Рубрика "Чтобы помнили". "Шахтама от слова красный".

Этот публицистический очерк был написан около двадцати лет назад. За это время многое изменилось как в Шахтаме, так и в судьбах её героев. Но остался дух очерка, дух разговоров "за жисть" с хорошими, простыми людьми, на которых веками держалась Россия.

«Caldina» вот уже третий час тряслась по разбитой дороге, похожей на расческу. Молодой водитель Дима молча и терпеливо делал свое дело, иногда успокаивая нас: «Ничего, потерпите, еще полчасика и дорога пойдет хорошая». - Через полчаса дорога, действительно, стала несколько ровнее, и теперь можно было спокойно разглядывать окрестности, хотя глядеть, по большому счету, было не на что. Желтые от прошлогодней отавы голые склоны сопок то там, то здесь курились белым дымом от горящей сухой травы, чернели горельниками или пестрели мусорными свалками.

Пробуждающаяся природа всеми силами старалась затопить неприглядный вид родной земли волнами теплого весеннего ветра, трелями жаворонков и красотой долин. И все-таки глаз нет-нет да цеплялся то за покосившиеся избенки, то за разрушенный пост ГАИ, то за истерзанную дорогу, не видевшую грейдера, по меньшей мере, лет десять.

На въезде в Среднюю Шахтаму ожидал первый сюрприз – на придорожном знаке висела убитая лиса с отрезанным хвостом. «Начало хорошее, что-то будет дальше…», - подумал я и сделал несколько снимков на память.

СЭР И ЕГО ВОЙСКО

Когда-то в Средней Шахтаме было шесть тысяч душ. Сегодня здесь осталось только два двора да старательская артель. На сто двадцать километров в округе – никого кроме воронья и сусликов. Автобус проезжает в Верхнюю Шахтаму раз в неделю. Обляпанные грязью машинёшки не сказать, что редкость в этих краях, но и не постояльцы. Здесь не летают самолеты и не ревут поезда, зато в одном дворе есть спустниковая «тарелка» китайского производства. Любопытства ради мы остановились возле этого дома поглядеть, кто в нем живет.

На стук в калитку из дома вышел седой усатый дядька лет пятидесяти с лицом, цвета запеченной хлебной корки, выжженным забайкальским солнцем и ветрами.

— Здорово живёте! Кто такие будете? – спросил хозяин густым, как деревенская сметана, баритоном, закручивая длинный седой ус.

— Журналисты мы, батя. Вот, приехали поглядеть, как вы тут векуете.

— А чё глядеть-то. Ты лучше закурить дай.

Так завязался между нами долгий и, признаться, невеселый разговор. Хозяин рассказал, что зовут его Виктором Иннокентьевичем Раздобреевым. Для своих он то Веселый Молочник, то просто Сэр. Когда-то работал на Шахтаминской горно-обогатительной фабрике слесарем. После развала горно-рудного производства перебрался в Среднюю Шахтаму.

— Виктор Иннокентьевич, а откуда такое название у посёлка – Шахтама. Правду люди говорят, что оно произошло от слова шахта?

— Конечно, нет! Это же не русское название, а тунгусское или эвенкийское. От тальника здешнего название-то идет, вишь, какой он красный. Раньше, когда артели не было, здесь все сопки красными до самого верху были.

Тальник здешний, действительно, ярко-красный. Его издалека видно – будто сопки соком брусничным полили.

— Кстати, почему вас так зовут – сэр?

— Как это «так»? Очень даже хорошо зовут. Сэр по-английски будет «господин», - сказал хозяин и усмехнулся в усы.

— Как я живу? Всяко разно. У меня же дочка в вашем читинском университете учится на втором курсе на факультете социальной антропологии. Вот и мучусь с ней. У нас же обучение бесплатное по конституции-то. Ага. Вон оно, ее бесплатное обучение, пасется, - с ехидцей сказал Сэр и показал рукой в сторону ближайшего склона, где мирно жевали отаву несколько его коровенок. - Вот отмучусь и подыму белый флаг, а чё ишшо остается с такой жизнью. Нас тут два двора осталось – я да бабка Луша девяноста лет с дочкой, да ишшо артель «Газимур» Титова. Вот если Норильский Никель комбинат откроет, будет у нас работа. А нет, тогда китайцам сдаваться останется.

Сэр курил, а я не мог подыскать нужных слов, чтобы расспросить старика о жизни. Сегодня Сэра ничем не удивишь. Вот и на отшибе живет, вроде бы, и знает побольше нашего городского брата.

— Ты не гляди на меня, что я весь такой из-под сохи и сапоги мои в навозе. Я ведь, брат, читаю мно-о-го! Все люблю читать, чего под руку попадется. Газету раньше возили, как ее…»Эффект». А потом запретили. Чё у них и случилось, не знаю. Ты мне лучше фотографии сделай, во! Сюда в мае надо приезжать, когда багул расцвет, а сейчас одна грязь. Вот ты меня лучше спроси, как я вижу дальше жить, и я тебе отвечу. В городе народ обеспокоен, мол, будут ли у нас здесь китайцы? Ну, так-то они народ неплохой, работяшшый. А все от власти зависит.

Нас-то власти не берут, а брали бы нас, мы бы вместо китайцев работали. Они китайцам-то рубль дают, а нашим три плати. Но наши пьют, в основном, а те приезжают сюда заработать, им семьи надо кормить. Я бы тоже от пары китайцев не отказался.

На мою просьбу рассказать о себе, Сэр сразу ответил согласием:

— Дак, чё не рассказать-то, расскажу. Отец у меня был директором подхоза – Иннокентий Никифорович Раздобреев. Потом подхоз закрыли. Мать, Мария Иннокентьевна, работала учётчицей на пашне. После закрытия совхоза она пошла в учительницы, потом в продавцы, потом в сторожа. Потом ушла на пенсию, сейчас лежит на кладбишшэ. Вот и вся жисть. Братьев было шестеро. Это ишшо мало. Валерку то знашь Чистякова с Акатуя? – спросил Сэр нашего водителя, который жил в Верхней Шахтаме в нескольких километрах от Сэра. – Знашь? Кивашь. Вот у их у деда было тринадцать штук глоток или даже восемнадцать. Потому и деревни большие были. Вот…Я работал слесарем в Шахтаминском рудоуправлении тринадцать лет, а когда все развалилось, переехал сюда.

— И до чего вы здесь на отшибе додумались, Виктор Иннокентьевич?

— До чего додумался-то? Дак вот рассада поспеват, в теплицу надо пересаживать. Коров скоро доить надо, - съерничал Сэр, на мгновение скрывшись в клубах сигаретного дыма.

— И все-таки?

— Все-таки, говоришь?

Сэр сделал пару затяжек. Весенний ветерок зашевелил его уже седые волосы с черной лысеющей макушкой. О чем он думал сейчас, глядя вдаль, я не знал, но догадывался, чуял, что под маской чудаковатого деревенского болтуна скрывается крепкий мужицкий ум, каким всегда была богата русская глубинка. Словно переживая вместе со своим хозяином, рядом понуро стояли любимица Сэра белая лошадь Зорька и такая же белая собака по кличке Белочка.

— Взять бы сейчас казакам шашки, да в капусту всех этих… Сам знашь, кого. Где там! Наши казаки только парады маршируют да на сцене пляшут. Вот если «Никель» будет работать, производство начнет подниматься.

— Ну, а молодежь-то на село можно заманить?

— Никак. Что ты!

— Хорошо, а если компьютеры в деревне поставить?

— А толку от их? Молодежь будет на компьютере сидеть, а кто ее кормить и ростить будет? Где она будет зарабатывать? Компьютером же на хлеб не заработаешь. Насильно надо в деревню ссылать, давать вина побольше. Перво время вином заманить и оставить, как раньше, - снова съёрничал Сэр. Мгновением позже мой седой собеседник сказал уже серьёзно:

— Ну, как ты их заманишь-то?! Технику надо покупать? Надо! А на каки шиши? Один «Беларус» 300 тыщ стоит! Это государству надо поворачиваться, брать с нефти, газа деньги и направлять в деревню учителей, крестьян. Давать технику надо людям, пашни давать. Я казак, есаул. Если бы я родился при царской власти, мне бы сразу при рождении шло есаульское звание, в наше время это называется старший лейтенант, и мне бы дали сто казаков, и я бы командовал сотней

— А сейчас кем приходится командовать?

— Дак кем? Зорькой, Белочкой да коровами. Вот и все мое войско.

— Выручает оно вас?

— Да мало-мало. Мне бы вот дочь выучить. Еще три года осталось. Больше ничего в планах нет…Ну, их всех, - махнул Сэр рукой. – Давай-ка я вас лучше на Зорьке покатаю, что ли. Ну-к ты, как тебя там, Димка, что ль! – окликнул Сэр нашего водителя, - садись давай, а я пока кой-чего из дому вынесу.

Через минуту Сэр вышел из ограды уже в казачьей папахе с зеленой кокардой и с соломенной ковбойской шляпой в руке, которую он тут же водрузил мне на голову:

— О, это я понимаю – настояшшый журналист!

Покрасовавшись в папахе, я отдал её Сэру, а он тут же напялил ее уже на водителя Диму, сидевшего на Зорьке.

Зорька хороша. Эвон Сэр ее выдрессировал - по первому вежливому прошению копыто хозяину подает! Лошадь идет рысцой ровно - щадит незнакомых седоков. Но как только Сэр вскочил в седло сам, Зорька взяла аллюр, словно решила показать всем и кузькину мать, и ее многочисленную родню.

БАБУШКА ЛУША

Пёстрая кошка пугливо юркнула под забор, когда мы постучались в калитку дома, где жила девяносталетняя бабушка Луша, соседка Сэра.

— Хозяева, есть кто живой?

— Проходите, здравствуйте, - приветливо откликнулась на мой окрик хозяйка, вышедшая из сеней. После короткого знакомства с нашими удостоверениями, женщина приглашает нас в избу - в дом, это как-то не по-шахтамински. На пороге – коврик, тут же обувь хозяйская. Разуваемся и идем повидать бабушку Лушу.

В избе прохладно. Чистые деревянные половицы, чуть поскрипывая, отражают в себе иконочку с веткой вербы в красном углу, настоящую русскую печь, металлическую солдатскую кровать, ухоженную комнату с белоснежной петунией на подоконнике, старинное зеркало с резной оправой и нас, немного удивленных диссонансом между внешней разрухой, царящей в округе и мирком с крепким хозяйским духом.

Вот уже много десятилетий здесь живут две женщины – мать и дочь. Бабе Луше уже девяноста лет, но она до сих пор в светлом уме и твердом разуме.

— Родилась я в поселке Базаново Алек-Заводского района, - начала свой рассказ бабушка Луша. - Сюда меня привезли, когда мне лет десять исполнилось. Я сирота была, у меня никого не было. Я с дядюшкой воспитывалась, дядюшка сюда приехал и меня забрал. В 38-м, когда репрессия была, его арестовали. Потом я у тетеньки воспитывалась, у ей сестра жила в Алек-Заводе. Потом война началась, голодовка.

После окончания восьмилетки Лукерья сразу пошла работать.

— Я по столовым все работала поваром, - говорит баба Луша. - А потом ишшо на золоте старалась («старалась» - золото мыла, корр.). Золото в войну хорошо ценилось, на него в войну все можно было купить. Все-все. Старались от мала до велика, работали. В 44-м у меня свекровка умерла, а свекор долго жил – 92 года. Жили вместе, я ухаживала за ним. Он восемь лет только слепой сидел. Мой муж возил его на операцию, а все бесполезно. Так он и не видел. И вот восемь лет он был слепой, и я за ним ухаживала. Он старик хороший был, умный. Мы не ругались, дружно жили. В войну лошадь у нас была, он дрова возил, сено, коровку держали. Огород-то большой был. Все раскопали в огороде. Мы в войну-то сильно не голодовали.

В 19 лет Лукерья вышла замуж за «дедушку Соловьева». Сейчас, когда дедушки уже нет, баба Луша вспоминает годы, прожитые вместе, с особой теплотой:

— Мы с дедушкой 65 лет прожили. Так вот…Свадьбу золоту, потом бриллиантову делали. Да-а. У меня же шестеро детей. Все съезжались. Жили мы с дедушкой бра-а-инько. Дед у меня был шибко хороший. Никогда не обижал. Ребятишки никогда не слыхали у нас, чтобы кака-то ругань или что-то было. Он всю жись кузнецом работал, легки-то надсадил в кузнице, заболел и помер. Всяко, конечно, было. Детей-то сколь было! Кто десять, кто восемь классов закончил. В школу туда и обратно ходили шесть километров. В день получалось четырнадцать. И зимой и летом…

На вопрос, не тяжело ли жить одним, баба Луша бойко отвечает:

— Да что вы! Мы привыкли. Некогда скучать, хозяйство держим, поросеночка, кур, коровку. Старатели свет провели, а то ведь всю жизнь без электричества жили. Был кое-какой движок, да и то по праздникам работал.

Во дворе бабы Луши чистота. Дровишки в поленнице одно к одному лежат, как патроны в магазине. На земле – ни мусоринки. Одно немного заставило улыбнуться – заглушка на трубе летника в виде старого горшка, придавленного кирпичом. – А это чтобы дождь и снег в трубу не попадали, - поясняет дочка бабушки Ирина.

— Это кто же у вас тут такую чистоту наводит? – спрашиваю у бабы Луши после коротенькой экскурсии по двору. - Мы когда к вам входили, так еще за калиткой разуться захотелось.

— А это все Вася мне помогает, сынок мой, - не без гордости говорит бабушка. Вы вот лучше за стол садитесь. С дороги-то, небось, оголодали…

Хорошо у бабушки Луши. Тихо здесь, светло и очень-очень чисто. Вот тебе и позабытая Богом деревня! А вот, видно не позабытая. Зачем-то хранит эту деревеньку из двух дворов Господь Бог.

ДО СВИДАНИЯ, ШАХТАМА!

…Уезжали от Сэра радостные и немного грустные, переполненные впечатлениями и самыми разными мыслями. Тяжело ему здесь – все понимать, видеть, что с родной землей новая власть делает, а помочь…Чем тут поможешь, когда в окрестных селах кладбища в несколько раз больше самих сел, когда политику президента, передранную из Ветхого Завета «плодитесь и размножайтесь» в деревне правильнее всего понимают только собаки с кошками да коровы, когда из деревни последняя молодежь бежит.

Наша «Caldina» мчала нас обратно в Читу. Позади остались дворик Сэра, артель, дом бабки Луши и разрушенная деревянная церковь без куполов. Сэр рассказал, что много лет назад, когда в этих местах жизнь кипела ключом, а воздух оглашался детским визгом, собачьим лаем, крепким мужским матом и бабьими криками, когда здесь ревели моторы, скрипели колоса подвод и по дворам пели петухи, жил в Средней Шахтаме православный батюшка. Однажды комсомольцы на спор решили убить попа. Вытянули жребий и «хлопнули батю» за огородами сразу после утренней службы. После того, говорят, пошло в Средней Шахтаме все кувырком. Быстро она развалилась и незаметно.

Такая вот, читатель, маленькая иллюстрация к большому разговору о нашей непростой жизни. Кстати, отрезанный лисий хвост я все-таки нашел, пырей ему в печенку. Под дровишками, рядом с забором Сэра валялся. Подсудобил Сэру его постоялец – не то батрак, не то просто товарищ без крыши над головой. Видать, хотел у сбитой машиной лисы хвост на воротник взять, да из того шерсть полезла, как вши из ватника, вот и бросил, а лису на указатель дорожный повесил, как неосознанное напоминание о том, что деревня, как та лиса, гибнет под колесами цивилизации.

Максим СТЕФАНОВИЧ

Фото автора

#чтобыпомнили #викторраздобреев #шахтама #забайкалье #забайкальскийкрай #максимстефанович