Ольга Шипилова. Непокоренный

Очерк

Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе,

не проникло в душу вашу чувство какого-то мужества, гордости

и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах…

Л.Н.Толстой «Севастопольские рассказы»

Севастополь в июле

«… Родина не там, где меньше больно, а там, где что-то главное болит».

Влад Маленко

Восход солнца на южном побережье невыносимо хорош. Хорош настолько, что возникает желание жизни даже при условии неспокойной вероятности ее, в молящей попытке наблюдать хотя бы тихое рождение зари. Саднящая жаром ночь усмиряется, и сначала молочно-белым, затем пурпурно-золотым рвется в город рассвет. Прохлада касается крыш, камней, кипарисов и слабых выжженных за день трав редкими каплями росы: едва, всего на мгновение, и снова отдает себя выпить небу. Краснее красного рдеют лучи, зажигающие очередной жаркий день. Горы окунулись в желтое, вглядишься – и сразу не разберешь: не то медь, не то топленое масло. Плавится эфир смоковниц, еще потрескивают усталые цикады, вот-вот и смолкнет все вокруг. Ненадолго, потом насвежо возьмется хаосом голос новой жизни. Жизни в одном южном дне. И день этот невозможно угадать. Ежели вы курортник – он предсказуем, если путник – вовсе нет.

Море простирается лазурной лентой вдалеке, вблизи – мягким колышущимся живым телом. Словно огромный синий кит дышит оно, сопит и, кажется, мерзнет, хотя горячо. Все бежит по индиговой коже шустрая рябь ветряного беспокойства. Если смотреть на море беззаботным взглядом туриста, то и воды его тихи, лукаво-радостны, и мир человеческий ленив, сыт, вальяжен; и город, прислонившийся к синему киту, счастлив, смирен, благодушен. Случится ли непогода – город затаится, притихнет, посматривая из баров, маленьких ресторанчиков, панорамных окон и крошечных «бойничек» на беснующегося Левиафана, уже не покорного кита, дожидаясь сговорчивости его. Едва морской змей утешится стихией, угомонится, как городские улицы схватятся шумной праздностью зрелищ, ароматов, вкусов, наслаждений. А коль во всем этом жизнеутверждающем ликующем потоке вдруг встретится солдатик в форме, без шевронов или с ними, иной без руки, ноги, тогда неприятная черная мысль колыхнется о войне, вспыхнет памятью о том, что она рядом, совсем близко. Но тут же будет погашена каким-нибудь представлением, убаюкана музыкой, успокоена горячей сдобой. Пиры, как и много лет назад, продолжат править курортной жизнью и глаза туристов также останутся слепы, нарочито незрячи, ибо море больших и малых курортных городов, море поселков и рыбацких деревенек не располагает к тревогам, имея долгом, целью своею врачевать, утихомиривать. И как же прекрасен и упоителен сей час наслаждения жизнью! Жизнью, которая подобна нектару, чей сладостный вкус и аромат манит на побережье всякого из года в год.

Но разве возможно рассечь море на кусочки, разделить и обозначить, где ему велено ласкать, а где приказано сражаться, когда оно есть один нерушимый организм? В праздности туристических «мекк» не стоит забывать о бухтах и берегах Черного моря, которое борется, сопротивляется, рождая в одном уже шуме своем то великое, то гордое, имя чему – Севастополь.

И вот вы здесь. И охватывает все существо ваше неподдельный трепет. Встретив рассвет на южном побережье, где все просто, легко и весело, вы стоите на вокзале, в городе, который все это время жил иной жизнью противостояния, отыскивая место для обыденного, повседневного, радостного, счастливого в тяжком и непростом. Проявлял мужество в попытках привычной жизни, которой вы владеете, даже не ощущая счастья спокойно жить. Этот город вы знали прежде, любили всем сердцем, любите и сейчас еще сильнее: он прекрасен, белоснежен как полет чайки в безукоризненной небесной выси, этот город сделал возможным для вас пребывание на южном побережье, обеспечил вас пирами, развлечениями, тишиной. Он и только он позволил вам встретить первый рдеющий луч солнца на Поликуровском холме и он, именно он, призвал вас здесь и сейчас поклониться ему.

Туристов нет. Но ведь и вы не турист – странник! Только отчего же так совестно, только почему же так дрянно за ту короткую южную жизнь, что вы провели весело, не с ним?! И вот вы стоите точно перед живым человеком и вам делается стыдно поднять глаза, чтобы посмотреть в гордое красивое лицо его. Но не стоит бояться: Севастополь великий, прощающий. Он сумел простить даже тех, кто поднимал сынов его на крестах. Простит и вас. Но ни за что не покорится: ни вам, праздному; ни разглагольствующему о нем; ни всякому, пришедшему к нему ради зла или ленивого любопытства. И если только представить, если только вообразить снарядные дожди над этим светлым городом, то следует не просто встать перед ним на колени, припадая горящим лбом к каждому его камню, а постичь историю, саму суть этого камня, чтобы до конца ощутить дух города, потому как все, что есть вы – ничто перед ним.

– Куда вам? – спросят на остановке.

– На площадь Нахимова, – ответите вы.

– Так вот троллейбус отправляется! – крикнет бравый мальчишка, пробегающий мимо.

– Доедете, не тревожьтесь! – успокоит водитель. И непременно в микрофон объявит площадь только для вас, хотя ее сложно не узнать: севастопольцы радушны, участливы.

Уже в салоне троллейбуса, новенького, ухоженного вы ощутите истинное наслаждение находиться рядом с людьми, в чьих венах кипит героическая кровь великих предков, защитников Севастополя. И все значение оборон сделается для вас как никогда живо, колыхнется горячим в сердце. Вы будете вглядываться в лица, и удивляться им. Вдумчивые, спокойные, занятые своими мыслями… и чистые. Такой чистоты вы как будто не встречали прежде: целомудрие, соединенное с исконно-русским упрямством. И оттого еще больше поражают вас лица севастопольцев, когда вы знаете о бессонных их ночах, о баллистиках, воздушных тревогах, выбитых окнах, иссеченных в Учкуевке телах, о сынах этого величественного города, которые покинули его, уходя на фронты. Все, что было можно, допустимо на южном морском побережье, здесь в Севастополе делается стыдным. Город воспитывает, требует строгости, сдержанности, почтительности. И если вы хоть немного человек – незамедлительно проявите уважение к городу не только в своих поступках, но и в мыслях, в манере одеваться и даже вести диалог с ним.

На площади Нахимова малолюдно. На Графской – вовсе никого. Суббота, почти 9 утра. Бухта спокойна как никогда, печально посматривает с Северной стороны «Комета», зеленоглазо тоскует. Севастопольские коты наводят изумрудные свои прицелы то на чаек, то на лазурные воды. Иные греют рыжие бока на солнце чуть поодаль, там, где в небольшом торговом лотке пахнет кофе с пирожками. Коты здесь знают себе цену, положим, как и все коты мира. Однако севастопольский кот особенно хорош своей принадлежностью к городу-герою, наделившим его определенным достоинством. И все так тихо, так хорошо вокруг, будто нет войны. Но едва вы пойдете по Матросскому бульвару к памятнику Казарскому, а дальше к Штабу Черноморского флота, как она липкой тенью зашагает рядом. Утешит вас «Мальчик с корабликом» – юный судомоделист вернет в то светлое, доброе, что было давно, было до вас, без вас. Сердечно подарит тепло, согреет вас будущего в самые холодные времена. Впрочем, как бы ни хотелось забыться в журчании фонтана, любуясь золотыми рыбками в нежной восторженности кувшинок, разрушенная крыша Штаба, как и сам Штаб, не допустят этого, окажутся самым острым впечатлением, отгораживающим все иные возможные. Хотя только до определенного времени...

Еще много где в больших и малых разрушениях, выбитых окнах, задетых осколками ракет сооружениях, рассказах севастопольцев, вы увидите глаза войны. Ими будут смотреть на вас дети героев, ими их жены, и даже кителя на плечах тех и других. А потом вы увидите всю ее воочию сами. Она явится с запахом. Сначала едва уловимым, он возникнет сразу, как только вы решите пойти по улице Ленина к парку «Патриот», чтобы поклониться томлению законсервированных кораблей. И не дойдя до него, не дойдя вовсе, вас остановит этот запах. Вы примите его, несмело шагнете за ним вслед. Тут у Церкви Михаила Архангела вы замрете. Здесь хоронят. И ежели вы все еще человек, не забывший значения оборон, в памяти которого 4-ый бастион, Малахов Курган, Сапун-Гора, 35-ая береговая, и многое то, без чего этот город невозможен, то в жилах ваших, в каждой клеточке крови разольется нестерпимой болью утрата, причастность к утраченному и утратившим его. Здесь увидите вы своими глазами, как хоронят бойцов. Хоронят везде, но именно вы именно здесь увидите то, что было прежде от вас скрыто на южном побережье. Перед сыном русским стойте молча и кланяйтесь, и крестите его: отдал он жизнь свою и за Родину, и за Севастополь, и за вас праздных. И плачьте, а потом снова креститесь и крестите. Это он, он, тот самый, благодаря которому вы здесь. А запах не слушайте, это война. И едва только душа ваша постигнет всю полноводность причастности, только тогда вы поймете до конца весь масштаб оборон.

Вы ощутите жгучую потребность в свежем воздухе, это заставит вас вернуться к морю. Влекомый морским бризом, тихий, задумчивый, вы станете мерить тяжелыми шагами Приморский бульвар, понимая, что уже никогда не сможете вернуться ни к той легкой курортной жизни, которой жили до сего дня, ни к себе прежнему. Но вот увидите, убедитесь сами, что все же к себе вернуться сможете, помогут вам в этом жители города. Их глаза, слова, их собственная правда тех дней и ночей, что оставались они в городе, не покидая его даже в самые нелегкие часы.

– Вот здесь давеча такой кусок прилетел, – показывая тонким запястьем на улицу, скажет вам молодая девушка, продавец сувенирного магазинчика через дорогу от бульвара, – страшно было, но не страшнее, чем в Учкуевке.

Вы будете смотреть в ее голубые глаза, такие огромные как море, и видеть, что они бесстрашны. Вам станет легче и тише внутри. Смиренно вы упадете в колыбель ее мягких добрых глаз.

– Просто сегодня хоронили… – боль колышется вместе с вами.

– У нас хоронят каждый день… и не по одному, – успокоит вас девушка.

Будьте уверены, как ни странно, это утешит вас. Как приободрит и то алое платьице в белый крупный горох на вытянутой фигурке, что развеваясь, увлечет юной надеждой к памятнику Затопленным кораблям; и загар мальчишек, которые сигают в море на Хрустальном пляже; и редкий рыбачок, бросающий не то хамсу, не то тюльку уже знакомым вам котам. Жизнь продолжается. Жизнь идет даже там, где хоронят. Где много смерти, стало быть, есть жизнь.

И все же в глазах севастопольцев что-то изменилось за последний год. Впрочем, война бесновалась год назад тоже, только в глазах жителей города это не было таким явным. Ожидание! Вот что! Ваше открытие поражает вас. Точнее не само открытие, а то что вы так нескоро додумались, догадались. Севастополь ждет. Будете ждать вы тоже. И если не было впредь ни братьев, ни сестер – то вот они перед вами в ожидании этом стоят: мертвые, живые – семейством русского братства. И потеря общая делается вашей собственной тяжелой утратой.

Деревья Приморского бульвара тенисты, щедры на влажную широколистую прохладу. Недалеко от драмтеатра вы опускаетесь на скамью. После стольких тревог и переживаний, внутреннего опустошения, горения и взявшейся наново в вас веры, эта лавочка кажется лучше миллиона перин. В ваших руках горячий севастопольский хлеб из самых добрых теплых рук севастопольцев. Вы послушно едите, радуясь мягкости хлебной плоти, точно нарыдавшееся дитя, припадающее к благодушной груди матери. Затем поворачиваете в мгновенной несмышлености своей голову вправо и видите на соседней лавочке офицера военной полиции. Он надкусывает пухлый румяный пирожок с капустой. Густой аромат, пряный, далекий, из прошлого, щекочет в носу, а этот средних лет офицер, словно ничего не ощущает, просто жует. Глаза его потуплены, смотрят на бордюр, он даже не замечает, как у его ног тарахтит машина, поливающая со шланга деревья, а вы все еще замечаете. И если вглядеться – на лице офицера лежит все та же печать ожидания. Он в форме – вы нет, он причастен – а вы нет. Но вас роднит то единственное, что без всяких обозначений, пагонов, шевронов связывает естественным человеческим. Он, как и вы, по-русски с особым чувством льнет губами к теплому севастопольскому хлебу. И если бы хоть кто-нибудь сторонний, нездешний, проходящий мимо взглянул бы на вас обоих, обнаружил бы все то же самое и в вас, и в нем – ожидание. Ожидание… Оно повсюду. Даже в том толстом рыжем, матросско-полосатом, что пришел стеречь ваш хлеб и пирожок офицера, изредка мурлыкая.

Солнце движется по бирюзовому небу, море колышется в бухте, а вы замерли: сидите в Севастополе рядом с котом и офицером. Застыли в одном моменте, втроем, все вместе. В одной секунде севастопольского времени (оно тут особое), в периодическом отрезке, когда городские системы оповещения молчат, и можно так хорошо, так мирно вдыхать запах горячего хлеба в тишине, которая имеет вероятностью оборваться в любую секунду воздушной тревогой, по-новому чувствуя истинность настоящего.

И вот именно здесь, а быть может в другом, лучшем месте, отысканном вами в Севастополе, вдруг поймете вы самый тяжелый смысл жизни в моменте, упомянутый многими, но испытанный только сейчас. Как нескончаемо долго этот величественный город вынужден жить вот такими моментами тишины, одним единственным настоящим, трудиться в нем, заниматься домашними делами, растить детей, учить, учиться, находить уголок для радости, счастья, слез и прощаний. А еще вы поймете все значение ожидания. Ожидания общего, ранее вам неизвестного. Оно коснулось теперь и вас. Вместе с городом вы станете ждать человека, не знавшего вас, ушедшего из Севастополя, родного ему Севастополя, в котором вы сейчас есть, вот в этом моменте, вот в этой свободной от воздушных тревог тишине, а его здесь нет. Он никогда не увидит вас, не угадает в толпе прохожих, не узнает, что здесь и сейчас, когда он там под обстрелами, в траншеях, землянках, вы сидите на скамье его города, и думаете о нем, и ждете. Вы будете счастливы тем, что лица нового, его лица, не найдете в Доме офицеров на фотографиях с черными лентами. Но будьте уверены, там, где земля рвется на клочья, где обугленные дома, деревья, сожженные гнезда и горит само небо, он услышит молитву вашу, как только вы примитесь ждать его вместе с самим Севастополем. И вернется, непременно вернется непокорным злой смерти в свой Непокоренный, Гордый, Легендарный. Войдет в него живым с первым багряным лучом солнца, а вы покинете город с закатом, чтобы снова вернуться к нему на рассвете ждать.

Севастополь 2024, 20 июля