Воля Липецкая. Когда же это закончится?

В этом году я окончательно достал всех в школе. И раньше слыл задирой, но за прошедшее лето вообще с катушек слетел, ни дня не мог прожить спокойно.

— Петрухин! Сил наших больше нет, — простонала наша классуха после очередной переделки. И под словом «наших» она, конечно, подразумевала все советское общество, включая моих родителей. Не удивился бы, если бы и человечество в целом.

Понятное дело, я хамил учителям на занятиях. Ну честное слово, иногда так скучно талдычили, что, кажется, умереть легче, чем дожить до конца урока. Получалось это как бы невзначай. Я просто хотел разбавить однотонную информацию из учебников вычитанным дополнительным материалом из книг, но на мою поднятую руку преподы не обращали внимания. Тогда я начинал выкрикивать сведения, буквально перебивая учителей. Или спорил с ними о каких-либо фактах, которые нам преподносились предвзято, однобоко. Слово за слово, и вот вместо урока уже гвалт и неразбериха. Меня настолько часто гнали из класса, что легче было просто учиться дома.

Я обижал девчонок. Ну, это они так говорили, конечно. Сам-то я считал, что ничего страшного в том, что я обозначил им их слабые стороны во внешности и в характере. Пусть работают над собой. Вот, например, Клавку Максимову на уроке русского я сравнил с тараканом. Мне такое сравнение показалось забавным. Нина Петровна тогда приводила примеры сравнительных оборотов и возьми да и скажи, что, мол, у рыжеволосой Клавдии волосы можно описать как зарево с отблеском золота. Я хмыкнул и вставил про насекомое. Ребята засмеялись, а Максимова заплакала.

Я дрался с пацанами. Ну, так-то я просто начинал с ними спорить о важных вещах, а когда аргументы заканчивались, мне очень хотелось дать по кумполу тупице, чтоб немножко активировать мозги. А уж драка начиналась сама собой.

Как только слышалось: «Петрухин идет!» школьная мелочь рассыпалась в стороны, хотя их я ни разу не тронул. Дурная слава бежала впереди меня.

Некоторые проделки автоматически стали приписываться мне, хоть я их не совершал. «Ну а кто еще мог это сделать? Конечно, Петрухин!» - делали все самый простой вывод, особо не разбираясь. Родители одноклассников требовали немедленно отчислить меня из школы, а мои предки растерянно разводили руками и объясняли все каким-то странным словом: «пубертат».

— Петрухин, когда ты успокоишься? — трясли меня на активе перед классом.

Директору не очень хотелось портить статистику школы, на педсовете он смог убедить заседавших, что пока из ряда вон ничего не случилось и нужно всего лишь немного подождать.

В конце концов, все просто начали ждать, когда же закончится этот восьмой класс, и я перейду в какое-нибудь училище. Ждать оставалось недолго: на дворе был апрель, все усиленно готовились к экзаменам, и месяца два вполне можно было меня перетерпеть.

Я и сам был рад свалить из этой школы поскорее. Если честно, я устал от всего до чертиков. Исправить ситуацию я уже был не в силах, и хотелось начать жизнь с чистого листа в новом учебном заведении, где меня никто не знает. И лучше даже не в нашем городе. В принципе, я был нормальным парнем, но только никто этого не видел.

***

И вот как то раз наша историчка, которую за глаза называли Утопией за то, что она любила повторять это словечко к месту и не к месту, прямо с начала урока на меня привычно стала орать. Как завелась:

— Петрухин! Негодник! Когда же это закончится?….

Я даже не слушал то, что она говорит. Я смотрел в окно на соседнюю многоэтажку, где кубики облезлых балконов словно детальки конструктора выступали из стены. Я уже представил себе, как гигантские руки какого-нибудь фантастического великана или титана складывают это сооружение, как тут вдруг сквозь взвизгивающие ноты обвинительного речитатива услышал:

— Егор не виноват.

В классе всего один Егор. Это я. Но меня никто так давно не называл. А тут тихо так сказали, спокойно, но весь класс сразу повернулся в ту сторону. И я тоже посмотрел.

Никогда не замечал этой девчонки. Сидела она всегда как мышка на задних партах. А на переменах куда-то растворялась. Я даже голоса ее не слышал ни разу, кажется. И даже не помнил, как зовут.

Она у нас, вроде, недавно. Необщительная, скромная, пугливая. Ничем не примечательная. Тихоня.

Утопия тоже замолчала на минуту и с интересом посмотрела на защитницу.

— Что ты говоришь, Варя? — переспросила она, словно не расслышала.

Так-так, это, значит, у нас Варя! А я то думал, что у неё и имени нет. Тихоня и тихоня.

— Марина Васильевна, Егор Петрухин не виноват, — встала и повторила уже более громко Варя. И я отметил, какая она, в принципе, симпатичная девчонка. А еще мне тут же стало интересно, в чем же меня обвиняли и откуда эта Варя знает, что я этого не делал.

Тридцать с лишним человек хлопали глазами, сопели от удивления и буравили взглядами тихоню. Я видел, как ей неуютно от такого внимания. Но она продолжила стоять. Класс ждал.

— Что же, — удивленно тогда ответила ей и всему замершему классу Утопия, — Полушкина, поделись с нами своими соображениями по этому поводу. М-да, у нашего Петрухина теперь есть свой адвокат. Утопия!

И она сложила руки на груди и встала в такую позу, что сразу всем стало понятно, что насчет соображений Полушкиной Вари думает лично она, историк с двадцатилетним стажем.

На щеках Вари разлился румянец и, бегло оглядев класс, она проговорила:

— На перемене в этом кабинете Петрухина Егора не было, и толченый мел к вам в сумку мог насыпать кто угодно, но только не Егор. Все в классе видели, что Егор задержался в столовой и пришел последним. И я думаю, что мел насыпали в вашу сумку исключительно для того, что бы посмотреть, как Вы ругаетесь на Егора.

Вот это да. Оказывается, против меня был целый заговор, а я даже не в курсе! Ай да тихоня!

Класс зашумел. Нутром бывалого отщепенца я почуял зарождающийся бунт, и чтобы ответным жестом спасти девчонку от возможного бойкота, со значением громко проговорил:

— Против толпы идешь, Полушкина. Я за себя и сам постою, не впервой.

А она повернулась ко мне, посмотрела своими ясными брызгами и четко так ответила: «Я не против кого-то, Егор.»

Смотрите-ка, я её по фамилии, а она меня – по имени.

— Я — за справедливость, — проговорила твердо, — Не люблю, когда людей бездоказательно обвиняют. Ты, конечно, сам виноват, что тебя здесь не любят.

Я хмыкнул. Мол, плевать мне на ваши сентиментальности.

— Но и мстить – неверное решение, — закончила она свою мысль.

Класс снова зашумел, пуще прежнего. Утопия руками замахала, пытаясь успокоить класс: «Тихо, тихо, ребята».

И тут вдруг поднялся долговязый очкарик Стас Иванов, председатель класса и произнес целую речь, что Полушкина права абсолютно, а они все, мол, были не правы. И тэ дэ и тэ пэ. Мол, куда это годится, если пионеры, будущие комсомольцы, будут бороться с несправедливостью точно такими же бандитскими методами. Ну и так далее.

Класс его поддержал. Хорошисты-подлизы тут же, естественно, Полушкиной выразили поддержку: «Молодец, Варя, не побоялась высказать свое мнение».

Историчка, довольная неожиданным верно разрешившимся с точки зрения педагогики конфликтом, изрекла: «Ну что же, ребята, за мел я вас прощаю». Передо мной, конечно, извиняться не надо. «Садитесь. Начнем урок истории» — и как ни в чем не бывало, продолжила урок.

Иванов и Полушкина сели и тоже учебники открыли. А я весь урок поглядывал на эту Полушкину украдкой и все думал и думал об этой тихоне. Это что же получается, не обязательно правда должна быть с кулаками? Вот так тихо с достоинством можно отстаивать свою точку зрения?

Я стал вспоминать все свои выходки, и чем они оборачивались. Ведь по сути, я тоже всего лишь говорил правду. Но только моя правда была жесткой, агрессивной. И она никогда не защищала, а только доводила до слез. За весь учебный год никому ничего я не доказал, мир лучше не сделал, а только настроил школу против себя. Я вдруг понял, что ничегошеньки не знаю о людях вокруг меня. А они обо мне. Я думал о них как о глупых и скучных, а они обо мне как об агрессоре.

Я сидел тише воды-ниже травы и что-то менялось во мне. Наверное, прямо сейчас я взрослел. Я решил, что после уроков мне обязательно нужно поговорить с Полушкиной Варей обо всем. Если она не побоялась отстоять хулигана перед учителем и всем классом, значит, она видела во мне что-то, чего не видели остальные.

И мне ужасно захотелось тоже увидеть в себе то самое Вариными глазами.

***

— Варя! Полушкина! — догнал я её после школы во дворе, — Можно, я провожу тебя?

Она впервые улыбнулась мне открыто и широко. Мы пошли вдоль аллеи, размахивая портфелями и болтая обо всем, что приходило на ум. И я уже знал, что задира и спорщик во мне навсегда уступил место родившемуся в недрах моей души новому хозяину — Собеседнику. Человеку, умеющему слышать других людей. Человеку, который отныне будет стремиться к уравновешенности и взвешенности действий.

Я смеялся, сыпал искрометными шутками, подбрасывал портфель с учебниками, и все во мне ликовало.

— Варя, — спросил я с замиранием сердца, — Знаешь, что я только что понял?

— Что? — взглянула на меня и чуть подняла брови.

Я никогда раньше не видел таких удивительных девчонок. Я обязательно должен об это сказать.

А еще о том, что вокруг ослепительно солнечная весна. И всё стало другим!

И я ищу слова, чтобы выразить всё махом, и кажется, нахожу самые верные:

— У тебя самые красивые на свете веснушки!