в секрете, чтобы новая легенда не была опровергнута до кульминации. Месть должна быть свершена и остановлена. Истребление женихов избранным царицей воином и его помощниками неизбежно должна была вызвать войну и вторжение на Итаку. Жертвоприношение – это насилие без риска мести, и значит убийство женихов должно быть подано как акт возмездия со стороны вернувшегося из странствий мужа. Герой троянской войны Одиссей имеет право на такое жертвоприношение – и конфликт разрешается.

То, что нам в настоящее время кажется возмутительным допущением, а именно, что человек становится богом и что бог умирает, не вызывало протеста даже в представлениях классической древности. Ежегодное жертвоприношение (вариант: приношение в жертву самого себя) бога составляет, по-видимому, существенную черту семитских религий, замечал Робертсон Смит. Пролитие собственной крови в жертву богам практиковалось задолго до майя, и его эффективность была, видимо, достаточно высока: на первых порах и у людей с высокими сенситивными способностями. Тем более впечатляющим в плане ответа из психосферы становилось самопожертвование таких царей и колдунов, по-видимому весьма серьезно отражающееся на жизни населения. Если же говорить о душе (психосферном субъекте) богочеловека, приносящего себя в жертву, то ее, судя по всему, также ожидала нерядовая участь в потустороннем мире, грубо говоря – причисление к богам. С другой стороны, это обернулось расходованием самых ценных для общества жизней. Со временем неизбежная профанизация низвела утратившего ПМН царя-жреца к статусу простого смертного, одновременно с этим желание сохранить власть и жизнь диктовало логику замены сакральной жертвы, и в осевое время явилось множество тому примеров.

В Вавилоне ежегодно справлялся праздник Закеев. Царь на церемонии в храме лишался одежд, его унижали и избивали, а затем осужденного на смерть преступника жрецы обряжали в царские одежды и сажали на трон: ему позволяли отдавать любые распоряжения, есть и пить за царским столом и сожительствовать с наложницами царя. По истечении пяти дней с него срывали пышные одежды, наказывали плетьми и вешали или сажали на кол. Этот обычай можно истолковать просто как мрачную шутку, которую сыграли с несчастным преступником участники веселого народного гулянья. Однако такую интерпретацию опровергает одно решающее обстоятельство, пишет Фрэзер, имея в виду предоставляемое псевдоцарю право сожительствовать с наложницами настоящего царя. Достаточно вспомнить, как ревниво оберегает восточный деспот свой гарем, чтобы не осталось никаких сомнений в том, что вавилонский царь никогда и никому, тем более осужденному на смерть преступнику, не дал бы подобного разрешения без очень веских к тому оснований. Основание же могло быть только одно – осужденного предавали казни вместо царя. А для того чтобы замена была полноценной, необходимо было дать преступнику в короткий период правления насладиться всеми благами царского сана. В такого рода замене нет ничего из ряда вон выходящего: рано или поздно у всех царей возникало желание упразднить и изменить обычай, в соответствии с которым их следовало предавать смерти. В нашем контексте это ничто иное, как прямой обман богов, грубейшая подстава, говорящая о том, что каналы ПМ в позднем Вавилонском царстве уже закрылись, а поклонение богам стало рутиной. Это весьма характерно для осевого времени – упадок традиции жрецов и начало революции пророков. Нельзя не вспомнить здесь Гейдара Джемаля, считавшего мифообраз «Вавилонской башни» колоссальной машиной по возгонке человеческой субстанции от «земли» до «неба». Благодаря вышеприведенному рассказу беглого жреца мы примерно знаем, когда эта машина остановилась в самом Вавилоне. В этой связи описанная в Ветхом завете картина Валтасарова пира приобретает неожиданную глубину. Геродот и Ксенофонт сообщают, что объединённое войско мидян и персов отвело воды реки Евфрат, и это позволило им проникнуть в город (539г до н.э.). Вавилон не был готов к нападению: из-за религиозного праздника в ту ночь весь город был охвачен шумным весельем.

Современник Будды досократик Эмпедокл, известный всему греческому миру сицилийский маг, врачеватель, поэт, чудотворец, философ, аскет и шоумен, в 5в до н.э. в стихотворном трактате «О природе» обосновал природу мира и человека как баланс четырех стихий - огня, воды, земли и воздуха. Он излечивал безнадежных больных, воскрешал мертвых, никогда не стриг волос и носил пурпурную повязку в знак благородного происхождения и бронзовые сандалии. Благодаря риторскому искусству, публичному театрализованному чудодейству и организации масштабных мероприятий по успешному оздоровлению климата в окрестностях родного Акраганта и соседних городов Эмпедокл воспринимался людьми (и собою) как божество. Однако от царской власти он отказался, предпочтя удел бродячего мага. Добровольная смерть Эмпедокла в жерле вулкана стала апофеозом - последним и необходимым шагом к обожествлению. Гораций писал:

...Сицилийца поэта

Гибель поведаю я.

Желая богом бессмертным

Страстно прослыть,

Эмпедокл холодный в жаркую Этну

Прыгнул...

Главное, что должно привлечь наше внимание, − это ясное утверждение необходимости, «законности» самоуничтожения Эмпедокла именно в силу того, что он заявил претензию на божественность. Человек, становящийся богом, кончает с собой, подтверждая тем самым своё человекобожие. Человекобог должен убить себя. Мнения о причине взаимной обусловленности самоубийства и «божественности» в связи со случаем Эмпедокла расходятся (мистификация, гордыня, логическая неизбежность); но обязательность связи между ними вряд ли кто-нибудь решится оспаривать. Если я бог, то я убиваю себя; свидетели же получают «последний аргумент» в пользу моей мировоззренческой самоопределённости. Эмпедокл откликнулся на этот очистительный «зов огня»; не веря в реальность смерти, он видел в разрушении «нечто большее, чем просто изменение, − обновление» - пишет Сергей Аванесов (Философская суицидология).

Еще одним способом повышения качества жертв стало использование детей. «Неиспорченные» культурой дети, мало чем отличаясь по природе от животных, обладали общностью крови с приносящими жертву, чаще всего родителями. По сути, это вариант подношения богам своей крови вкупе с жизнью еще несмышленого существа. Высокая степень энергетической отдачи из психосферы в ответ на такой посыл подтверждается тем, что детские жертвоприношения надолго пережили мифоритуальную систему, сохранившись в Старом Свете до римских времен. Закономерным развитием этой тенденции стало жертвоприношение детей самих посредников сакрального – пророков, жрецов и царей. В этом случае возраст детей уже не имел значения, ибо определяющим фактором становилась уже не близость природе и не «невинность» детских душ. На первый план выходило уже не просто родство с приносящим жертву, а кровное тождество, идентичность. По сути это замещающая жертва pars pro toto – часть вместо целого. Приведем здесь пунийскую надпись на стеле над детским захоронением: «Господу Баалу Хаммону обет, который дал Идни-Баал сын Абд-Эшмуна: жертва молк человеком его собственной плоти. Он услышал голос его и благословил» (KAI 107.1/5).

Скандинавские предания содержат указания на то, что срок правления шведских королей ограничивался девятью годами; после этого их самих или их заместителей предавали смерти. Так, шведский король по имени Аун много дней подряд приносил жертвы богу Одину, и тот ответил королю, что он будет править до тех пор, пока раз в каждые девять лет будет приносить в жертву одного из своих сыновей. Аун принес в жертву девять сыновей, и только противодействие подданных помешало ему пожертвовать последнего, десятого сына. Король был казнен, а на месте его погребения в городе Упсала насыпали курган.

В «Истории Финикии» Филон Библский писал о происхождении детских жертвоприношений: «У древних был обычай, по которому во время великих несчастий от опасностей властители города или народа вместо всеобщей гибели отдавали своё любимое дитя на заклание карающим богам в качестве искупления. Отданные закалывались во время таинств. Так, Кронос, именуемый финикиянами Элом, который царствовал над страною, а потом, после своей смерти, был обожествлён…, имел от туземной нимфы по имени Анобрет сына... Этого сына Кронос, когда на страну обрушились величайшие опасности вследствие войны, украсив царским нарядом и соорудив жертвенник, принёс в жертву». Здесь уместно вспомнить, что в греческих мифах Кронос проглатывал всех своих детей, пока Рея не обманула его, подав камень вместо новорожденного Зевса. И этот камень – омфал – крайне напоминает жертвенник.

Исследователи полагают, что праотец Авраам из книги Бытия в изначальном повествовании таки убил своего первенца Исаака на подходящем камне, чем и был скреплен его завет (договор) с богом. Отдача от таких жертв превосходила все ожидания. Мы помним, что глубокий старик Авраам, вождь небольшой фратрии кочевников, стал родоначальником двух могущественных народов и пророком первой величины. Надо полагать, что психосферный субстрат Авраама, попав к своему богу, в накладе также не остался. Интересно, что в еврейском предании обрезание является символом завета (союза, договора) Авраама с Яхве. По мнению многих ученых изначально обрезание было призвано заменить человеческие жертвоприношения - совершающий обряд жрец отдавал богам часть вместо целого. Обрезание мальчиков 14 лет и сейчас в ходу у юго-восточных африканских народов, а в Египте оно существовало уже в III тысячелетии до н.э., причем, судя по изображениям, применялся специальный ритуальный нож, повторяющий форму ножа времен каменного века, что говорит о глубокой древности обряда. Соратник Моисея маг Аарон, ставший жрецом евреев при исходе из Египта, при освящении скинии (первого еврейского святилища) «провел через огонь» сразу двух своих сыновей. После этого Аарон был помазан в первосвященники с тем, чтобы первосвященническое достоинство в роду его передавалось по наследству от отца к сыну по старшей линии. Все остальные прямые потомки должны были быть священниками – и судя по всему, так оно и было вплоть до времен Христа. Трудно судить о достижениях души Аарона на небе, но будущее на земле он своей крови обеспечил. Вообще еврейское слово bərit «договор» или «завет» происходит, в частности, от корня br’ (рубить), потому что при заключении договора полагалось разрубать туши животных (karat). В рассказе о том, как Яхве заключил завет (karat bərit) с Авраамом, Авраам разрубает туши телицы, козы и овна, после чего бог проходит между половинами туш в виде «дымящейся печи» и «полыхающего огня» (Быт. 15, 9—18). С большой вероятностью мы можем предположить, что заключение завета с Моисеем было отмечено примерно так же, т.е. Моисей и Аарон разрубили трупы юношей перед скинией для демонстрации избранному народу огненного шоу «славы божьей». Подробнее об этом – в нашей статье «Ковчеги заветов», Острог18.

В осевое время детей в жертвоприношениях все чаще и чаще стали заменять животные – ягнята, козлята, птицы. Изменилось отношение людей к детским жертвам. Вот, например, что писал тот же Эмпедокл:

136. Ужели не прекратите злозвучного убийства? Ужели не видите,

Что по беспечности ума вы раздираете друг друга?

137. Подняв (над алтарем) родного сына с искаженным лицом, отец

Закалывает его с молитвой — великий глупец! Служители взирают,

Принося в жертву умоляющего. А отец, глухой к его крикам,

Заколов-таки, готовит в палатах ужасный пир,

И точно так же сын хватает отца, а дети — мать,

И, вырвав дух, пожирают родную плоть.

ЧЖ постепенно утрачивает медиативный характер, превращаясь в обряд самоограничения в пользу божества, в демонстрацию преданности. Однако таковая демонстрация одностороння, и ответа нумена на нее ждать не приходится. И тогда утраченное качество снова пытаются возместить количеством. Примером стал карфагенский тофет (кладбище жертв при храме), где доля детских захоронений постепенно росла и достигла максимума в период расцвета Карфагена в IV-III вв. до н.э. (в VII в. до н.э. останки замещающих животных имелись в 1 из 3 урн, в IV в. до н.э. – в 1 из 10).

Исследования карфагенского тофета выявили, что в VII-VI вв. до н.э. в большинстве урн погребались сожжённые останки детей в возрасте 2-3 месяцев. В V-IV вв. до н.э. нередки захоронения двух детей – новорожденного и более старшего, от двух до четырёх лет. Данное явление можно предположительно объяснить тем, что родители посвящали своего ребёнка в жертву ещё до его рождения, и если он рождался мёртвым, приносили в жертву ребёнка, родившегося раньше, - пишет Сергей Петров. С 400 по 200 г. до н.э. на тофете Карфагена было захоронено примерно 20 тысяч урн с сожжёнными останками, что даёт примерно 100 урн каждый год. Таким образом, в пору расцвета Карфагена дети или заменяющие их животные приносились в жертву примерно каждые 3 дня. Судя по останкам, во время сожжения дети были неподвижными, т.е., видимо, им перерезали горло (видимо, каменным ножом) перед тем, как сжечь на костре. После останки тщательно собирались и помещались в урну.

Переход к новой эре знаменован искупительной жертвой Христа, где он умер как человек и стал богом (это мы исследуем в тексте «Бестиарий и театр», Острог21). Многие утверждают, что это первая и последняя человеческая жертва в христианстве, но это очевидно не так, и мы здесь попробуем это доказать. Христианские идеи греховности плоти, спасения души, примата царства небесного над земным бытием приобрели свой наиболее завершенный вид у гностиков, объявивших мир творением злобного демиурга, а условием спасения – высвобождение души как частицы изначального света из оков плоти и тленного мироздания. «На них одевают хитон, сшитый из мерзостной плоти» - писал Эмпедокл о воплощенных душах за пятьсот лет до гностиков (Plut. de esu сотт. 2, 3 р. 998 с).

Они учили, что по смерти томящаяся в темнице тела душа должна воссоединиться со Вселенским Светом, а в случае особых заслуг человека он может при жизни воссиять в качестве святого и даже перевоплотиться в Христа, то есть стать богом. Со смертью же такого праведника в небесном чертоге ждет небесный престол и небесный венец. Для эсхатологического сознания людей тех времен это была непреодолимая по своей притягательности перспектива. Если для ветхозаветного иудея под запретом было даже имя бога, а лицезреть его после Моисея не довелось никому даже посмертно, то заповедь новая открывала возможность не только приблизиться к богу, а самому им стать. Ощущения испорченности и неправильности окружающего мира, вызванные распадом мифоритуальной системы, наступлением логоцентризма и распространением культурного типа манихея, уже овладели широкими массами. Мистические представления о близости «последних дней» и вера в победу новых порядков, в приход нового посредника между богом и людьми, спасителя и обновителя жизни вызвали бурное распространение христианства в самых разных изводах и направлениях. В результате в первые века н.э. вместе с культом Христа распространился культ мученичества. Дело дошло до того, что всем апостолам позже приписали мученическую кончину, ибо быть апостолом и не мучеником стало невозможным. Впрочем, очень многие апостолы, диаконы, епископы и просто первые христиане и назореи действительно были охвачены прямо-таки фанатичной жаждой мученичества, сулившего им спасение и воздаяние: не просто жизнь вечную, а ангельские одежды, приобщение к сонму святых, блестящую карьеру в психосферной иерархии и небесных чертогах. Что есть мученичество во имя Христа? Это самопожертвование с известными последствиями. Приносящий жертву становится богом – и вот христиане в Римской империи и вне ее прямо-таки нарываются на жестокие казни, садические издевательства и пытки (которых можно было легко избежать) – и чем пытки изощреннее и медленнее, тем больший ажиотаж испытывают христиане. Поистине, маниакально-сладострастные описания групповых и одиночных расчленений, травли зверьми и прочих надругательств, которые и выдумать трудно, переполняют «Жития святых», а количество мучеников не поддается исчислению. Причем у людей с высокими ПМН во время этих казней и непрестанной экзальтации, судя по всему, реально возникал контакт с запредельным, т.е. интенсивность и длительность процедуры помогала не только послать энергетический жертвенный импульс, но и получить ответ в виде тех или иных чудес и преображений. Да, легче всего объявить все Жития сборником выдумок (а их большинство), но есть и реальных случаи, которые ждут своих исследователей.

А. Пелипенко писал: Прежде всего «правильные» ПМН достигались в ИСС (изменённых состояниях сознания) с использованием галлюциногенов или без них, а также при помощи стрессовых и шоковых переживаний. Погружаясь в них, ментальность сбрасывает рутинно-фоновые левополушарные настройки и погружается в «пучину» гештальтно-эмоциональной правополушарной перцептивности, где ей и открывается необходимый психосферный опыт. К тому же любого рода опыт усваивается глубже, если он приобретен на фоне стрессовых переживаний. В связи с этим ритуальное создание шоковых пограничных ситуаций закрепляется в традициях инициаций и вообще обрядов перехода (по А. ван Геннепу). Здесь коренится причина возведения страдания в культ в более поздних культурах, ибо ритуальные увечья и страдания — плата за вхождение в психосферную медиацию.

Стоит особо отметить, что инициатическое истязание, возникшее на заре МРС (см. историю появления ЧЖ), практически повторилось на заре логоцентризма в виде инициатического мученичества. Так в христианстве укрепился политеистичный по сути культ святых с характерным почитанием мощей. Первые мощи были ничем иным, как кусками расчлененных или растерзанных зверями тел, отрубленными головами, костями сожженных и прочее в том же духе. Когда гонения миновали, а церковь вошла в силу, желающие стать святыми фанатики изменили стратегию жертвоприношений. Мучить их было уже некому, и потому они сами рьяно взялись за дело. Их фишкой стало умерщвление плоти и всяческое, порой отвратительное, порой изобретательное самоистязание. Описывать это у нас нет желания, любопытствующих отсылаем к Житиям. С веками фанатизм иссякал, и ближе к Средневековью и Новому времени в нашем контексте мы можем выделить лишь флагелляцию как любопытный феномен религиозного мазохизма, характерный для христианства и ислама, и куда более интересный кейс стигмат — кровоточащих ран, под влиянием религиозной экзальтации открывающихся на теле отдельных католических подвижников — на тех участках тела, на которых предположительно располагались раны Христа. Но к нашей теме это не имеет прямого отношения.

Безумное расточительство человеческого материала, нередко самого ценного, могло просуществовать некоторое время лишь в густонаселенных регионах вроде Средиземноморья, Передней Азии и Мексики. На периферии ойкумены подобная практика ПМ была неприемлема, шаман или колдун племени был штучным товаром и жертвовать собой никак не мог. Однако культура и тут нашла нетривиальный выход из положения, создав виртуальное аутожертвоприношение.

Пропп приводит впечатляющие примеры того, что ощущение разрубания, разрезания, перебирания внутренностей есть непременное условие шаманства и предшествует моменту, когда человек становится шаманом. У тюркских племен Сибири формы этого разрубания совершенно одинаковы: оно совершается в состоянии галлюцинации. Вот несколько выдержек из этих материалов. Якутский шаман Герасимов рассказал этнографу А. А. Попову, как он стал шаманом. Он вдруг (ища потерянных оленей) увидел на небе трех воронов, почувствовал удар в спину и потерял сознание. К нему явились «духи» и стали его истязать. «Его били веревками и ремнями, в тело его впивались гады. Его обмакивали в кровяные сгустки, он захлебывался в крови, должен был сосать грудь ужасной старухи, ему выкололи глаза, просверлили уши, тело его разрезывали на куски и укладывали в железную люльку» и т. д. По записям многих исследователей и наблюдателей, будущий шаман у якутов «испытывает все мучения отрезания головы, разрезания и варки тела». Телеутка шаманка Койон (заяц) начала шаманить после видения. «Несколько человек разрезали ее тело на куски по суставам и положили варить в котел. Потом пришло еще двое людей. Опять резали ее мясо, потрошили, варили». Такова типичная картина видений шамана до его вступления в исполнение шаманских функций. «Спрашивается — почему все шаманы галлюцинируют одинаково, и почему образы этих видений иногда до мелочей (варка в котле и пр.), с одной стороны, совпадают с тем, что в Америке, Африке, Полинезии, Австралии совершается в качестве обряда, с другой стороны, с тем материалом, который дает нам сказка? В обряде мы имеем более древнюю форму, прочно связанную с производственной основой и социальной организацией этих народов. Тюркские народы представляют собой более позднюю стадию как производственной, так и социальной и религиозной культуры. Сказка же содержит тот же материал на ступени реликта в совершенно новой, изменившейся общественной обстановке. Можно указать, что на стадии античных и древневосточных государств этот мотив имеется в религии, но уже в иной форме: здесь растерзан не шаман, а бог или герой. Наиболее известный пример — Орфей. Но разрубанию подвергается и Осирис в Египте, Адонис в Сирии, Дионис Загрей во Фракии, Пенфей и др. Все они «умирают преждевременно насильственной смертью, но они не умирают: они воскресают и становятся предметом культа» - продолжал Пропп. У шаманов Сибири же мы видим виртуальный аналог жертвоприношения, и этот феномен позволяет нам заглянуть в будущее.

Закат макрокультурной парадигмы, по-видимому, всегда связан с эсхатологическими ощущениями остро переживающих его людей. Так было на закате мифоритуальной системы, так есть сейчас, на закате логоцентризма. Еще неясны очертания грядущего, но мы полагаем, что Новая естественность станет подобием МРС на новом витке развития. Маятник резко откачнется, и мы увидим новый расцвет традиции жрецов с ее неодолимым стремлением к прямому общению с запредельным, запрещенным на протяжении двух тысяч лет. Желание причаститься тонкому миру, приблизиться к богам хоть на время и ощутить их прикосновение станет повсеместным и непреодолимым – и задача новых жрецов в том, чтобы это желание сбылось хотя бы в первом приближении. Замеченная нами склонность к инициатическим истязаниям на заре культурной макропарадигмы вряд ли обойдет Новую естественность стороной – и думать об этом надо уже сейчас. Ясно, что ЧЖ не вернуть – и дело тут не только в гуманистических соображениях, но и в предельной негодности имеющегося ресурса. Однако идея виртуального жертвоприношения представляется крайне интересной. Аналогом всеобщей эмпатической связи прошлого может стать всеобщая интернет-связь настоящего и будущего, и тогда перемещение магических актов, в том числе жертвоприношения, в виртуальную реальность откроет нам совершенно новые, пока необозримые перспективы. Уже сейчас технологии позволяют провести публичную мистерию в виртуальной реальности с эффектом полного погружения участников, в любом антураже и с любым необходимым сюжетом. Описанный выше опыт сибирских шаманов доказывает самое важное: главное в ходе медиации - не реальные действия, а их психическое восприятие и сопровождение, выброс, открывающий вход в психосферу. В этой связи нет разницы, где будет проведен нужный акт – в видениях ИСС, в галлюцинациях экстаза или в техномагическом виртуале.

Дмитрий Алтуфьев, впервые опубликовано в Острог22