"Баба Маша". Рубрика "Чтобы помнили".

Иногда, перечитывая свои очерки и зарисовки о людях, я думаю: "Зачем это всё было написано, если, раз мелькнув в газете, эти истории навсегда исчезли?" - И это не просто тоска по написанному. Это желание донести до своих современников опыт жизни своих героев, у которых есть чему поучиться.
Сегодня я хочу начать рубрику "Чтобы помнили". Откроет её зарисовка о бабе Маше, написанная в далёком 2006-м году, которая так и называется "Баба Маша". Возможно, эта зарисовка будет интересна женщинам, которые жалуются на плохую женскую долю.
* * *
Баба Маша
Вот уже неделю баба Маша живет в Чите в стареньком домишке на ЧЭСе у внучки Лены. Операция по замене хрусталика глаза прошла хорошо – теперь бабушка видит гораздо лучше. «С таким глазом не в астрономы, так в агрономы точно, - шутит бабушка, - старому человеку много ли нужно – своих видеть, да время на часах различать». - Одна вот только у нее только думка – где снова деньги на поездку брать, ведь через месяц нужно опять ехать в город снимать швы? На операцию старушке пришлось копить деньги несколько месяцев, откладывая их по чуть-чуть со своей воробьиной пенсии в полторы тысячи целковых. Пять тысяч для бабы Маши – много. Да только кому слепой нужен, хоть в деревне, хоть в городе у внучки. Вот и выкручивается бабушка, как может.
Боевая она, баба Маша даже сегодня, несмотря на свой семидесятилетний возраст. Городским пенсионерам сто очков вперед даст. Да и чего ж тут удивительного. Одно слово – деревенская закалка. В ее родном селе Уров-Ключи Нерзаводского района у каждого надежда только на свои силы. Отдыхать некогда. Огород, скотина и печка расслабляться не дают ни молодым, ни старым. Просидел, сложа руки – остался без урожая. Прошвыркал чай, не доглядел за скотинкой – к вечеру увели. Правда, редко это случается. Люди и здесь как люди, но бывает, найдет на человека как черный сон какой, глядишь, своим пакостить начал. И вроде не по злобе одной – выживать всем нужно.
Слёг – никто кроме соседей не поможет. Телефонную линию в селе уже два года как отключили – случись беда, скорую не вызовешь…
Чайник вот уже как минут пять ворчит, пуская струйки горячего пара. У стола спиной к нам гоношится по хозяйству Виталька – брат мужа внучки бабы Маши. Витальку отвлекать не стоит – гречку перебирает.
— Может, чайку попьёшь? Проходи, че у порога-то стоять, – спрашивает меня баба Маша.
Приходится аккуратно отказаться. Забежал-то на пять минут, узнать, как у бабушки дела. Хоть и дальняя родня, а беспокойно как-то – старенькая стала, боязно за нее. Слово за слово, завязался у нас нехитрый разговор. На вопрос, как живется, баба Маша только вздыхает:
— Дак как?..Народ в город уезжат при первой возможности. Дома разворотили, да посожгли. Урысят…Мишкин-то дом, сына моего, сгорел, как только он с семьей в другой район переехал. Ирку Пазникову помнишь? - спрашивает баба Маша Витальку.
— Ну, - буркает Виталька, продолжая перебирать гречку.
— Вот тебе и ну, ножки гну. Ихий дом тоже сгорел. Вот как. Рукам мужики сено косят. Мало у кого техники. Лес валят, срубы ставят на продажу. Своим ногам по ягоду ходим. Китайцев у нас уже давно нету. Вот рыбы в Урове стало меньше, но мужики ишшо ловят помаленьку. Армяне приезжают – сахар да муку на ягоду меняют, мясо скупают. Мы-то с дедом своим последнюю скотину года два назад забили. Один кот Яшка остался. Собаку Найду-то дед убил – кур стала давить. А Дружка алкоголики съели. Володька сосед с цепи его снял, увел к себе и убил…
Деревенька еще жива, да только дышит уже через раз на третий. Есть почта, которая работает раз в неделю, когда нарочный с Нер-завода приезжает. Есть фельдшерский пункт, школа, садик и сельсовет, клуб, который все еще работает. Вот так и живут деревенские. Один у всех праздник – стариковская пенсия, на которую живут целые семьи – от долгов до долгов. Да еще поминки с днями рождения…
Жизнь у бабы Маши – как картина «Девятый вал». Сколько помнит себя, столько борется с этим валом проблем, напастей да бабьих слез. Буквально с самого малолетства. Родное село Гагарское, что в девяти километрах от Уров-Ключей, где родилась баба Маша, сгорело в войну, как, впрочем, и Эльдикан, Мотогорское, Хомяки и Сивачи. Палы весной, бывало, пойдут - есть село и нет.
— Мы ребятишками все бегали смотреть на пожары. Весело нам было – эко диво, дом пылает, огонь аж до неба! Не понимали тогда, глупые, что чья-то жизнь горит…
В школе отучилась баба Маша всего-то два класса. Всю жизнь работала, кем могла. Семь лет мыла полы в школе. Десять лет пекла хлеб в пекарне, столько же гнула спину на зернотоке в совхозе. Там же, как говорит, и «потравилась» гранозаном…
О своем детстве баба Маша мало кому рассказывала. Да и не было его, детства-то этого.
— В войну голодовали сильно, - вспоминает бабушка.
Изработанные старческие руки с синими вздувшимися венами теребят друг дружку, вроде, успокаивают сами себя – было да было. Что вспоминать былое. Только не забывается проклятый голод.
— Если бы Ёлгин Николай Сергеевич не помог, мы бы точно померли. Он тогда директором маслозавода был, потом стал директором совхоза. Зашел он к нам как-то в хату, на печку глянул и спрашивает сестру мою Тоню: «Чего это у тебя там?» - «Дак, детки. Помирать собрались». - А мы уж пухнуть стали. И вот он картошки нам привез, да Тоньке наказал, чтоб досыту нас не кормила: «А то к утру они у тебя холодные будут». - Назавтра зерна нам выписал, а меня определил к соседям Пискаревым в няньки – у них детей-то много было. Вот так и выжили. Бурдушку ели. Знашь, че тако бурдушка? Не знашь? Вода, мука и соль. Потом, как с зерном лучше стало, хлеб пекла в русской печке на железных листах. Пекла и просто на кирпичах. Пепел выгребу, мокрым веником кирпичи обмою, и хлеб туда на деревянной лопатке. Вку-у-сно…
На Пасху все деревенские специально в очередь выстраивались, чтобы бабы Машины куличи к празднику припасти. Многие уходили недовольные – не хватало. Потом даже карточки самодельные придумали, чтобы в одни руки по три булки давать на семью.
А потом была просто жизнь. Всякая – плохая, хорошая. Вроде бы и деточек Господь послал бабе Маше, и мужика. А только все как-то на особицу вышло, чудно, одним словом, и грустно. До того ни разу никому не говорившая о своей бабьей доле бабушка вдруг как от полудремы какой очнулась. Враз перед глазами вся ее жизнь встала, как солдат. Вот дочь Галюня вспомнилась. Как живая. Девочка умерла от ожога в два года восемь месяцев. Умерла, а так до сих пор во снах к мамке своей и ходит, все водички просит.
— До гробовой доски она у меня под сердцем будет, - говорит баба Маша, а руки друг дружку так и теребят. – У нее платьице фланелевое было…Я всего на минутку к соседке выбежала хлеба для Гали взять, своя-то опара еще не поспела, а я еще дверь открыла, чтоб Мишка поглядывал. Забегаю, а Галя уже горит. Платьице как спичка пыхнуло, к печке сильно близко подошла. Фельдшерицу позвали, Валю Кидик, Царствие ей Небесное. Та платье сгоревшее с Гали сорвала, и на постель ее положила. Рыбьим жиром смазала, и тут Галю рвать начало. А она у меня говорливая была. «Мама, там чай скипел уже, дай мне чаю, я пить хочу». – Я, вроде, к ней, а докторша не пускает. Так и захлебнулась моя девочка. А могла бы жить. Я тогда этой Вале-то и сказала: «Найдет тебя Бог за то, что ты мне дитя на руки взять не дала». – И точно, недолго та докторша прожила…
В тот же день бабу Машу чуть не застрелил муж Павел. Он в соседнем селе был по работе, когда ему позвонили о беде сказать. Хорошо, братовья его уже в хате поджидали, чуяли – мог геолог беды наделать. Только на порог ступил - ружье в руки. Отобрали братья ружье, руки выкрутили и на воздух Пашку вывели. Обошлось тогда. А в 64-м Бог послал бабе Маше утешение - родилась еще одна дочка, Валя…
Единственное, что до сих пор не поняла баба Маша – есть ли она, любовь-то бабья, или это только чьи-то красивые слова. Уж больно поперёшная у нее история с женитьбой вышла.
— Я ведь никому этого не говорила. Ты первый будешь, - признается баба Маша и вздыхает. – Я ведь Пашку своего и не любила вовсе. Вышло все как-то по глупости. Мне все Мишка Кудрин нравился. Я с ним раз сфотографировалась, да видно, зря. Говорили мне девки, примета плохая – до свадьбы фотографироваться. Вот и не вышло у нас с ним ничего. А тут Пашка нарисовался. Он до того уже, говорят, три раза был женат и все неудачно. А у Пашки сестра в сельсовете работала. И вот он как-то приходит ко мне и спрашиват: «Отгадай, Машка, сколько ты стоишь?» - Я удивилась еще, и говорю: «А сколько я могу стоить?» - «Полтора рубля», - и показыват мне паспорт, а в ем штамп, что мы с им муж и жена. Оказалось, что этот самый Пашка выкрал у меня паспорт, пошел к сестре и говорит: «На тебе паспорт Машки, жени нас. Она согласная». - Вот так и стали жить. Сейчас бы в суд на его сестру подать, а тогда ума-то не было. Так вот и прожила с этой пьяной мордочкой всю жизнь. Пьет и ничего ему, окаянному, не делается.
…Баба Маша рассказывала, а я все слушал и думал: «Ох, и крепкая же она!» - И нету в ней вроде бы красы особенной, а вот налюбоваться нельзя. Так бы и слушал. Ну, вот и поговорили. Идти пора. Заскочил на пять минут, а словно жизнь рядом прошла. И не понять уже, чья именно. Будто сам хлеб пек, зерно молотил, «рукам-ногам» работал.
Делаю несколько снимков на память.
— Не фотографировай меня, не надо. Я уже старая стала, небравая.
Бравая, баба Маша, еще какая бравая! Чего бы мы, молодые, без таких «небравых» стариков и делали. Вся наша сила в них, вся житейская мудрость. Вырви их из нашей жизни враз, вмиг зачахнем и пропадем. А пока живы наши корешки, и мы живы будем. Нужно только крепче за них держаться, и помнить о том, что пройдет каких-то пара-тройка десятков лет и когда-нибудь, некогда красивые и юные, вечноспешащие, известные и суетливые, мы тоже станем «небравыми» и, возможно, никому ненужными стариками, чуть поглупевшими, слегка одряхлевшими. Повезет - будем своим «рукам-ногам» ходить, дарить внукам конфеты, с надеждой вслушиваться в каждый телефонный или дверной звонок, ожидая редкие визиты детей и знакомых, и по-старчески ворчать на молодых…Дай-то Бог.
Максим СТЕФАНОВИЧ
Фото автора