Как стиляги стали чуваками и чувихами?

В фейсбучном разговоре кто-то заявил: двадцатилетние не знают слова чувак. «Владелец слова» и соответствующего жаргона думал, что оно умерло вместе с жаргоном и эпохой.

Это не так. Если вы не в курсе, чувак реинкарнировался; на наши вопросы о его употреблении положительно отвечают и 17–18-летние, и 30+-летние. Слово доставили от бумеров миллениалам, а потом и зумерам переводчики американских фильмов, интерпретируя так английское dude (начиная с «Большого Лебовски» Коэнов, 1998), slacker и т. п.

В свою очередь, переводчики сохранили некую сленговую традицию, в которой слова чувак и чувиха были незримо связаны с Западом, Штатами — не будучи, конечно, никакими этимологическими американизмами. Вот, кстати, феминитиву чувиха действительно не повезло, он остался в стороне от переводов американских фильмов, и миллениалы-зумеры, ни разу не слышавшие в живом контексте это «странное олдскульное слово», воспринимают его, по моему опыту, как грубо-пренебрежительное. А ведь при жизни слово имело примерно те же коннотации, что и чувак, — «стильно-модно-молодежно», Запад, раскрепощенность и т. д.

Опять-таки, в свою очередь, ясно, что «поздние бумеры» унаследовали слово от «ранних» (вот бы они удивились своему названию, ведь в послевоенном СССР не было ни беби-бума, ни бума потребления), а те — от предыдущего поколения хрущёвской оттепели. В Национальном корпусе русского языка впервые слова отмечены в повести «Звездный билет» Василия Аксёнова, опубликованной в «Юности» 1961 года и описывающей лето 1960 года. Герои — вчерашние московские десятиклассники. Продвинутые. В провинциальном городе четверку называют стилягами. О главном герое Димке старший брат говорит: «Что ему нужно, кроме трубы, контрабаса и саксофона?» «Ах ты, подлая чувиха!» — кричит Димка во время дружеской возни близкой подруге из общей компании, в которую как раз начинает влюбляться.

Но вот слово чувак все четыре раза — всегда как групповое обращение: «Получайте башли, чуваки!» — произносит вовсе не кто-то из четверки выпускников, а мутный тип Фрам, «тот лабух из Малаховки». Лабух — ресторанный музыкант; в подмосковной Малаховке — любимая героями танцевальная веранда. Это важно для прояснения обстоятельств появления на свет обоих слов.

…Что мы знаем об этимологии пары? Во-первых, это не пара в смысле «производящее слово — производное», тогда бы было чувак — чувачка, как чудак — чудачка. Это два параллельных образования от одного корня чув-, с суффиксом «женскости» —иха, как зайчиха, и «мужескости» —ак, как гусак.

Во-вторых, у слова чувак есть море антинаучных этимологий: кастрированный баран; Человек, Уважающий Высокую Американскую Культуру; по Аксёнову — губы, уставшие от игры на трубе, именно так выговаривают слово человек, — и ни одной научной.

В-третьих, у чувихи научная этимология есть. Одна. Связанная, в-четвертых, с очень ранней фиксацией в «Словаре жаргона преступников (блатная музыка)» Сергея Потапова. 1927 год! Здесь чувиха — в длинном ряду частично известных и сейчас (шкура, шмара, бикса…) синонимов к слову проститутка. Отсюда вытащил слово специалист по новоиндийским языкам Алексей Баранников: в статье «Цыганские элементы в русском воровском арго» (1931) он считает слово производным от цыганского čаvó «парень», «следовательно, чувиха… проститутка». Вообще-то, не очень «следовательно», да и переход а в у непонятен, но других (нефантастических) версий нет. А в единственном словарном упоминании нет примеров, из которых можно понять, кто это слово употребляет и в каком значении.

Можно ли найти слова в текстах, изданных до 1961 года? Сервис google.books, коллекция отсканированных книг, находит фрагмент «Сатиры и юмора для эстрады» 1960 года, бичующей явного стилягу за то, что он говорит возлюбленной: «…Не будь смурной, давай, чувиха, в выходной…» Находит повесть «Капитан „Смелого“» Виля Липатова (1959), где смешной пароходный кочегар, самодеятельный музыкант, говорит «диковинными словами, которыми изъясняются лабухи»: чуваки, лабать, кочумать «молчать», клево «хорошо, хилять «идти», зусман «холодно», бирлять «есть» и т. д.

Если Липатов своему кочегару Зорину умиляется, то Арон Эрлих, автор повести «Молодые люди» 1958 года, своих студентов-комсомольцев примерно за те же слова опять-таки бичует. Они «оглупляют собственные мысли» и «сводят лексикон к четырем десяткам слов: …„чувак“ (приличный молодой человек), „чувиха“ (приятная девушка), „лажёвый“ (плохой), „лабать“ (играть на инструменте) и так далее…» Лабухов с их профессиональным жаргоном, видно, бичевать не принято.

Другой источник — корпус оцифрованных дневников «Прожито» — находит достоверное употребление слова чувак в том же 1958 году в школьном дневнике Лидии Барлас1 («Словечки в обиходе такие: „на высоком уровне“, „факт“, стиляг называют чувак и чувиха») и сомнительное — в армейском дневнике Леонида Липкина за 1953 год (вероятно, в рукописи «чуваш»).

Снова стиляги и лабухи. Но где же уголовный контекст? Еще раньше?

Написанных до 1958 года текстов, в которых бы фигурировало слово чувак, пока не нашлось. Но у того же Аксёнова2 описывается день смерти Сталина — т. е. 5 марта 1953 года, когда один из казанских, опять-таки, лабухов произносит знаменитую фразу: «Ах, какая лажа стряслась, чуваки! Генералиссимус-то наш на коду похилял!» Другой лабух обращается к друзьям «чувачки», и автор заботливо поясняет, что он говорит на жаргоне черноморских ресторанов. Наконец, в 1952 году автор — 19-летний казанский студент — попадает в Москве на вечеринку «дипломатических отпрысков и их „чувих“», очарованных американской музыкой и культурой.

Наконец, саксофонист Алексей Козлов, судя по мемуарам «Козел на саксе» (1998), в десятом классе — в 1951 году — переписывал басню, герои которой — Осел, Корова и другие животные играют джаз, записывают самодельные пластинки и выражаются так: «Хиляй сюда, чувак, я слышал, ты отличный лабух…» (а также кирять, облажать…), а в девятом классе — впитывал «слухи о „Бродвее“, где собираются стильные „чуваки“ и „чувихи“ со всей Москвы».

1950 год. Мы всё еще не видим никаких признаков блатного жаргона, а вот связь с западной музыкой и молодежной модой на нее очевидна. Как и отсутствие презрительных коннотаций у слова чувиха, противоречащее заимствованию блатного слова со значением «проститутка».

На 1950 годе даже свидетельства очевидцев (не стопроцентно надежные) о слове чувак пока обрываются. Чувиха же в 1920-е, оказывается, попало не только в словарь блатной музыки, но и в художественную литературу! И найти ее вновь помог сервис google.books. Правда, направил по ложному следу, приписав выданный маленький фрагмент совершенно другому произведению, но после усилий мне удалось найти забытую повесть «Алагирная улица» Давида Хаита.

…Симферополь времен НЭПа. Пустая пивная, где перед пустыми столами в отчаянии играют и переговариваются музыканты, которых автор называет… нет, не лабухами — клезмерами. Со сноской: «музыканты». Из контекста ясно, что в данном случае речь не идет о национальном репертуаре, это просто ресторанные музыканты-евреи. Сносками снабжено почти каждое их слово: предполагается, что читателю жаргон совершенно непонятен. Среди этих слов — чувиха (сноска: «женщина»), произносимое, когда в пивную заходит родственница руководителя трио. Чувиха — это лажно (сноска: «плохо»; корень тот же, что в лажа. — И. Ф.). Плохо, потому что это «не башли» (сноска: «деньги») — женщина не закажет музыку. «Не идет клевый човый» (сноска: «хороший гость»). Не стоит лабать (сноска: «играть»).

В общем, это «протолабухский» жаргон столетней давности, а в нем искомое слово, и всё еще без «плохих» коннотаций. Образовалось ли оно в этом жаргоне или еще откуда-то заимствовано, сказать трудно. Но, идя по следам других слов этого жаргона, можно набрести на старую историко-этнографическую книгу Ивана Липаева «Оркестровые музыканты», изданную еще в 1904 году. Автор сообщает о жаргоне, выработанном для противостояния антрепренерам, понятном музыкантам всех национальностей, бытовавшем во второй половине XIX века исключительно на юге России и «теперь уже, кажется, совершенно исчезающем». И приводит слова: баш «деньги», хилен «ходить» (узнаваемое «стиляжное» хилять с окончанием немецкого инфинитива), клеве «хороший». Это, можно сказать, «дедушка жаргона лабухов» и «прадедушка жаргона стиляг», с грамматическими чертами то ли идиш, то ли немецкого, вскоре утраченными.

Как и откуда в арго оркестровых, затем ресторанных музыкантов юга России попало или образовалось в нем самом слово чувиха? Связано ли оно с цыганским чаво, а может, со словом човый (оно в значении «хороший» приводится в монографии Марины Приёмышевой «Тайные и условные языки в России ХIХ века» как арготизм русских бродячих торговцев-офеней, записанный впервые еще в 1844 году)? Никакой ясности тут нет, но ясно, что именно отсюда и оно, и его «товарищи» перекочевали в общий жаргон всех лабухов: и в Малаховке, и в Казани, и даже в самодеятельном оркестре советского поселка на реке Обь музыканты 1950-х годов разговаривают очень похоже. А от лабухов, стоявших ближе других к западной музыке, жаргонные слова, видимо, неоднократно переходили к увлеченной этой музыкой молодежи, которую вскоре стали называть стилягами.

И было бы очень здорово получить какие-то свидетельства о жизни слова чувиха и возникновении слова чувак в промежутке между 1920-ми и 1950-ми годами. Пока шансы еще есть: не только дневники и письма могут пылиться на антресолях хрущевок и сталинок, но и старшее поколение может помнить что-то об употреблении интересующих нас слов — если не из личного опыта, то из рассказов еще более старших (и помним о перспективности в этом плане юга России).

А вдруг?

Источник: https://trv-science.ru/2020/12/kak-stilyagi-stali-chuvakami-i-chuvixami/