Владимир Софиенко. ДВЕ ВОЙНЫ СТЕПАНИДЫ

1

В тот памятный для Степаниды Никифоровны весенний день со стороны украинских войск неожиданно начался артобстрел. Мина упала на край огорода, аккурат рядом с могилкой, - покосился крест. Никифоровне повезло: солнце к тому времени прошло зенит, с посадками она закончила и направлялась в дом, но не успела войти. Взрывной волной её подбросило на крыльце, она ударилась головой о косяк и потеряла сознание. В себя пришла от того, что кто-то тряс её за рукав.

- Жива, что ль? - услышала голос деда Тараса.

- Вроде, - неуверенно ответила.

Кряхтя, дед поднял её под мышки, усадил и сам устроился тут же, на крыльце.

- Чего дрожишь вся? Контузило, что ль?

Никифоровна молчала.

- Щас, погоди, - старик тяжело поднялся, вошёл в хату и через минуту вернулся на крыльцо. - На вот, накинь. - Помог соседке надеть ватник, заботливо застегнул на все пуговицы.

- Чего это… снова бомбили?..

- Почему снова? - не понял дед. - Не бомбили ж раньше…

- Ну, немцы… снова бомбят?..

Тарас участливо посмотрел на соседку, пригладил ей растрёпанные седые волосы, вздохнул:

- Так то ж разве немцы?.. Свои это… бандеровцы. Знать, гостей надо ждать…

- Как же так? – От растерянности Никифоровна была как не в себе, синюшные губы её дрожали. - Бандеровцев постреляли да пересажали давным-давно…

Дед Тарас хотел было что-то ответить, но, глянув на соседку, передумал, махнул рукой.

– Отлежаться тебе надо, Степанида. После такого, - он кивнул в сторону воронки, - всякое помешательство случиться может.

Это и был их последний разговор.

День клонился к концу, вечерело.

БТР со свастикой по бортам нёсся по улице, остановился на полном ходу возле мазаной хаты: бронемашина осела, качнулась и замерла. Пыльное облако, катившееся вослед, накрыло её вместе с башней и крупнокалиберным пулемётом и рассеялось. Скрипнув, открылся люк, оттуда осторожно показалась голова в шлемофоне, огляделась.

Кругом были свежие воронки от мин, слева - догорающий остов дома, справа - хата с уцелевшими окнами, ухоженный огород с зеленью всходов, старуха тут же поправляла покосившийся крест.

Голова на мгновенье исчезла и снова появилась, но уже без шлемофона - с коротко остриженными ярко-рыжими волосами.

- Чего там, Юро́к?! - раздалось из утробы БТР.

- Да почека́й ты! - ответил рыжеволосый.

- Там могут русские быть или чеченцы, - вновь прозвучало из машины.

- Та ни, наша артиллерия добре попрацюва́ла, так и не было здесь русьни. Серая зона. Здесь ти́льки старуху бачу, да дид вон по воду собрался. Надо десь зупыны́тысь, повече́ряты. Ты ти́льки не глуши двигло́, поки́ наши десантники не повернутыся!

Наконец на броню вылез солдат в камуфляже с жёлтой повязкой повыше правого локтя, он поправил на плече лямку с автоматом.

По обочине шёл дед Тарас с пустым ведром.

Рыжий вальяжно развалился на броне, положив свой АК рядом, полез в карман за сигаретой, закурил. Дождавшись, когда прохожий поравняется с ним, окликнул:

- Куды направился, диду?

- За водой, вон колодец. - Старик махнул рукой.

- Чому на ридной мови не размовляйэш? – В голосе солдата появилась угроза.

- Так это и есть моя родная речь, - ответил дед и пошёл дальше.

- Сепар, значить! - зло прошипел рыжий и цыкнул слюной. - Русня у сели йэ?

- Сейчас не поймёшь кто где, - оглянувшись, уклончиво ответил Тарас.

- А ну стий! - В словах рыжего была ненависть и решимость. - З нашойи́ крыны́ци сепарам пыты нэ можна! - он передёрнул затвор.

Дед остановился.

- Какой же я сепар? - примирительно начал он. - Всю жизнь прожил здесь. Сколько помню себя, всегда по-русски говорил. - Он кивнул в сторону разбитого дома: - Вон чего творится! Пока тихо вокруг, мне надо воды набрать. - Дед пошёл дальше – до колодца было рукой подать.

- Ну як знайэш! - процедил сквозь зубы рыжий. Ухватив рожок автомата, не целясь, он привычным движением нажал на спусковой крючок.

Никифоровна в это время всё возилась с могилкой у себя во дворе. Услышав выстрел, она, вздрогнув, обернулась. Как увидела Тараса, вскрикнула: тот, вскинув руки к небу, упал в придорожную пыль; рядом лежало ведро.

Рыжий как ни в чём не бывало спрыгнул на землю и направился к старухе, ставшей свидетельницей расстрела. А из башни высунулась голова и крикнула:

- Эй, а машину куда ставить?

Не оборачиваясь, тот безразлично махнул рукой:

- Заезжай на огород. Всё одно не всты́гне выросты!..

Пока солдат хозяйским шагом, в развалку, шёл мимо вспушенных[1] грядок, то и дело приминая подошвами берцев молодые всходы, он изучал взглядом старуху. Та, как нарочно, делала вид, будто не замечает его, поворачивалась к нему спиной. Но рыжий знал, что это лишь видимость: слышал, как охнула бабка, когда с пулей в груди завалился на землю тот дед.

Одета бабка была плохонько: стеганый затасканный ватник, чёрные шаровары выглядывали из-под подолов нескольких юбок, напяленных одна на другую.

Вот солдат подошёл к хозяйке совсем близко, но та по-прежнему не подавала виду, что знает о его присутствии: всё копалась в земле, поправляя крест, подпирая его камнями. При этом старушка что-то тихо, но живо лопотала себе под нос, даже как будто на разные голоса разговаривала с кем-то. В речи то и дело слышалось имя Клава.

Солдат постоял чуток рядом со старушкой, потом ковырнул ботинком свежую рытвину от взрыва, она – молчок. Наконец заговорил:

- Здравствуй, бабка! - чуть ли не в самое ухо её крикнул по-русски.

Та, дернувшись, подняла глаза на рыжего и перекрестилась.

- Кто там у тебя? Клава - дочь, что ли? – кивнул на крест - красивый, кованый, такие бывают на старинных погостах.

- Мама… папа… дядя и бабушки, - тонко, совсем как ребёнок, ответила Никифоровна. Жалостливая гримаса появилась на её лице, подбородок мелко затрясся.

- Чего они в одной могиле-то? – любопытствовал рыжий. Сразу старушка не ответила, и он, не дождавшись, спросил о другом: - Русские, чеченцы есть в селе?

Солдат, поправив сползшую с плеча лямку АК, пристально изучал реакцию старушки на вопрос.

- А вы кто? – робея перед незнакомцем, спросила она.

- Кто мы?! – рыжий ухмыльнулся. – Да ты, видать, не только глухая, а ещё и слепая! - он заржал и сунул старушке под нос рукав с шевроном и жёлто-синим флажком.

Старушка отпрянула, изменилась в лице:

- Немцы, значит.

Бабка явно была не в себе, и рыжий безразлично махнул рукой: мол, немцы так немцы, думай, как хочешь.

- Нет, пан, русских нет, - та запоздало пролепетала ответ на вопрос.

Узнав о расстреле деда Тараса, старухи, что ещё оставались в селе, попрятались по хатам и почти не выходили. Те дома, что уцелели после обстрела украинских войск, заняли военные. Фронт громыхал, то отдаляясь, то приближаясь к селу.

Никифоровна сбилась со счёта, сколько дней она провела в страхе. Месяц?.. Два?.. Всё это время укронацисты жили у неё в доме. Рядом с БТР во дворе стоял танк, на башне которого флаг Вермахта - красное полотнище с чёрные крестами, а ближе к древку - свастика в белом круге. Со вселением танкистов хлопот у хозяйки добавилось - теперь готовила она для шестерых. Себя и не считала - много ли надо ей?.. Да и ходила-то чумазая, нечесаная.

Постояльцы разговаривали кто на украинском, кто на русском. На теле у многих из них кресты синие и надписи – видела она такие у немцев, которые жили у них с теткой во время первой войны в сороковые.

В голове у Никифоровны всё спуталось: кто живёт теперь у неё - украинские каратели или фашисты? Для неё все «немцы», у кого свастика; остальных звала «панами». Постояльцы лишь посмеивались над ней, мол, хозяйка со страху «с глузду съехала».

- Бабка, ты хоть бы лицо умыла! Ходишь, как чёрт, вся в саже! - потешался над ней рыжий.

Его малость зацепило осколком – ничего серьезного, но теперь прихрамывал на левую ногу.

- Она чеченцев дожидается. Хочет, чтобы за свою приняли, - подхватил насмешки рыжего другой солдат – с татуированной свастикой на бритом затылке. Добавил: - Только режем мы их, - и поиграл в руке финкой. - А с тобой, старая, что делать, а?

Никифоровна отмалчивалась, делала своё дело – стирала мужское бельё, готовила еду да шприцы собирала по всем закуткам в хате.

Когда впервые обнаружила она в доме своём шприц, решила, что болеют её «паны» и «немцы», потому и колют себе лекарства. А как-то набралась смелости, спросила, что за «микстуру» такую панам выдают.

Те долго гоготали, рыжий ответил:

- Тебе, бабка, микстура эта ни к чему. Она другие болезни лечит!

- А что, может, ширнём бабульку? – со смехом предложил бритоголовый. - Автомат ей дадим! Или нет, лучше косу, чтоб сразу на смерть похожа стала, и на передовую пустим!

Степанида стояла посреди кухни и только глазами хлопала, ничегошеньки не понимая.

Время шло. Фронт вплотную приблизился к селу. Обстрелы сменялись затишьями. Огород Никифоровны превратился в изрытый колёсами и гусеницами клочок земли – значит, урожая в этом году не будет. А ещё больше старушка жалела своих несушек и петуха - всех пришлось скормить «панам» и «немцам». Одну только рябую наседку она всё же попыталась скрыть. Думала, на гори́ще[2] не найдут её. Да где там! Выследил бабку рыжий, когда полезла та курочку кормить. Пришлось и последнюю под нож пустить. А рыжий, прихлёбывая наваристый суп, бахвалился за столом, что от него ни одна сепарка не уйдёт.

Пленных русских Никифоровна впервые увидела, когда возвращалась в хату с ведрами на коромысле. Бандеровцы с нашивками УПА выволокли и бросили посреди улицы четверых солдат с белой опознавательной повязкой на рукаве и связанными за спиной руками. Им было не больше двадцати пяти лет на вид. Среди них один бородач. «Чеченец, наверно», - догадалась Никифоровна.

Пленных сначала избивали ногами, а потом рыжий угрожал финкой, требуя, чтобы те встали на колени.

Старушка ни жива ни мертва просеменила мимо на непослушных ногах не в силах обернуться. За ее спиной послышалась возня, клокочущие звуки, похожие на всхлипы, возглас «Аллаху акбар!» и снова клокотанье.

- Бабка, а ну стий! – когда уже поднялась на крыльцо своего дома, услышала она озлобленный голос рыжего.

Коромысло само сползло с ее плеч, вода выплеснулась на ступеньки. Никифоровна юркнула в хату и, не помня себя от страха, залезла в погреб. Как спустилась, изнутри надёжно подпёрла люк: просунула меж скоб толстую жердину.

Схрон готовила загодя, с месяц: сперва тайком приносила в спаленку остатки хлеба, керосина для лампы, спички, отложила шерстяное одеяльце да тряпки, да кое-какую утварь, да пятилитровую канистру воды – всё припрятывала в комнате. Потом, пока чужих в доме не было, хозяйка отворяла прикрытый домотканой дорожкой люк в полу между кроватью и сундуком и через лаз спускала своё добро вниз, в подполье.

Как только старушка закрепила жердину в хату вбежал рыжий: Никифоровна узнала его по пришаркивающему тяжёлому шагу. Шумел, разговаривал сам с собой, ругался, будто невменяемый, – видать, после «микстуры» своей… Кликал он Степаниду, а та, притаившись под полом, помалкивала. Тогда рыжий, конечно, сообразив, где хозяйка прячется, дернул люк – тот не поддался. «Сама сдохнешь, тварь!» - озлобленно крикнул он и шваркнул по полу тяжестью, припечатав люк, после чего, грохоча подошвами берцев, выбежал на улицу: как раз в это время стреляли. Между звуками от разрывающихся мин Никифоровна слышала шум работающего двигателя БТР, потом забумкал пулемёт. Страшно ей было, а не меньше страшно от мысли, что быть ей заживо погребенной здесь, под домом, если в него попадет снаряд.

Все дни в заточении старушка с тревогой прислушивалась к этим звукам войны – то они приближались к ее дому, то отдалялись. А совсем близко, на огороде возле дома, танк стоял – так вот день назад сначала пару раз что-то оглушающе выбухнуло, и он, лязгая гусеницами, стал как будто отдаляться от хаты. Никифоровна слышала звон от разлетающегося на осколки стекла; стены задрожали, скрипом отозвались балки погреба, часто секло осколками смертоносного металла стены, но дом выстоял. В такие моменты, когда душа уходила в пятки, старушка начинала истово молиться, встав на колени перед иконой Николая Угодника.

С той пятницы – выходит, почти неделю уже, - Степанида Никифоровна безвылазно сидела в погребе. О смене дня и ночи узнавала через вентиляционную трубу – по свету. Больше суток не слышала она топота у себя над головой. Ей бы подняться в дом – попробовала, убрав жердину, люк приподнять. А ничего не выходит: что-то неподъемное сверху. «Верно, сундук», - догадалась старушка, в нём она приданое на смерть держала.

Сегодня, в четверг то есть, поспокойнее - затишье между бомбёжками, будто и у войны есть какое-то расписание. Опершись на деревянную стойку, Никифоровна поднялась с лавки и, шаркая по земляному полу, чтобы не дай бог не оступиться, пошла вдоль стеллажей с закрутками на зиму. Банок поубавилось; миновав пустые полки, встала возле той, что еще поблескивала стеклом. Взяла поллитровку с тушенкой и вернулась на свой наблюдательный пункт к вентиляционной трубе. Керосиновая лампа тускло освещала стол, накрытый тряпицей, рядом с ним на полу - семь пустых полулитровых банок из-под лечо и помидор – по одной на каждый день в погребе, да на лавке еще открытая трёхлитровка сливового сока.

Ухватив край крышки открывашкой, Никифоровна потянула её вверх, стекло скрежетнуло, но не осыпалось. Затхлый влажный воздух погреба наполнился ароматом мясных консервов. Сгорнув[3] в сторону слой жира, Никифоровна подцепила ложкой мясо и отправила в рот. Жевала долго, перетирая мясные волокна дёснами и несколькими оставшимися зубами, заедала размоченным хлебом. Не прошло и пяти минут, как наверху, рядом с вентиляционным отверстием, звуками обозначилось чьё-то присутствие: будто шкрябал кто-то о край чугунной трубы. Никифоровна поднялась и заглянула в отдушину: обзор кое-какой имелся - труба была проложена по наклонной и выходила возле стены дома. В отверстии увидела кошачью морду. Кошка скребла когтями о край трубы и мяукала, видно, учуяв запах мяса.

- Кыця! - позвала Никифоровна.

Как же счастлива была старушка, что её кошка выжила в этом аду! А та, услышав голос хозяйки, закричала ещё громче и требовательнее.

- Щас, Кыця, подожди!

На погнутой жестяной крышке Никифоровна протянула кошке тушёное мясо с жиром. Жестянка влезла в трубу. Чтобы доставить ее до кошки, Никифоровна взяла жердь и продвинула вглубь. У нее получилось, и в ответ снаружи донеслось жадное чавканье и благодарное мурлыканье.

Никифоровна, довольная, что смогла накормить любимицу, окинула взглядом погреб. Бревенчатые стойки надёжно поддерживали перекрытие потолка, земляной пол – этакая настоящая крохотная темница. Керосиновая лампа на столе, иконка, банки – пустые, полные… Дожилась, вот и быт её… Да не впервой…

2

Осенью 1941-го фашисты рвались к Донецку. Они сбрасывали на село, стоявшее на пути, бомбы, мины, били из артиллерии. Перепуганные насмерть селяне прятались кто где мог: в подвалах домов, в землянках, убегали за край села ховаться в ярах. Шли ожесточённые бои за железнодорожный переезд возле села.

Семья шахтёра Никифора Кацубы пряталась в землянке, вырытой на краю огорода. Она была построена на совесть - с перекрытием из брёвен в два наката, стойками внутри и, казалось, может выдержать любой удар. Окрестная земля ходила ходуном, гудела от взрывов, а внутри землянки порой лишь осыпалась с потолка. Чадила лампа, освещая тесное пространство робким огоньком.

Под защитой этих стен на лавках сидели шестеро: у входа - две старухи, в глубине - двое мужчин и женщина лет тридцати с маленькой девочкой на коленях. Волосы ребёнка были растрёпаны, а личико испачкано. Девчушка испуганно жалась к матери, а та, прижав к груди, гладила её по кудлатой светловолосой голове и приговаривала, словно молитву: «Всё хорошо, Стешенька. Не бойся. Всё хорошо». От бревенчатых стоек исходил запах свежеокоренного дерева, так что иногда, как велела мама, девочка зажмуривалась и, прикрывая уши ладошками, представляла, что она в лесу ждёт солнечного зайчика. Тот заглядывал в землянку днём через отдушину - кусок чугунной трубы. Но сейчас была ночь, и, понятное дело, солнечный зайчик не появлялся. Зато в свете керосинки Стеша видела на иконке, стоящей на грубо сколоченном столе, лик святого с окладистой бородой. Он тоже глядел на девочку, и в его добром взгляде были боль, сочувствие...

Той ночью, судя по звукам, взрывы всё ближе подбирались к землянке. И вот наконец бомба легла совсем рядом. Раздались вскрики, чудовищный треск дерева, с потолка повалились большие комья земли, свет в землянке погас. И вдруг резко всё стихло. Людей завалило.

Стеша чувствовала большую тяжесть на ногах и тёплые материны объятия. Девочка позвала маму, громко заплакала, но женщина молчала. Стеша так сильно, как могла, прижалась к ней, и услышала затихающие удары сердца в маминой груди. Поблизости раздался чей-то слабый стон.

Испуганная, не понимающая, что происходит Стеша сильно-сильно зажмурила глаза и крепче прижалась к маминому бесчувственному телу. Дышать было очень тяжело, воздуха не хватало, невыносимо пахло гарью, дымом, песок попадал в нос… В это мгновение в голове у девочки возник тот самый святой с иконки. Одет он был во всё белое, только лицо у него не серьезное, а ласковое, улыбка на губах. Ослабевшая Стеша уже теряла сознание, и вдруг какая-то сила освободила её из-под тяжести и подхватила на руки.

Девочка стала дышать чаще, хватая свежий воздух ртом. Вокруг неё звучали голоса. Она приоткрыла веки и увидела чёрное ночное небо. И зайчик смотрел на неё сверху, только не солнечный, а лунный…

Той ночью в землянке погибли все родные Стеши. Саму девочку вытащили из-под завала соседи, которые знали, где скрывалась семья. Рассказывали они, как после бомбежки прибежали к землянке, а оттуда, считай, из-под земли, будто луч света пробивается. Услышали люди плач – стали разбирать завалы, достали ребенка. Покликали – есть ли еще кто живой? Никто голоса не подал. Так и остались тела под землей, стала та землянка для них братской могилой. Стешу люди добрые отнесли к тётке Клавдии – родной материной сестре. А на руинах, когда земля пооблегла, поставили крест.

Вы́ходила тогда Стешу родственница. Совсем плоха она была, в бреду лежала. Добывала где-то тетя Клавдия муку и пшено, чтобы было чем кормить племянницу. А ещё Стеше запомнился горьковато-сладкий вкус шоколада: Клавдия подсовывала дольки его в рот слабенькому ребенку.

Так и стала та жить с тётей. А поскольку дом Клавдии был разрушен бомбежкой, поселились они в хате, где раньше жила Стеша с родителями.

В один из дней ранним утром девочку разбудил рокот работающих двигателей. Вскочила она с кровати и кинулась к окну. Поднялась и Клавдия. Едва глянув на улицу, женщина сразу метнулась к печке и, тронув сажу, провела ладонью по лицу, затем схватила грязный засаленный ватник и накинула на себя.

По дороге в легкой дымке тумана ехали мотоциклисты, были они в чёрных кожаных плащах, с маленькими рожками на голове. Очень испугалась Стеша тех рожек: точно такие видела она у хвостатых чудовищ на картинке. Мама объясняла, что на ней изображены рай и ад, а рогатые чудовища обитают под землёй, то есть в аду.

Один мотоцикл въехал к ним во двор.

- Русиш зольдатен? – громко постучав в дверь, коротко выпалил немец.

На крыльцо к нему вышла тётя Клава:

- Ни пан, нэмайэ русских, - ответила дрогнувшим голосом.

Стеша пряталась за тётей, исподтишка разглядывая незваного рогатого гостя.

Без приглашения, отодвинув хозяйку, солдат протопал в дом. В комнате скинул плащ и повесил на спинку стула и, положив на стол каску, уселся на стул. Оказалось, что он самый обычный человек. На нём была чёрная форма, на рукаве - шеврон с двумя молниями, на поясе - чёрная кобура. Мужчина закинул ногу на ногу и, кивнув на грязный сапог, приказал тёте Клаве:

- Матка, ком!

Уже на другой день в селе начались расправы. За малейший проступок людей расстреливали, вешали. Всех сельчан сгоняли на такие показательные казни, даже детей. Тётя Клава, вынужденно приводя на расправы Стешу, прикрывала ей глаза, а сама потом подолгу плакала.

Той же первой военной зимой в селе зашептались, что немцев отбросили от Москвы, а в селе по-прежнему они стояли.

Как-то утром Стеша долго не вылезала с печи. В щёлку меж белых занавесок она подглядывала, как завтракают постояльцы - четыре немецких солдата; их танк стоял во дворе, а сами они жили в хате. Втягивая носом ароматы, идущие от стола, девочка мечтала, что вот ломоть хлеба, а лучше бы кусочек сала с нежно-розоватыми прожилками упадёт под стол и останется незамеченными.

Немцы, посмеиваясь, разговаривали меж собой, ели аккуратно и не спеша. Питание у них было отдельное, за расходом провизии следили строго, и за каждый пропавший кусок хозяйка могла поплатиться жизнью – такое уже случалось. Даже кот Васька пострадал от рук фашистов: был пойман с поличным. Улучив момент, забрался на полку к крынке со сметаной и, сунув морду под тряпицу, жадно зачавкал. «А, русиш партизанен?!» - в шутку возмутился фашист, заметив эту наглую выходку. Он схватил кота за шкирку и под аплодисменты гогочущих немцев отрезал у него усы. После того случая Васька пропал.

Завтрак кончился. Тётя Клава стала убирать со стола остатки еды. А Стеша только и ждала момента, когда сможет незамеченной пробраться на гори́ще, - там тётка прятала курочку.

Вот все разошлись, но один немец остался. Разомлевший, сытый, он, развалившись на стуле, наблюдал, как тётя прибирает. Когда стол опустел, подозвал тётю Клаву:

- Матка, ком!

- Слухаю, пан, - с готовностью отозвалась она.

- Матка, шпиг, млеко, яйка! - он хитро прищурился, явно затевая что-то.

Тётя опять выставила на стол крынку с молоком и шмат сала с краюхой хлеба, сложила руки на груди в ожидании следующих указаний.

- Матка, яйка! - велел немец.

- Нэмайэ, яиц, пан, - и она указала на полку с продуктами.

- Найн, матка, - усмехнулся фашист. - Ко-ко! - и ткнул пальцем на гори́ще.

Наверное, тётя Клава выдала себя чем-то, так как немец, довольный собою, рассмеялся.

- Ай-яй-яй, матка! - в шутку погрозил он пальцем, после чего ткнул им в занавески на печи. - Киндер ко-ко яйки!

Стеша обомлела от страха, спряталась с головой под одеяло. Что будет теперь с ними и Чернышкой? Но наказаний и репрессий не последовало, немец никому не рассказал их секрет, за который они с тётей Клавой могли поплатиться жизнью. Осталась живой и Чернышка.

А потом немцы съехали из их дома, на постой почти сразу ввалились пьяные каратели. Сначала Стеша думала, что это тоже немцы, но от них она услышала привычную украинскую речь. Солдаты хвастались друг перед другом своими «подвигами» - кто сколько убил партизан.

Постояльцы приказали Клавдии принести в дом сена и свалить его возле печи. Они завалились на него, как раз перед топкой, в самое тепло. С гоготом солдаты ловили друг на дружке вшей, забрасывали их на раскалённую докрасна печь и ждали, пока вошь с шипением лопнет. В такие моменты кто-то обязательно выкрикивал на немецкий манер: «Партизанен капут!»

Стеша, забившись в дальний угол на печи, из-за занавески тайком подглядывала за постояльцами. А тётя Клава, вымотанная голодом и работой, придерживаясь за выбеленную стену, мыла им исподнее и форму.

Тётку Стешину убили украинские каратели в 1942 году, летом. Выдала ее соседка Горпына, мать Тараса: рассказала фашистам, что муж Клавы в Красной армии офицером служит - воюет, значит, против Вермахта. Взамен за эти сведения попросила Горпына выдать ей пленных красноармейцев, чтобы те на огороде у неё батрачили.

После смерти тётки Стешу люди добрые забрали, увезли в город. В родное село она вернулась спустя многие годы после окончания войны, уже совсем взрослой. С Горпыной до самой её смерти Степанида не разговаривала, даже дом стороной обходила. А на Тараса злобу не держала, он ведь и не при чем. И по-украински Степанида больше не говорила – будто вовсе забыла язык. Запретила себе помнить о той войне, а новая война без спросу пришла к ней в дом.

3

Степанида Никифоровна открыла глаза. С улицы ни звука; с некоторых пор тишина мешала ей спать: что-то было в ней тревожное. Привычнее было засыпать под звуки обстрелов.

Старушка села на лавке, укрытой тряпьем, и свесила ноги. В погребе было темно: керосин кончился, а по вентиляционной трубе свет не проникал: выходит, ночь.

Никифоровна вспомнила, что Кыця вот уже несколько дней не приходила. Забеспокоилась старушка, не случилось ли чего?.. Степанида слезла с лавки, сунула озябшие ноги в задубевшие от холода калоши. Вся одежда Никифоровны отсырела, тёплые носки тоже.

Сколько же дней прячется она в подвале? Счёт потеряла.

Открыла коробок со спичками: осталось их совсем не много. Непослушными пальцами вынула одну, нащупала серную головку и чиркнула ею по коробку. Свет выхватил из темноты уголок, в котором обитала она многие дни. А может, многие недели?.. Кто его знает…

Догорев до старухиных пальцев, огонёк погас и не ожёг их, с запозданием Никифоровна легонько дунула на чёрный огарок. Пока горела спичка, успела оглядеть своё хозяйство. Перед Степанидой – лавка, на ней лежит иконка. Длинная тень от керосиновой лампы краем своим упёрлась в пустые банки. Три рядка́ по пять банок, четвёртый ряд не полный - в нём три банки, их считать надо отдельно: одна банка на два дня. Запасы еды кончались, пришлось экономить, особенно тушенку – её Степанида берегла для кошки. Вода тоже была на исходе. Компоты с их приторно-сладким вкусом она уже не могла терпеть: жажды они не утоляли, наоборот, мучили сухостью во рту. Из того, что можно было пить, оставалась литровая баночка яблочного сока и стакан воды.

Никифоровна чувствовала, как всё больше слабеет с каждым днём, как вытягивают из неё жизненные силы холодные влажные стены и тьма, окутавшая со всех сторон.

Каждый раз она ждала, когда с улицы послышится мяуканье Кыци, но всё трудней было пропихивать жердью еду для кошки наверх, всё чаще старушка думала о неотвратимом - о смерти. Размышляя об этом, она вздыхала, вспоминая о сундуке, который стоял на люке и не давал выйти. Степанида уже не пыталась сдвинуть его с места – сил совсем не было.

Сидя в темени, сокрушалась: кто омоет её тело после кончины, оденет во всё новое, похоронит?.. Старушка перебирала в уме своё погребальное «приданое»: платки, наглаженное льняное платье, церковные свечи, лампадка и кусочек ладана. А на самом дне в потайном месте лежал золотой царский червонец, доставшийся ей ещё от бабки.

Прошло сколько-то дней. Кошка всё не шла. Погибла, не иначе. Знать, и её время пришло. В коробке у Степаниды оставалась одна спичка – последняя. Она нащупала на столе керосинку и решила попробовать её зажечь, хотя керосина в ней почти не было. Никифоровна вытянула фитиль, чиркнула спичкой. Повезло: лампа зажглась. Степанида, опершись на лавку, опустилась на колени перед иконой Николая Угодника и, не сводя глаз со святого лика, начала молиться.

- Отче наш... - шептали иссушенные губы, - иже еси на небеси… - Лампа тускло горело, а Степанида перебирала слова долго, протяжно.

И вот наверху как будто возникло какое-то оживление: кто-то ходил по хате. Старушка прервала молитву, прислушалась. Хруст стекла под подошвами! Но это не рыжего шаги - тот прихрамывает и ступает иначе. А тут осторожная твёрдая поступь, будто кто-то присматривается, прежде чем поставить ногу.

Никифоровна насторожилась. Сердце её забилось чаще от волнения. Но не понятно было, радоваться ей или опасаться, а может, к смерти готовиться?..

Шаги вдруг прекратились, после долгой паузы послышалась человеческая речь.

- Тэрэк, приём, эта Гюрза! – говорили с сильным акцентом, но не с украинским.

Послышался треск и настороженное шипение рации, она ответила на чистом русском языке:

- Слушаю, Гюрза.

- Тэрэк, у мнэ всо чиста. Дэржу сэктор.

- Понял, Гюрза, выдвигаемся.

Никифоровна решила: кто бы это ни был, она должна выйти отсюда. Хотя бы чтобы в последний раз увидеть солнечный свет, вдохнуть свежего воздуха, обогреться лучами солнца. Старушка попыталась встать с лавки, но вдруг осознала, что силы совсем иссякли.

С улицы тоже стали доноситься незнакомые голоса. Никифоровна слышала их совсем рядом, возле самой стены. Выходит, к её дому пришли какие-то люди и громко разговаривают, мешая русские словами с другими – гортанными.

И вдруг – тонкое протяжное мяуканье. «Кыця!» – догадалась Никифоровна.

- Э, Нажа, брат, тут кошка совсем звер! Иди пасматри! Рысь, а не кошка! Труба не отходит, крычит как патэрпэвший! И тут крышки! Многа!..

Снова шипение рации – это уже в доме, над головой Никифоровны.

- Гюрза, правер падвал в доме. Может, погрэб какой ест. Здес кошка, тут труба – вниз, пад дом. Может, завот каво? Как понял? Приём!

- Понял тэбэ, Тэрэк.

С улицы слышны одиночные выстрелы, вот кто-то зычно выкрикнул:

- Аллаху акбар!

Старуха Степанида, стоя на коленях перед иконкой, слабой дрожащей рукой, наложила на себя крестное знамение.

- Слава тебе, Николай Угодник, русские пришли! - чуть слышно шептала синюшными губами.

Снова шаги, шум сдвигаемого сундука, бряцанье железного кольца на люке - и столб электрического света спустился в погреб.

- Ест кто живой? - услышала Степанида Никифоровна голос сверху.

Софиенко Владимир Геннадьевич

Родился в 1968 году в г. Темиртау, Республика Казахстан.

Прозаик. Автор четырёх книг.

Живет в д. Корза (Пряжинский национальный район, Карелия). Гражданство – РФ.

Лауреат III степени VI, VII, VIII Международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман».

Дипломант XI Международного Славянского литературного форума «Золотой Витязь».

Лауреат премии имени Г.Р. Державина «Во славу Отечества» (2023г.).

Рассказы переведены на финский, армянский, японский языки.

Образование – высшее, КГПА (социальный психолог).

Директор АНО «Петроглиф». Организация занимается социокультурными и инфраструктурными проектами в Республике Карелия, направленными на сохранение наследия Севера.

Организатор Международного литературного конкурса-фестиваля «Петроглиф».

Член Союза писателей России (Карельское региональное отделение).

Член Союза писателей ДНР.

Член Всероссийского клуба кураторов литературных фестивалей.

Перечень публикаций:

«Север», «Carelia», «Нева», «Роман-газета», «Нижний Новгород», «Петровский мост», «Северо-Муйские огни», «Тула», «Лёд и пламень», «Гостиный Дворъ», «Сура», «Снегири», «Балтика», «Полдень XXI век», «Фанданго», и др.

[1] Вспушить – взрыхлить. [2] Горище (укр.) – чердак. [3] Сгорнуть – смахнуть, сдвинуть.Владимир Софиенко

ДВЕ ВОЙНЫ СТЕПАНИДЫ

Рассказ

1

В тот памятный для Степаниды Никифоровны весенний день со стороны украинских войск неожиданно начался артобстрел. Мина упала на край огорода, аккурат рядом с могилкой, - покосился крест. Никифоровне повезло: солнце к тому времени прошло зенит, с посадками она закончила и направлялась в дом, но не успела войти. Взрывной волной её подбросило на крыльце, она ударилась головой о косяк и потеряла сознание. В себя пришла от того, что кто-то тряс её за рукав.

- Жива, что ль? - услышала голос деда Тараса.

- Вроде, - неуверенно ответила.

Кряхтя, дед поднял её под мышки, усадил и сам устроился тут же, на крыльце.

- Чего дрожишь вся? Контузило, что ль?

Никифоровна молчала.

- Щас, погоди, - старик тяжело поднялся, вошёл в хату и через минуту вернулся на крыльцо. - На вот, накинь. - Помог соседке надеть ватник, заботливо застегнул на все пуговицы.

- Чего это… снова бомбили?..

- Почему снова? - не понял дед. - Не бомбили ж раньше…

- Ну, немцы… снова бомбят?..

Тарас участливо посмотрел на соседку, пригладил ей растрёпанные седые волосы, вздохнул:

- Так то ж разве немцы?.. Свои это… бандеровцы. Знать, гостей надо ждать…

- Как же так? – От растерянности Никифоровна была как не в себе, синюшные губы её дрожали. - Бандеровцев постреляли да пересажали давным-давно…

Дед Тарас хотел было что-то ответить, но, глянув на соседку, передумал, махнул рукой.

• Отлежаться тебе надо, Степанида. После такого, - он кивнул в сторону воронки, - всякое помешательство случиться может.

Это и был их последний разговор.

День клонился к концу, вечерело.

БТР со свастикой по бортам нёсся по улице, остановился на полном ходу возле мазаной хаты: бронемашина осела, качнулась и замерла. Пыльное облако, катившееся вослед, накрыло её вместе с башней и крупнокалиберным пулемётом и рассеялось. Скрипнув, открылся люк, оттуда осторожно показалась голова в шлемофоне, огляделась.

Кругом были свежие воронки от мин, слева - догорающий остов дома, справа - хата с уцелевшими окнами, ухоженный огород с зеленью всходов, старуха тут же поправляла покосившийся крест.

Голова на мгновенье исчезла и снова появилась, но уже без шлемофона - с коротко остриженными ярко-рыжими волосами.

- Чего там, Юро́к?! - раздалось из утробы БТР.

- Да почека́й ты! - ответил рыжеволосый.

- Там могут русские быть или чеченцы, - вновь прозвучало из машины.

- Та ни, наша артиллерия добре попрацюва́ла, так и не было здесь русьни. Серая зона. Здесь ти́льки старуху бачу, да дид вон по воду собрался. Надо десь зупыны́тысь, повече́ряты. Ты ти́льки не глуши двигло́, поки́ наши десантники не повернутыся!

Наконец на броню вылез солдат в камуфляже с жёлтой повязкой повыше правого локтя, он поправил на плече лямку с автоматом.

По обочине шёл дед Тарас с пустым ведром.

Рыжий вальяжно развалился на броне, положив свой АК рядом, полез в карман за сигаретой, закурил. Дождавшись, когда прохожий поравняется с ним, окликнул:

- Куды направился, диду?

- За водой, вон колодец. - Старик махнул рукой.

- Чому на ридной мови не размовляйэш? – В голосе солдата появилась угроза.

- Так это и есть моя родная речь, - ответил дед и пошёл дальше.

- Сепар, значить! - зло прошипел рыжий и цыкнул слюной. - Русня у сели йэ?

- Сейчас не поймёшь кто где, - оглянувшись, уклончиво ответил Тарас.

- А ну стий! - В словах рыжего была ненависть и решимость. - З нашойи́ крыны́ци сепарам пыты нэ можна! - он передёрнул затвор.

Дед остановился.

- Какой же я сепар? - примирительно начал он. - Всю жизнь прожил здесь. Сколько помню себя, всегда по-русски говорил. - Он кивнул в сторону разбитого дома: - Вон чего творится! Пока тихо вокруг, мне надо воды набрать. - Дед пошёл дальше – до колодца было рукой подать.

- Ну як знайэш! - процедил сквозь зубы рыжий. Ухватив рожок автомата, не целясь, он привычным движением нажал на спусковой крючок.

Никифоровна в это время всё возилась с могилкой у себя во дворе. Услышав выстрел, она, вздрогнув, обернулась. Как увидела Тараса, вскрикнула: тот, вскинув руки к небу, упал в придорожную пыль; рядом лежало ведро.

Рыжий как ни в чём не бывало спрыгнул на землю и направился к старухе, ставшей свидетельницей расстрела. А из башни высунулась голова и крикнула:

- Эй, а машину куда ставить?

Не оборачиваясь, тот безразлично махнул рукой:

- Заезжай на огород. Всё одно не всты́гне выросты!..

Пока солдат хозяйским шагом, в развалку, шёл мимо вспушенных[1] грядок, то и дело приминая подошвами берцев молодые всходы, он изучал взглядом старуху. Та, как нарочно, делала вид, будто не замечает его, поворачивалась к нему спиной. Но рыжий знал, что это лишь видимость: слышал, как охнула бабка, когда с пулей в груди завалился на землю тот дед.

Одета бабка была плохонько: стеганый затасканный ватник, чёрные шаровары выглядывали из-под подолов нескольких юбок, напяленных одна на другую.

Вот солдат подошёл к хозяйке совсем близко, но та по-прежнему не подавала виду, что знает о его присутствии: всё копалась в земле, поправляя крест, подпирая его камнями. При этом старушка что-то тихо, но живо лопотала себе под нос, даже как будто на разные голоса разговаривала с кем-то. В речи то и дело слышалось имя Клава.

Солдат постоял чуток рядом со старушкой, потом ковырнул ботинком свежую рытвину от взрыва, она – молчок. Наконец заговорил:

- Здравствуй, бабка! - чуть ли не в самое ухо её крикнул по-русски.

Та, дернувшись, подняла глаза на рыжего и перекрестилась.

- Кто там у тебя? Клава - дочь, что ли? – кивнул на крест - красивый, кованый, такие бывают на старинных погостах.

- Мама… папа… дядя и бабушки, - тонко, совсем как ребёнок, ответила Никифоровна. Жалостливая гримаса появилась на её лице, подбородок мелко затрясся.

- Чего они в одной могиле-то? – любопытствовал рыжий. Сразу старушка не ответила, и он, не дождавшись, спросил о другом: - Русские, чеченцы есть в селе?

Солдат, поправив сползшую с плеча лямку АК, пристально изучал реакцию старушки на вопрос.

- А вы кто? – робея перед незнакомцем, спросила она.

- Кто мы?! – рыжий ухмыльнулся. – Да ты, видать, не только глухая, а ещё и слепая! - он заржал и сунул старушке под нос рукав с шевроном и жёлто-синим флажком.

Старушка отпрянула, изменилась в лице:

- Немцы, значит.

Бабка явно была не в себе, и рыжий безразлично махнул рукой: мол, немцы так немцы, думай, как хочешь.

- Нет, пан, русских нет, - та запоздало пролепетала ответ на вопрос.

Узнав о расстреле деда Тараса, старухи, что ещё оставались в селе, попрятались по хатам и почти не выходили. Те дома, что уцелели после обстрела украинских войск, заняли военные. Фронт громыхал, то отдаляясь, то приближаясь к селу.

Никифоровна сбилась со счёта, сколько дней она провела в страхе. Месяц?.. Два?.. Всё это время укронацисты жили у неё в доме. Рядом с БТР во дворе стоял танк, на башне которого флаг Вермахта - красное полотнище с чёрные крестами, а ближе к древку - свастика в белом круге. Со вселением танкистов хлопот у хозяйки добавилось - теперь готовила она для шестерых. Себя и не считала - много ли надо ей?.. Да и ходила-то чумазая, нечесаная.

Постояльцы разговаривали кто на украинском, кто на русском. На теле у многих из них кресты синие и надписи – видела она такие у немцев, которые жили у них с теткой во время первой войны в сороковые.

В голове у Никифоровны всё спуталось: кто живёт теперь у неё - украинские каратели или фашисты? Для неё все «немцы», у кого свастика; остальных звала «панами». Постояльцы лишь посмеивались над ней, мол, хозяйка со страху «с глузду съехала».

- Бабка, ты хоть бы лицо умыла! Ходишь, как чёрт, вся в саже! - потешался над ней рыжий.

Его малость зацепило осколком – ничего серьезного, но теперь прихрамывал на левую ногу.

- Она чеченцев дожидается. Хочет, чтобы за свою приняли, - подхватил насмешки рыжего другой солдат – с татуированной свастикой на бритом затылке. Добавил: - Только режем мы их, - и поиграл в руке финкой. - А с тобой, старая, что делать, а?

Никифоровна отмалчивалась, делала своё дело – стирала мужское бельё, готовила еду да шприцы собирала по всем закуткам в хате.

Когда впервые обнаружила она в доме своём шприц, решила, что болеют её «паны» и «немцы», потому и колют себе лекарства. А как-то набралась смелости, спросила, что за «микстуру» такую панам выдают.

Те долго гоготали, рыжий ответил:

- Тебе, бабка, микстура эта ни к чему. Она другие болезни лечит!

- А что, может, ширнём бабульку? – со смехом предложил бритоголовый. - Автомат ей дадим! Или нет, лучше косу, чтоб сразу на смерть похожа стала, и на передовую пустим!

Степанида стояла посреди кухни и только глазами хлопала, ничегошеньки не понимая.

Время шло. Фронт вплотную приблизился к селу. Обстрелы сменялись затишьями. Огород Никифоровны превратился в изрытый колёсами и гусеницами клочок земли – значит, урожая в этом году не будет. А ещё больше старушка жалела своих несушек и петуха - всех пришлось скормить «панам» и «немцам». Одну только рябую наседку она всё же попыталась скрыть. Думала, на гори́ще[2] не найдут её. Да где там! Выследил бабку рыжий, когда полезла та курочку кормить. Пришлось и последнюю под нож пустить. А рыжий, прихлёбывая наваристый суп, бахвалился за столом, что от него ни одна сепарка не уйдёт.

Пленных русских Никифоровна впервые увидела, когда возвращалась в хату с ведрами на коромысле. Бандеровцы с нашивками УПА выволокли и бросили посреди улицы четверых солдат с белой опознавательной повязкой на рукаве и связанными за спиной руками. Им было не больше двадцати пяти лет на вид. Среди них один бородач. «Чеченец, наверно», - догадалась Никифоровна.

Пленных сначала избивали ногами, а потом рыжий угрожал финкой, требуя, чтобы те встали на колени.

Старушка ни жива ни мертва просеменила мимо на непослушных ногах не в силах обернуться. За ее спиной послышалась возня, клокочущие звуки, похожие на всхлипы, возглас «Аллаху акбар!» и снова клокотанье.

- Бабка, а ну стий! – когда уже поднялась на крыльцо своего дома, услышала она озлобленный голос рыжего.

Коромысло само сползло с ее плеч, вода выплеснулась на ступеньки. Никифоровна юркнула в хату и, не помня себя от страха, залезла в погреб. Как спустилась, изнутри надёжно подпёрла люк: просунула меж скоб толстую жердину.

Схрон готовила загодя, с месяц: сперва тайком приносила в спаленку остатки хлеба, керосина для лампы, спички, отложила шерстяное одеяльце да тряпки, да кое-какую утварь, да пятилитровую канистру воды – всё припрятывала в комнате. Потом, пока чужих в доме не было, хозяйка отворяла прикрытый домотканой дорожкой люк в полу между кроватью и сундуком и через лаз спускала своё добро вниз, в подполье.

Как только старушка закрепила жердину в хату вбежал рыжий: Никифоровна узнала его по пришаркивающему тяжёлому шагу. Шумел, разговаривал сам с собой, ругался, будто невменяемый, – видать, после «микстуры» своей… Кликал он Степаниду, а та, притаившись под полом, помалкивала. Тогда рыжий, конечно, сообразив, где хозяйка прячется, дернул люк – тот не поддался. «Сама сдохнешь, тварь!» - озлобленно крикнул он и шваркнул по полу тяжестью, припечатав люк, после чего, грохоча подошвами берцев, выбежал на улицу: как раз в это время стреляли. Между звуками от разрывающихся мин Никифоровна слышала шум работающего двигателя БТР, потом забумкал пулемёт. Страшно ей было, а не меньше страшно от мысли, что быть ей заживо погребенной здесь, под домом, если в него попадет снаряд.

Все дни в заточении старушка с тревогой прислушивалась к этим звукам войны – то они приближались к ее дому, то отдалялись. А совсем близко, на огороде возле дома, танк стоял – так вот день назад сначала пару раз что-то оглушающе выбухнуло, и он, лязгая гусеницами, стал как будто отдаляться от хаты. Никифоровна слышала звон от разлетающегося на осколки стекла; стены задрожали, скрипом отозвались балки погреба, часто секло осколками смертоносного металла стены, но дом выстоял. В такие моменты, когда душа уходила в пятки, старушка начинала истово молиться, встав на колени перед иконой Николая Угодника.

С той пятницы – выходит, почти неделю уже, - Степанида Никифоровна безвылазно сидела в погребе. О смене дня и ночи узнавала через вентиляционную трубу – по свету. Больше суток не слышала она топота у себя над головой. Ей бы подняться в дом – попробовала, убрав жердину, люк приподнять. А ничего не выходит: что-то неподъемное сверху. «Верно, сундук», - догадалась старушка, в нём она приданое на смерть держала.

Сегодня, в четверг то есть, поспокойнее - затишье между бомбёжками, будто и у войны есть какое-то расписание. Опершись на деревянную стойку, Никифоровна поднялась с лавки и, шаркая по земляному полу, чтобы не дай бог не оступиться, пошла вдоль стеллажей с закрутками на зиму. Банок поубавилось; миновав пустые полки, встала возле той, что еще поблескивала стеклом. Взяла поллитровку с тушенкой и вернулась на свой наблюдательный пункт к вентиляционной трубе. Керосиновая лампа тускло освещала стол, накрытый тряпицей, рядом с ним на полу - семь пустых полулитровых банок из-под лечо и помидор – по одной на каждый день в погребе, да на лавке еще открытая трёхлитровка сливового сока.

Ухватив край крышки открывашкой, Никифоровна потянула её вверх, стекло скрежетнуло, но не осыпалось. Затхлый влажный воздух погреба наполнился ароматом мясных консервов. Сгорнув[3] в сторону слой жира, Никифоровна подцепила ложкой мясо и отправила в рот. Жевала долго, перетирая мясные волокна дёснами и несколькими оставшимися зубами, заедала размоченным хлебом. Не прошло и пяти минут, как наверху, рядом с вентиляционным отверстием, звуками обозначилось чьё-то присутствие: будто шкрябал кто-то о край чугунной трубы. Никифоровна поднялась и заглянула в отдушину: обзор кое-какой имелся - труба была проложена по наклонной и выходила возле стены дома. В отверстии увидела кошачью морду. Кошка скребла когтями о край трубы и мяукала, видно, учуяв запах мяса.

- Кыця! - позвала Никифоровна.

Как же счастлива была старушка, что её кошка выжила в этом аду! А та, услышав голос хозяйки, закричала ещё громче и требовательнее.

- Щас, Кыця, подожди!

На погнутой жестяной крышке Никифоровна протянула кошке тушёное мясо с жиром. Жестянка влезла в трубу. Чтобы доставить ее до кошки, Никифоровна взяла жердь и продвинула вглубь. У нее получилось, и в ответ снаружи донеслось жадное чавканье и благодарное мурлыканье.

Никифоровна, довольная, что смогла накормить любимицу, окинула взглядом погреб. Бревенчатые стойки надёжно поддерживали перекрытие потолка, земляной пол – этакая настоящая крохотная темница. Керосиновая лампа на столе, иконка, банки – пустые, полные… Дожилась, вот и быт её… Да не впервой…

2

Осенью 1941-го фашисты рвались к Донецку. Они сбрасывали на село, стоявшее на пути, бомбы, мины, били из артиллерии. Перепуганные насмерть селяне прятались кто где мог: в подвалах домов, в землянках, убегали за край села ховаться в ярах. Шли ожесточённые бои за железнодорожный переезд возле села.

Семья шахтёра Никифора Кацубы пряталась в землянке, вырытой на краю огорода. Она была построена на совесть - с перекрытием из брёвен в два наката, стойками внутри и, казалось, может выдержать любой удар. Окрестная земля ходила ходуном, гудела от взрывов, а внутри землянки порой лишь осыпалась с потолка. Чадила лампа, освещая тесное пространство робким огоньком.

Под защитой этих стен на лавках сидели шестеро: у входа - две старухи, в глубине - двое мужчин и женщина лет тридцати с маленькой девочкой на коленях. Волосы ребёнка были растрёпаны, а личико испачкано. Девчушка испуганно жалась к матери, а та, прижав к груди, гладила её по кудлатой светловолосой голове и приговаривала, словно молитву: «Всё хорошо, Стешенька. Не бойся. Всё хорошо». От бревенчатых стоек исходил запах свежеокоренного дерева, так что иногда, как велела мама, девочка зажмуривалась и, прикрывая уши ладошками, представляла, что она в лесу ждёт солнечного зайчика. Тот заглядывал в землянку днём через отдушину - кусок чугунной трубы. Но сейчас была ночь, и, понятное дело, солнечный зайчик не появлялся. Зато в свете керосинки Стеша видела на иконке, стоящей на грубо сколоченном столе, лик святого с окладистой бородой. Он тоже глядел на девочку, и в его добром взгляде были боль, сочувствие...

Той ночью, судя по звукам, взрывы всё ближе подбирались к землянке. И вот наконец бомба легла совсем рядом. Раздались вскрики, чудовищный треск дерева, с потолка повалились большие комья земли, свет в землянке погас. И вдруг резко всё стихло. Людей завалило.

Стеша чувствовала большую тяжесть на ногах и тёплые материны объятия. Девочка позвала маму, громко заплакала, но женщина молчала. Стеша так сильно, как могла, прижалась к ней, и услышала затихающие удары сердца в маминой груди. Поблизости раздался чей-то слабый стон.

Испуганная, не понимающая, что происходит Стеша сильно-сильно зажмурила глаза и крепче прижалась к маминому бесчувственному телу. Дышать было очень тяжело, воздуха не хватало, невыносимо пахло гарью, дымом, песок попадал в нос… В это мгновение в голове у девочки возник тот самый святой с иконки. Одет он был во всё белое, только лицо у него не серьезное, а ласковое, улыбка на губах. Ослабевшая Стеша уже теряла сознание, и вдруг какая-то сила освободила её из-под тяжести и подхватила на руки.

Девочка стала дышать чаще, хватая свежий воздух ртом. Вокруг неё звучали голоса. Она приоткрыла веки и увидела чёрное ночное небо. И зайчик смотрел на неё сверху, только не солнечный, а лунный…

Той ночью в землянке погибли все родные Стеши. Саму девочку вытащили из-под завала соседи, которые знали, где скрывалась семья. Рассказывали они, как после бомбежки прибежали к землянке, а оттуда, считай, из-под земли, будто луч света пробивается. Услышали люди плач – стали разбирать завалы, достали ребенка. Покликали – есть ли еще кто живой? Никто голоса не подал. Так и остались тела под землей, стала та землянка для них братской могилой. Стешу люди добрые отнесли к тётке Клавдии – родной материной сестре. А на руинах, когда земля пооблегла, поставили крест.

Вы́ходила тогда Стешу родственница. Совсем плоха она была, в бреду лежала. Добывала где-то тетя Клавдия муку и пшено, чтобы было чем кормить племянницу. А ещё Стеше запомнился горьковато-сладкий вкус шоколада: Клавдия подсовывала дольки его в рот слабенькому ребенку.

Так и стала та жить с тётей. А поскольку дом Клавдии был разрушен бомбежкой, поселились они в хате, где раньше жила Стеша с родителями.

В один из дней ранним утром девочку разбудил рокот работающих двигателей. Вскочила она с кровати и кинулась к окну. Поднялась и Клавдия. Едва глянув на улицу, женщина сразу метнулась к печке и, тронув сажу, провела ладонью по лицу, затем схватила грязный засаленный ватник и накинула на себя.

По дороге в легкой дымке тумана ехали мотоциклисты, были они в чёрных кожаных плащах, с маленькими рожками на голове. Очень испугалась Стеша тех рожек: точно такие видела она у хвостатых чудовищ на картинке. Мама объясняла, что на ней изображены рай и ад, а рогатые чудовища обитают под землёй, то есть в аду.

Один мотоцикл въехал к ним во двор.

- Русиш зольдатен? – громко постучав в дверь, коротко выпалил немец.

На крыльцо к нему вышла тётя Клава:

- Ни пан, нэмайэ русских, - ответила дрогнувшим голосом.

Стеша пряталась за тётей, исподтишка разглядывая незваного рогатого гостя.

Без приглашения, отодвинув хозяйку, солдат протопал в дом. В комнате скинул плащ и повесил на спинку стула и, положив на стол каску, уселся на стул. Оказалось, что он самый обычный человек. На нём была чёрная форма, на рукаве - шеврон с двумя молниями, на поясе - чёрная кобура. Мужчина закинул ногу на ногу и, кивнув на грязный сапог, приказал тёте Клаве:

- Матка, ком!

Уже на другой день в селе начались расправы. За малейший проступок людей расстреливали, вешали. Всех сельчан сгоняли на такие показательные казни, даже детей. Тётя Клава, вынужденно приводя на расправы Стешу, прикрывала ей глаза, а сама потом подолгу плакала.

Той же первой военной зимой в селе зашептались, что немцев отбросили от Москвы, а в селе по-прежнему они стояли.

Как-то утром Стеша долго не вылезала с печи. В щёлку меж белых занавесок она подглядывала, как завтракают постояльцы - четыре немецких солдата; их танк стоял во дворе, а сами они жили в хате. Втягивая носом ароматы, идущие от стола, девочка мечтала, что вот ломоть хлеба, а лучше бы кусочек сала с нежно-розоватыми прожилками упадёт под стол и останется незамеченными.

Немцы, посмеиваясь, разговаривали меж собой, ели аккуратно и не спеша. Питание у них было отдельное, за расходом провизии следили строго, и за каждый пропавший кусок хозяйка могла поплатиться жизнью – такое уже случалось. Даже кот Васька пострадал от рук фашистов: был пойман с поличным. Улучив момент, забрался на полку к крынке со сметаной и, сунув морду под тряпицу, жадно зачавкал. «А, русиш партизанен?!» - в шутку возмутился фашист, заметив эту наглую выходку. Он схватил кота за шкирку и под аплодисменты гогочущих немцев отрезал у него усы. После того случая Васька пропал.

Завтрак кончился. Тётя Клава стала убирать со стола остатки еды. А Стеша только и ждала момента, когда сможет незамеченной пробраться на гори́ще, - там тётка прятала курочку.

Вот все разошлись, но один немец остался. Разомлевший, сытый, он, развалившись на стуле, наблюдал, как тётя прибирает. Когда стол опустел, подозвал тётю Клаву:

- Матка, ком!

- Слухаю, пан, - с готовностью отозвалась она.

- Матка, шпиг, млеко, яйка! - он хитро прищурился, явно затевая что-то.

Тётя опять выставила на стол крынку с молоком и шмат сала с краюхой хлеба, сложила руки на груди в ожидании следующих указаний.

- Матка, яйка! - велел немец.

- Нэмайэ, яиц, пан, - и она указала на полку с продуктами.

- Найн, матка, - усмехнулся фашист. - Ко-ко! - и ткнул пальцем на гори́ще.

Наверное, тётя Клава выдала себя чем-то, так как немец, довольный собою, рассмеялся.

- Ай-яй-яй, матка! - в шутку погрозил он пальцем, после чего ткнул им в занавески на печи. - Киндер ко-ко яйки!

Стеша обомлела от страха, спряталась с головой под одеяло. Что будет теперь с ними и Чернышкой? Но наказаний и репрессий не последовало, немец никому не рассказал их секрет, за который они с тётей Клавой могли поплатиться жизнью. Осталась живой и Чернышка.

А потом немцы съехали из их дома, на постой почти сразу ввалились пьяные каратели. Сначала Стеша думала, что это тоже немцы, но от них она услышала привычную украинскую речь. Солдаты хвастались друг перед другом своими «подвигами» - кто сколько убил партизан.

Постояльцы приказали Клавдии принести в дом сена и свалить его возле печи. Они завалились на него, как раз перед топкой, в самое тепло. С гоготом солдаты ловили друг на дружке вшей, забрасывали их на раскалённую докрасна печь и ждали, пока вошь с шипением лопнет. В такие моменты кто-то обязательно выкрикивал на немецкий манер: «Партизанен капут!»

Стеша, забившись в дальний угол на печи, из-за занавески тайком подглядывала за постояльцами. А тётя Клава, вымотанная голодом и работой, придерживаясь за выбеленную стену, мыла им исподнее и форму.

Тётку Стешину убили украинские каратели в 1942 году, летом. Выдала ее соседка Горпына, мать Тараса: рассказала фашистам, что муж Клавы в Красной армии офицером служит - воюет, значит, против Вермахта. Взамен за эти сведения попросила Горпына выдать ей пленных красноармейцев, чтобы те на огороде у неё батрачили.

После смерти тётки Стешу люди добрые забрали, увезли в город. В родное село она вернулась спустя многие годы после окончания войны, уже совсем взрослой. С Горпыной до самой её смерти Степанида не разговаривала, даже дом стороной обходила. А на Тараса злобу не держала, он ведь и не при чем. И по-украински Степанида больше не говорила – будто вовсе забыла язык. Запретила себе помнить о той войне, а новая война без спросу пришла к ней в дом.

3

Степанида Никифоровна открыла глаза. С улицы ни звука; с некоторых пор тишина мешала ей спать: что-то было в ней тревожное. Привычнее было засыпать под звуки обстрелов.

Старушка села на лавке, укрытой тряпьем, и свесила ноги. В погребе было темно: керосин кончился, а по вентиляционной трубе свет не проникал: выходит, ночь.

Никифоровна вспомнила, что Кыця вот уже несколько дней не приходила. Забеспокоилась старушка, не случилось ли чего?.. Степанида слезла с лавки, сунула озябшие ноги в задубевшие от холода калоши. Вся одежда Никифоровны отсырела, тёплые носки тоже.

Сколько же дней прячется она в подвале? Счёт потеряла.

Открыла коробок со спичками: осталось их совсем не много. Непослушными пальцами вынула одну, нащупала серную головку и чиркнула ею по коробку. Свет выхватил из темноты уголок, в котором обитала она многие дни. А может, многие недели?.. Кто его знает…

Догорев до старухиных пальцев, огонёк погас и не ожёг их, с запозданием Никифоровна легонько дунула на чёрный огарок. Пока горела спичка, успела оглядеть своё хозяйство. Перед Степанидой – лавка, на ней лежит иконка. Длинная тень от керосиновой лампы краем своим упёрлась в пустые банки. Три рядка́ по пять банок, четвёртый ряд не полный - в нём три банки, их считать надо отдельно: одна банка на два дня. Запасы еды кончались, пришлось экономить, особенно тушенку – её Степанида берегла для кошки. Вода тоже была на исходе. Компоты с их приторно-сладким вкусом она уже не могла терпеть: жажды они не утоляли, наоборот, мучили сухостью во рту. Из того, что можно было пить, оставалась литровая баночка яблочного сока и стакан воды.

Никифоровна чувствовала, как всё больше слабеет с каждым днём, как вытягивают из неё жизненные силы холодные влажные стены и тьма, окутавшая со всех сторон.

Каждый раз она ждала, когда с улицы послышится мяуканье Кыци, но всё трудней было пропихивать жердью еду для кошки наверх, всё чаще старушка думала о неотвратимом - о смерти. Размышляя об этом, она вздыхала, вспоминая о сундуке, который стоял на люке и не давал выйти. Степанида уже не пыталась сдвинуть его с места – сил совсем не было.

Сидя в темени, сокрушалась: кто омоет её тело после кончины, оденет во всё новое, похоронит?.. Старушка перебирала в уме своё погребальное «приданое»: платки, наглаженное льняное платье, церковные свечи, лампадка и кусочек ладана. А на самом дне в потайном месте лежал золотой царский червонец, доставшийся ей ещё от бабки.

Прошло сколько-то дней. Кошка всё не шла. Погибла, не иначе. Знать, и её время пришло. В коробке у Степаниды оставалась одна спичка – последняя. Она нащупала на столе керосинку и решила попробовать её зажечь, хотя керосина в ней почти не было. Никифоровна вытянула фитиль, чиркнула спичкой. Повезло: лампа зажглась. Степанида, опершись на лавку, опустилась на колени перед иконой Николая Угодника и, не сводя глаз со святого лика, начала молиться.

- Отче наш... - шептали иссушенные губы, - иже еси на небеси… - Лампа тускло горело, а Степанида перебирала слова долго, протяжно.

И вот наверху как будто возникло какое-то оживление: кто-то ходил по хате. Старушка прервала молитву, прислушалась. Хруст стекла под подошвами! Но это не рыжего шаги - тот прихрамывает и ступает иначе. А тут осторожная твёрдая поступь, будто кто-то присматривается, прежде чем поставить ногу.

Никифоровна насторожилась. Сердце её забилось чаще от волнения. Но не понятно было, радоваться ей или опасаться, а может, к смерти готовиться?..

Шаги вдруг прекратились, после долгой паузы послышалась человеческая речь.

- Тэрэк, приём, эта Гюрза! – говорили с сильным акцентом, но не с украинским.

Послышался треск и настороженное шипение рации, она ответила на чистом русском языке:

- Слушаю, Гюрза.

- Тэрэк, у мнэ всо чиста. Дэржу сэктор.

- Понял, Гюрза, выдвигаемся.

Никифоровна решила: кто бы это ни был, она должна выйти отсюда. Хотя бы чтобы в последний раз увидеть солнечный свет, вдохнуть свежего воздуха, обогреться лучами солнца. Старушка попыталась встать с лавки, но вдруг осознала, что силы совсем иссякли.

С улицы тоже стали доноситься незнакомые голоса. Никифоровна слышала их совсем рядом, возле самой стены. Выходит, к её дому пришли какие-то люди и громко разговаривают, мешая русские словами с другими – гортанными.

И вдруг – тонкое протяжное мяуканье. «Кыця!» – догадалась Никифоровна.

- Э, Нажа, брат, тут кошка совсем звер! Иди пасматри! Рысь, а не кошка! Труба не отходит, крычит как патэрпэвший! И тут крышки! Многа!..

Снова шипение рации – это уже в доме, над головой Никифоровны.

- Гюрза, правер падвал в доме. Может, погрэб какой ест. Здес кошка, тут труба – вниз, пад дом. Может, завот каво? Как понял? Приём!

- Понял тэбэ, Тэрэк.

С улицы слышны одиночные выстрелы, вот кто-то зычно выкрикнул:

- Аллаху акбар!

Старуха Степанида, стоя на коленях перед иконкой, слабой дрожащей рукой, наложила на себя крестное знамение.

- Слава тебе, Николай Угодник, русские пришли! - чуть слышно шептала синюшными губами.

Снова шаги, шум сдвигаемого сундука, бряцанье железного кольца на люке - и столб электрического света спустился в погреб.

- Ест кто живой? - услышала Степанида Никифоровна голос сверху.

Софиенко Владимир Геннадьевич

Родился в 1968 году в г. Темиртау, Республика Казахстан.

Прозаик. Автор четырёх книг.

Живет в д. Корза (Пряжинский национальный район, Карелия). Гражданство – РФ.

Лауреат III степени VI, VII, VIII Международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман».

Дипломант XI Международного Славянского литературного форума «Золотой Витязь».

Лауреат премии имени Г.Р. Державина «Во славу Отечества» (2023г.).

Рассказы переведены на финский, армянский, японский языки.

Образование – высшее, КГПА (социальный психолог).

Директор АНО «Петроглиф». Организация занимается социокультурными и инфраструктурными проектами в Республике Карелия, направленными на сохранение наследия Севера.

Организатор Международного литературного конкурса-фестиваля «Петроглиф».

Член Союза писателей России (Карельское региональное отделение).

Член Союза писателей ДНР.

Член Всероссийского клуба кураторов литературных фестивалей.

Перечень публикаций:

«Север», «Carelia», «Нева», «Роман-газета», «Нижний Новгород», «Петровский мост», «Северо-Муйские огни», «Тула», «Лёд и пламень», «Гостиный Дворъ», «Сура», «Снегири», «Балтика», «Полдень XXI век», «Фанданго», и др.

[1] Вспушить – взрыхлить.

[2] Горище (укр.) – чердак.

[3] Сгорнуть – смахнуть, сдвинуть.