Мистагогика: храм и ритуал

Дмитрий Алтуфьев

Не только философам, но равно и прочим людям сладостнее всего — познавать.

Аристотель

Каким должен быть идеальный храм возрожденной Традиции жрецов?

Сегодня мы построим его и его работу в первом грубом приближении. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, но все новое – это хорошо забытое старое. Прошлое не повторить точь-в-точь, но это и не нужно: мы стараемся лучше понять основы мифоритуальной системы, используя их на новом витке.

Чтобы избежать ограничений, представьте все нижеизложенное проектом компьютерной игры. Игра и сценическое представление лежат на полпути от идей и фантазий до воплощения в реальность. Концепция основана на нескольких дихотомиях, и первая из них – вертикаль: линия, соединяющая мужских богов низа и женских верха.

Храм должен вырастать из земли, и потому его основанием станет подобие этого индийского храма с фотографии Лала Дин Даяла.

Продолжением вертикали станет пирамида с криптами, открытой площадкой и небольшим святилищем наверху, подобная пирамиде Мага в Ушмале, 9 век.

Такое массивное сооружение наверняка раздавит базовый этаж и потому его надо делать цокольным, то есть перенести под землю. Связывать святилища будут сюжеты, мифоритуальные действа в виде мистерий и феерий.

Мисты Элевсина, проходящие посвящение под присмотром мистагогов храма, приняв психоделик кикеон, впотьмах в полуподземных помещениях вытанцовывали путь попавшей в Аид Персефоны, как за тысячу лет до них кносские мисты «обтанцовывали» лабиринт для жертв чудовищному быку, плоду чрева Пасифаи, как за тысячу лет до них мисты Шумера танцевали путь спустившейся в подземный мир для принесения жертв небесному быку Инанны. Каждому открывались свои картины, инициированные общим заданным мифом – историей похищения богини плодородия богом нижнего мира. Надо сказать, что древний элевсинский ритуал был синтезом, медиацией культур побежденных земледельцев-автохтонов Греции – пеласгов, илотов, критян, и победителей – кочевых индоевропейских скотоводов. Смыслогенетическая теория культуры утверждает, что подобное взаимное оплодотворение породило все ранние цивилизации и государство как таковое.

Меж колонн базового этажа, освещая его, мерцают тянущиеся с потолка до пола нити, в которые вплетены драгоценные камни. Нити не просто висят, они в постоянном движении вверх и вниз. Эти нити – семя богов. Коснувшись нити, мист получает знание, определенный нарратив, например, Господа Кришны или Ваала, Кецалькоатля, Афины и так далее – у каждого нумена своя нить, своя информационная колонна, полная как мифов, так и новостей соответствующего сегмента психосферы. Выбрав что-то, адепт становится в нить как под душ, принимая посвящение. Таким образом идеальный храм — это всегда пантеон.

На самом деле эти нити грибницей рассеяны по планете, маркируя места силы, и именно на них чаще всего строились храмы и оракулы. Чтоб их видеть, нужна дополненная реальность, как в известной охоте на покемонов. Но вернемся к мистам и приведем отрывок статьи Эриха Нойманна «О психологическом значении ритуала»:

Уже часто и вполне убедительно было показано, какими опасными, часто многочасовыми путями должны были быть достигнуты лежащие глубоко внутри гор пещеры, служащие человеку ледникового периода культовыми местами, в которых он наносил свои магические рисунки зверей. Ползя и карабкаясь, плывя по подземным озерам и проходя по узким тропам над ущельями, взбираясь по крутым скалам и через почти непроходимые утесы, достигалось священное место, в глубочайшей, освещаемой лишь при помощи светильника из мха темноте, под постоянной угрозой всех опасностей подобного пути. Что могло заставить древнего человека добровольно подвергнуть себя этим невероятным опасностям и искать для себя именно такое культовое место? Для простоты приведем результат нашего исследования в самом начале. Речь идет об архетипе мистериального пути, в конце которого стоит трансформация, разыгрывающаяся в священном месте, в центральном помещении, в утробе великой матери. Это место трансформации можно достигнуть только путем посвящения, который ведет через смертельно опасный лабиринт, в котором невозможна сознательная ориентация. Несомненно, человек ледникового периода не «заказывал» себе это культовое место, он его случайно находил или, вернее, его приводило к нему его бессознательное, а еще точнее, в ходе события, которое, как и все предыдущие события, одновременно обыгрывалось как внутри его, так и снаружи. Ритуал обозначает путь, и сегодня мы говорим о том, что ритуал «проходят». Мы должны согласиться с тем, что примитивная группа или ее ведущая «большая часть», живущая у входа в пещеру, была настолько очарована и привлечена темной внутренностью горы, насколько люди нашего времени очарованы и пленены темной глубиной своей души. Эта «привлекательность» имеет нуминозный характер, так как в темноте бессознательного проявляет свое воздействие очарование архетипа, который был пережит человеком в давние времена как нуминозный опыт.

Древний человек следовал этому пути таким образом, что он шел им «во внешнем мире», если бездонные глубины пещер можно назвать «внешними». Пещера и внутренность гор означают и для нас нечто внутреннее, насколько же это верней для древнего человека, для которого еще не произошло четкого разделения на внутренний и внешний мир?! Следовать этим внутренне-внешним путем он был вынужден и подгонялся к этому всеми опасностями и смертельной нуждой в течение всей истории; и лишь только внутренним иррациональным побуждением можно объяснить то, что блуждающая в темных недрах гор группа примитивных людей пыталась победить свои страх и ужас.

Психическая ситуация группы в подземном мире пещер соответствует состоянию одержимости мифом перерождения. Очарование циклом Жизнь – Смерть - Возрождение, обладающим в равной мере привлекательностью и отталкиванием, вожделением и ужасом, смешанным с любопытством и страхом, приводит, однако, не к бегству, а к погружению в него. Эта привлекательность, в которой тьма, несмотря на всю свою мрачность, воздействует на людей, относится к фундаментальной данности человека и глубинным предпосылкам становления сознания.

Путь через лабиринт – это рискованное предприятие, от которого зависит, достигнете вы цели или нет. Таким образом, внутренне и внешне провоцируется высочайшее и крайнее достижение человека. Но если это сильнейшее напряжение достигнет точки прорыва, то это приведет к кардинальному изменению ситуации и к откровению божественного. И при этом неважно, захватывающее ли внешнее впечатление от горного храма (купола), или сам внутренний процесс приводит к кристаллизации архетипа из лона нуминозного, в любом случае в конце пути достигается кардинальное превращение, трансформация.

Поэтому базовый этаж нашего храма открыт всегда, а для мистерий внизу собираются небольшие группы, которые затем мистагог из подземного лабиринта ведет по ступеням к верхнему святилищу – месту бесед и занятий. Элевсинские мистерии, например, состояли из трех элементов: dromena, или действий, для чего требовалось знание соответствующих мифов; legomena, или речей; и deignymenа, или явленных символов (Плутарх «Об Исиде и Осирисе»). Массовые проповеди мало осмыслены, только специально подготовленная группа, прошедшая ритуальное действо, может внять словам жреца-мистагога и вырастить внутри себя урожай из этих семян. Только тот, кто понимает, может вслушиваться – и камерная проповедь вовсе не морализаторство. Ее задача – приподнять человека над землей хотя бы чуть-чуть, исполнить познанием в той мере, в какой оно пойдет на пользу. Проповедь – это искусство, целая дисциплина мистагогики, которую в этой вводной статье мы лишь затронем. Если в традиции пророков проповедь зиждется на авторитете и иерархии, то в традиции жрецов – на личном религиозном опыте каждого, причем каждому уготованы и являются свои символы как заверения в достоверности, как откровение, которое невозможно забыть или игнорировать. Это делает проповедь и проще, и сложнее, ибо ошеломленный мист становится более податлив, но и более независим, более самостоятелен, ибо единого канона не существует и откровение каждому свое.

Иное дело феерия. Это не камерное эзотерическое научение, а настоящее массовое мероприятие, требующее больших площадей и скоплений. Знаете, почему в Греции не было пирамид? Потому что были театры и стадионы. Эллинская культура развела эти два варианта медиации. В храмах проходили беседы и таинства наедине и малыми группами, вопрошания и предсказания, малые обряды и ритуалы. По большому счету в храм приходили для обмена вотивных даров на дары богов – «подателей благ». В театр и на стадион приходили за иным обменом. То, что человек получил в созерцании, он должен излить в любви – писал Майстер Экхарт. Здесь отдавали энергию эмоций, ту самую Силу, Ману, Таясу. Расширенное сознание иногда позволяет видеть эти потоки эмоций, омывающие человека и выплескивающиеся вовне. Взамен человек получает острейшее ощущение того, что он по-настоящему жив – и это дорогого стоит.

Сегодня это знание почти утрачено. Иллюзионизм массы с фальшью ее эмоций и действий является последним вздохом групповых ритуалов. Эмоции просто рассеиваются в огнях современных шоу, стремящихся поразить людей размахом и новизной и вызвать прежде всего удивление и восхищение. Но судя по всему - это мало востребованные психосферой эмоции. Вспомним культовый цикл Вагнера, основанный на мифологии германцев. Вообще формат оперы подразумевает полное знакомство зрителя с сюжетом, говорить о новизне здесь вообще не приходится. Суть в другом – в сопереживании. Переживании уже известных нарративов, как это было и в классической Греции на постановках трагедий и комедий, как описал Аристотель в «Поэтике». Наиболее ценной реакцией зрителя он считал катарсис – экстатическое состояние очищения и сопричастия к сути вещей, оздоровляющее, обновляющее душу и примиряющее человека с миром. Неслучайно Аристотель пишет о катарсисе не только в «Поэтике», но и в «Политике», причем более подробно:

Поистине, та же страсть (πάθος), которая с силою одолевает иные души, присуща всем по-разному — кому более, кому менее: таковы жалость, страх, а еще восторг (ἐνθουσιασμός), ибо и этим порывом некоторые одержимы, как видим мы по священным песнопениям, когда пользуют душу разрешающими напевами, утешаясь точно как от излечения и катарсиса. Это же самое необходимо претерпевают и жалостливые и пугливые, и все вообще прочие впечатлительные, поскольку каждого одолевает одна из поименованных страстей и у всех возникает некий катарсис и вместе с удовольствием дает облегчение; подобным же образом катартические напевы доставляют людям безвредную радость (Polit. VIII, 7, 1342 а 5—6).

Предпосылка для настоящего эффекта благодати присутствует лишь тогда, когда зритель так же включен в происходящий процесс в смысле мистического соучастия, participation mystique. На этом основана и наша космогония, антропный принцип участия, в которой Человек постоянно участвует в творении как Зритель – простого наблюдения недостаточно.

Греческий амфитеатр, чьим праправнуком стал приведенный выше стадион Уэмбли (во время легендарного концерта Live Aid 1985), представлял собой параболическую (зеркальную) антенну, фокусом которой был обязательный в орхестре алтарь, где приносили открывающую действо жертву (подробнее об этом в наших исследованиях «Бестиарий и театр» и «Приносящий жертву становится богом»). Таким образом энергия катарсиса собиралась и направлялась адресату в психосфере. Это происходило во время всего представления, однако благодаря античным комментаторам мы знаем, что в финале трагедий толпа зачастую издавала священный крик восторга, приходя в состояние эпоптеи. Эпоптейа – выход из материального мира, западный аналог нирваны. «Наиболее возвышенная часть эпоптейи, или завершающего откровения, заключалась в лицезрении самих богов (высоких планетарных духов), облачённых в сияющий свет» - писал Т. Тейлор в книге «Элевсинские и вакхические мистерии».

Нетрудно заметить, что классическая ступенчатая пирамида представляет собой вывернутый наизнанку амфитеатр, где сцена не утоплена, а вознесена, зрителям же уготованы стоячие места на храмовой площади. Это позволяло собрать большую толпу, а значит – большую энергию сосредоточить в руках выступающего, будь то актер или маг.

Иисус на холмах Галилеи накормил пять тысяч (хорошо, пусть даже пятьсот) человек пятью хлебами и двумя рыбами – и тут важно понимать, что если бы слушать его пришло всего пятьдесят человек, то ничего бы и не вышло, ибо совокупная таяса была бы слишком мала.

Кстати, влияние христианства, растоптавшего в своем ареале остатки традиции жрецов, до сих пор сказывается на нас, в том числе вызывая устойчивое заблуждение, что культура классической Греции, якобы заложенная в основы европейской цивилизации, максимально далека от варварских культур Нового света, Индии и прочих. Напротив, античная Греция даже на излете остается ближе к ацтекам и майя, чем к тем же конкистадорам. И нет сущностной разницы между сюжетами феерий хоть в глубине амфитеатров, хоть в вышине пирамид. И жрец Кукулькана, демонстрирующий толпе вырванное сердце царя соседнего (или этого – разницы нет) города, мало чем отличается от Медеи, показывающей толпе трупы своих детей или царя Эдипа, выкалывающего себе глаза.

Снова оглядываясь на стадион Уэмбли времен группы «Queen», не можем не отметить необходимость технической поддержки феерий наступающей Новой естественности путем размещения огромных экранов, голографии и прочих атрибутов шоу. Вопрос музыкального сопровождения тоже будет уточняться. Распространившийся во второй половине ХХв жанр рок-оперы, например, подавал большие надежды даже на религиозном поле – вспомним успех «Джизус Крайст Суперстар». Однако вливание этого формата в старые мехи христианства не принесло пользы ни первому, ни второму в полном соответствии с Евангелием. Однако на феериях Новой естественности рок-опера на новый лад может стать востребованной.

Вернемся к стадионам. Инерционное мышление продолжает рассматривать греческие храмы, театры и стадионы по отдельности, как обособленные сферы религии, искусства и спорта, между тем это единая связка, обеспечивающая неизбывное стремление общества к трансценденции. Идея состязательности или Агон пронизывает культуру Эллады и находит свое ярчайшее воплощение в олимпийских играх и иных состязаниях, мистический смысл которых все тот же – концентрация, выброс и канализация в психосферу энергии эмоций. Храм, театр и стадион являются лишь вариантами ритуала священной традиции. Наиболее близким аналогом в Новом Свете здесь является игра в мяч, различные варианты которой практиковались в течении тысячи лет от Северной Мексики до Никарагуа. В наиболее развитых городских культурах на храмовых площадях строились специальные стадионы.

Кто бывал на современных стадионах в разгар каких-то значимых игр, представляет совокупную мощь энергии трибун, выбрасываемую чаще всего в рев, свист, дудение и волны. Но так было не всегда. Есть вполне современный (по меркам нашей дисциплины) пример успешной канализации таясы, задокументированный кино- и фотосъемкой.

Возрождение олимпийского движения принято связывать с именем Кубертена. Меж тем первые десятилетия ХХв эти олимпиады проходили ни шатко, ни валко, не привлекая особого внимания, в формате кружка по интересам, по степени социальной значимости представляя нечто среднее между нынешним движением New Age и филателистами. Все изменила Олимпиада 1936г в Берлине, задавшая текущий стандарт олимпийского движения, с ее ритуалами передачи солнечного огня, факельных эстафет, процессий, торжественных фееричных церемоний, масштабом общественного, государственного и международного интереса и прочим. Это заслуга самого заметного мистагога ХХв Адольфа Гитлера. Олимпийское движение с его размахом – самое успешное и единственное сохранившееся наследие фюрера, этого Эхнатона эпохи модерна.

Сбор и использование психоэнергии в ходе массовых мероприятий совершенно языческого характера отражены в документальных фильмах Лени Рифеншталь «Олимпия» и «Триумф воли». Энтузиазм и восторг масс, мастерское использование архетипа Царя-жреца, сияющее управляемое безумие сплава рациональных и иррациональных устремлений – об этом можно много писать, но здесь для этого нет места. Важно другое – все попытки повторить хотя бы отдельно взятый олимпийский феномен 1936г были удачными не в полной мере. Из духовно-мистического явления движение превратилось в экономико-политическое шоу, соревнование фармакологии и допинг-контроля, злоупотребления паразитарных международных организаций и так далее. Закономерным образом в начале ХХ1 века мы видим упадок и полную деградацию идеи.

Олимпийское движение — прекрасный пример профанации: скатывания некогда сакральной традиции, вызванной к жизни глубочайшим стремлением людей к трансценденции и гением жрецов, к забвению основ и стремлению утилитарного использования возможностей. Точно так же закат традиции жрецов наиболее наглядно демонстрирует пример Древнего Рима, рано сделавшего ставку на государство, силу и право. Профанация прошла там очень быстро, и только надвигавшаяся с Востока революция пророков, несущая логоцентризм сакральный, слившись с логоцентризмом римского государства и права, принесла новый всплеск воли к трансцендентному, определивший лик современного Запада.

Грядущая метафизическая революция и ренессанс традиции жрецов, дающей человеку самое главное – непосредственный религиозный опыт, потребует новых ритуалов. И тут наследие спорта в виде этих сооружений придется как нельзя кстати для новых феерий. Это куда лучше, чем просто забросить их или отвести под выпас или распашку. Что до мистерий – то тут на первых порах придется обходиться тем, что есть, или возводить времянки. Главное – не сделать ошибку, пытаясь использовать культовые здания логоцентрических религий. Ибо не вливают молодое вино в старые мехи.

Потому наиболее масштабным и востребованным ритуалом революции жрецов станет очищение. Прекрасным примером послужит финал греко-персидских войн, когда была восстановлена греческая гегемония в Элладе. Победившие эллины с помощью огня провели очищение тех мест, что были оккупированы персами: в один день все старые огни были потушены и от первого священного пламени, зажженного жрецами-катарами (очистителями) в Дельфах, гонцы за одну ночь по всей Элладе пронесли факелы Нового огня, зажигая алтарные огни в храмах, а затем домашних очагах. Стоит заметить, что главной церемонией афинского культа Прометея был бег с факелом от алтаря через кварталы кузнецов и гончаров.

Две тысячи лет спустя в Мексике император Моктесума Второй провел последнюю церемонию Нового огня, знаменующую окончание 52-летнего календарного цикла ацтеков. Думаю, читатель догадался, что она в точности совпадала с ритуалом греков.

Смысловым эквивалентом огня в нашей культуре стало электричество и потому представляется разумным совместить эти стихии, т.е. наряду с тушением огня необходима пауза в энергоснабжении - тем ярче будет выглядеть процесс передачи огня. На этапе генерации электричества (ТЭЦ, ГЭС и АЭС) должны быть проведены ритуалы очищения, в том числе и мистерии.

Место первого откровения становится культовым, «святой пещерой», образцом любого храма, а сам путь — сознательно повторяемым мистериальным путем, лабиринтом, который как путь посвящения ведет к святилищу. Таким образом, на первых порах возрождения традиции жрецов можно обойтись и без монументальных храмов. Серьезную помощь здесь может оказать ритуальный групповой танец, важность которого была схвачена в фильмах Рифеншталь. Танец является действием, в котором лежащие в основе ритуала архетипические фигуры - круг, спираль, путь инициации, лабиринт и т.д. воспроизводятся телом без помощи рефлектирующего сознания. Процесс превращения приводится в движение при помощи маски, ритуального изменения личности с помощью татуировки, контакта с символом и т.д. Ритуальные способности каждого в отдельности при этом гарантируются с помощью подготовительных мероприятий, вводных ритуалов, очищений, изоляций и т.д.

Надо взаимодействовать напрямую с богами, а не с текстами – вот основа прошлого – и будущего. И ритуал всего лишь форма для психосферной медиации, способ заручиться связью с соответствующим нуменом. Для этого нужен не просто психонавт, которого несет в психосфере как щепку в водопаде, а опытный мистагог, способный не только адресно обращаться к нуменам, получая ответы, но и вести за собой людей. И если поднявшие свой факел в 19в психоаналитики вели вниз, утверждая, что процесс соприкосновения с бессознательным — это всегда спуск, и потому второе название бессознательного, топографически более точное —под-сознание (Э. Нойманн); то жрецы должны вести вверх, познанием превращая коллективное бессознательное в сознаваемое – психосферу.