Ольга Сергеева. Герои не прощаются

Еще в автобусе я заметила троих девятиклассников, которые по первому снежку со скучными выражениями лиц направлялись к монументу «Вечный огонь». Когда я поравнялась с фигурой застывшего в скорби солдата, один из юнцов уже стоял на площадке с вмонтированной в нее камерой для огня и грел правую ногу в ботинке на толстой подошве. Двое других не смели так дерзко вести себя, поеживаясь от задувающего ветерка, но и одернуть товарища тоже не хотели. Видимо, действовал закон «мужской солидарности», так часто ложно понимаемой в этом возрасте.

Замедлив ход, я уведомила:

– Ну, не могу я пройти мимо своих учеников, которые греют ноги у «Вечного огня»!

– А вы – учитель? – оживленно спросил один из них, с ходу включившись в игровую ситуацию «свой – чужой».

– Да, учитель, и не могу пройти мимо… – ответила я и посмотрела на дерзкого паренька, который застыл с занесенной над пламенем ногой.

– А в какой школе работаете? – анкетировал интервьюер.

– В десятой.

– А вы в какой учитесь? – осведомилась я, краем глаза поглядывая на смельчака в ботинках.

– Здесь, в соседней, – неопределенно ответил мой собеседник и махнул вправо.

– А почему не на уроках? – продолжила я.

– Сегодня суббота – уроков поменьше… – сказал он, явно ожидая продолжения неожиданного знакомства.

Я снова взглянула на главное действующее лицо. Выдержав мой пристальный взгляд, он вальяжно спросил: «Воспитывать начнете?..» – и переменил одну ногу на другую, с той же дерзостью занося ее над огнем.

Собравшись с духом, я предложила как можно мягче:

– Сынок, если у тебя замерзли ноги, давай я их погрею…

Мальчишки уставились на меня как на ожившего робота, про которого они, казалось бы, знали все, а он вдруг перепрограммировался и выдал перл. На полном серьезе, понимая, что за словом должно последовать дело, я повторила:

– Правда-правда, садись на мой пакет, снимай ботинки, я ладошками разотру твои замерзшие ступни и дыханием согрею озябшие ноги…

– Ну, вы скажете тоже! – засмущался герой и торопливо опустил занесенный над «Вечным огнем» ботинок.

– Я не шучу. Правда, погрею… – выдержав паузу, уверенно повторила я. – Погрею и подышу своим теплым дыханием… Чтобы ты понял, – за что они отдавали свою жизнь.

Видимо, желая убедиться в правоте моих слов, девятиклассник поднял взгляд на застывшего с автоматом наперевес солдата времен Великой Отечественной войны. Но тот смотрел прямо, вперед, на открывающуюся перед ним дорогу, по которой ехали, торопливо обгоняя то ли время, то ли друг друга, легковые автомобили, автобусы и троллейбусы. В его взгляде не было гнева из-за того, что кто-то посмел оскорбить память о нем. Он не считал себя героем. Он просто сделал то, что должен был сделать, – расчистить от фашистов эту дорогу для тех, кто будет жить после него.

Следом за девятиклассником подняли головы в небо и мы. Легкие снежинки, посеребрив виски, тонким пухом легли на каменную пилотку, плотную шинель и сапоги отца-воина. Только у самой розетки «Вечного огня» не было снега. Ее сердцевина пылала, напоминая огромное сердце солдата, раскрывшееся, словно каменный цветок, навстречу детям и внукам.

Перехватив взгляды, молчаливо стоящий все это время паренек предложил:

– Раз уж мы с вами встретились, давайте сходим куда-нибудь. Вы не против? – обратился он ко мне. – Вот только куда?

Теперь моя очередь была удивляться. Признаться, не ожидала, что этот эпизод получит развитие. Втайне я думала, что мой энтузиазм вызовет усмешку или, в лучшем случае, закончится словесной педагогикой… Что хоть мы и много говорим в школе о войне, но проблема воспитания патриотизма все равно остается… Что сейчас, когда события Второй Мировой отодвинуты 80-летним рубежом во времени, трудно достучаться до юных сердец, которые только по книгам и фильмам знают об этой горькой странице истории. И все-таки я решилась:

– Я знаю такое место, где участник СВО может поговорить с нами.

– Участник СВО?! – оживился ближе всех стоящий к огню девятиклассник. – Мой отец тоже недавно ушел добровольцем и после учебки воюет на Харьковском направлении.

– Звонит? Пишет? – спросила я.

– Звонил бабушке два раза… Правда, ничего особенного не рассказывал. Нельзя, наверно. Сказал, что ребята хорошие. С такими в разведку идти можно. И все… – грустно ответил сын добровольца.

Я не стала ему пенять: отец воюет, а ты ногу над «Вечным огнем» занес… Подумала только: у мальчишки в этой жизни что-то не складывается – вот он и геройствует напоказ…

Мы уже были на полпути к цели, направляясь в городской краеведческий музей.

– Ну, музей… – разочарованно пробурчали спутники, когда мы подошли к дверям со знакомой вывеской. – А мы думали вы и вправду нас познакомите с участником СВО…

– Сказала: познакомлю – значит, познакомлю, – не сдавалась я. – Давайте мы тоже познакомимся.

– Меня Виктором зовут, – представился разговорчивый.

– Меня Даней, – сказал молчаливый.

– А меня Антохой, – пробасил самый смелый, в ботинках на толстой подошве.

– А меня Натальей Сергеевной.

Сняв куртки в вестибюле и купив билеты, мы поднялись на второй этаж. В зале «Боевой славы» мальчишки оживились. Переходя от стенда к стенду, с неподдельным интересом рассматривали винтовки, штыки, гранаты, пробитые пулей каски, сложенные треугольничками письма с фронта, наградные листы… Потом обратили внимание на стопку «Книг памяти» и стоящую рядом с ними стойку с портретами современников – участников СВО. Стали листать планшеты, в которые были вмонтированы фотографии бойцов, а под ними – краткие биографии, с перечнем наград.

– Вот, знакомьтесь, – сказала я. – На самой первой странице вы видите моего родного брата Андрея Сергеевича. Он погиб восемнадцатого ноября прошлого года.

***

Из разведки мы возвращались втроем с позывными: Дэнди, Тохар и я, Сераф. Четвертым был захваченный по пути из Остаповки язык – щуплый хохол Витяй. Отсидевшись днем в растянувшейся вдоль поля тополиной посадке, чтобы не стать мишенью чужих дронов, мы тащили его, простреленного в мякоть бедра, по очереди: сто метров я, другие сто метров Дэнди, отправив Тохара вперед. До своих оставалось не больше трех километров, и мы, продрогшие и промокшие под шрапнелью секущего ноябрьского дождя, искали хоть какого-нибудь укрытия.

Около двух часов ночи, подползая по грязной, слипшейся опавшей листве, вернулся Тохар и зашептал:

– Примерно в полукилометре отсюда есть разбомбленный хуторок с двумя уцелевшими домами. В первом – пробитая насквозь крыша, три лопнувшие стены, но нет печки, а во втором есть печка, но нет крыши.

Мы решили ползти туда, где была крыша. Только к концу ночи добрались до места и, обессилевшие от голода и жажды, повалились на засыпанный битым щебнем пол и закрыли глаза.

– Ээээ, не спать, не спать, пацаны! – затеребил Тохар меня и Дэна. – Спать даже раненому хохлу не разрешается! Ден, оставайся с Витяем, а мы с Серафом сползаем к печке – не удастся ли чем поживиться…

До бывшего соседнего двора было метров тридцать-сорок. Вокруг печки валялись осколки закопченной посуды, поодаль – черные головешки мебели, клочья недогоревшего тряпья. Бомбили прицельно и свирепо, в порошок стирая все то, что напомнило бы о хозяевах, об их мирном жилище. Два трупа, видимо, почти сразу после бомбежки обглодали то ли голодные волки, то ли чужие собаки. В уцелевшем чугунке на самом донышке блеснула вода от выпавшего мокрого снежка – вот и все, чем удалось разжиться на разрушенном хуторке.

Вернулись мы не солоно хлебавши. Глядя на припустивший мелкий, колючий дождь, чугунок выставили перед входом – вдруг да вода наберется.

– Хорошо, хоть нациков унесло, – пробурчал Дэн, – можно вздремнуть. – И, привалившись к углу дома, через полминуты засвистел фистулой.

Я на время ослабил жгут на ноге Витяя, проверил, как держит рану отданный ему из медицинских запасов последний гемофлекс, и заступил на дежурство. Тохар обещал сменить меня через полтора часа и тоже уснул.

Повернувшись лицом ко мне и заглядывая в глаза, Витяй робко спросил:

– А меня пытать будут?

– Тебя, сволочь, расстрелять надо! А пытать тебя черти в аду будут – за то, что ты майданутый на обе половинки, – и я покрутил пальцем у виска.

– Я не майданутый! – отрезал Витяй. – Не знаешь – не говори!

– А чего тут знать? Профукали Украину, продались за доллар америкосам, теперь с русскими братьями воюете… Чего тут знать?! – рубил я.

– Я не сам на войну пошел. Я ко второй паре в универ ехал, а меня из маршрутки вытащили… – Витяй пошевелился, дотрагиваясь до раны. – Болит очень… И пить хочется…

– Сказал бы я, откуда тебя вытащили… – и махнул рукой.

– Мамку жалко… Ничего про меня не знает… Я не хотел воевать. Думал, выучусь, мамке помогать буду… Отец нас бросил, когда я еще маленький был. Мать одна воспитывала… А тут война… Какая теперь помощь?.. – растягивал он уныло.

Я ничего не ответил. Я тоже ушел от жены-изменницы. Тоже оставил сына. Даже не простился с ним, уезжая добровольцем на войну – так спешно все получилось. Взял только его игрушку – маленького оловянного солдатика… Чем-то этот парнишка напомнил моего сорванца – такой же юный, необстрелянный сосунок. Что бы он делал, если бы его вот так же, как этого, вытащили из маршрутки и запихнули на войну?..

Витяй снова прервал молчание:

– Можно спросить: а за что вы воюете? Наверное, «за Родину, за Путина»?

– Я, может, не самый хороший отец, не мне судить, но мой сын – это моя Родина и есть. Но воюют ведь не только за кого. Тут, понимаешь, меч обоюдоострый. Воюют всегда и за что – за Родину, за любовь, за песню, за родной язык, за веру отцов…

Он удивился:

– За песню? За язык? А вы хотите, чтобы ваш сын воевал?

– Я не хочу, чтобы мой сын воевал. Но я хочу, чтобы он понимал, за что мы воюем. Пустому сердцу ведь все равно – идти убивать или самому быть убитому. Я хочу, чтобы у моего сына было то, за что не жалко отдать жизнь… Пусть самая малость, но чтобы было…

Витяю таких слов, видимо, никто не говорил. Он задумался, а потом осторожно спросил:

– А у вас есть дети?

– У меня сын Антон, у Дэна – Даниил, а у Тохара – никого, но он из многодетной семьи, – ответил я.

– И у меня пока никого нет, но, если будет, я постараюсь стать хорошим отцом, – мечтательно произнес Витяй.

– У тебя все еще впереди. Ты лучше постарайся уснуть…

– Пить очень хочется… – прошептал Витяй, осторожно поворачиваясь со спины на бок.

– Пойду посмотрю, не набралась ли вода в чугунке, – сказал я и направился к проему в стене на месте бывшей когда-то здесь входной двери.

Короткая очередь полоснула по земле, и одна из пуль рикошетом отскочила от чугунка. И откуда он взялся, этот фашист, стрелявший из-за печки?! Никого же не было, когда мы вошли в хутор! Какая-нибудь отчаянная башка-приблуда, напичканная наркотой, которой своя головушка – полушка, да и чужая шейка – копейка. Этого не из маршрутки вытащили! Этот сам пошел, так сказать, по убеждениям: «москаляку – на гиляку!» Видимо, услышав наш с Витяем разговор, дожидался удобного момента, чтобы привести приговор в исполнение.

Я отступил вглубь. Ребята вскочили, заняв оборону по обеим сторонам хаты, в простенках между пустых окон, но снайпер затих, прощупывая расклад сил.

Забрезжил унылый рассвет, и теперь самое главное – не подпустить стрелка ни на метр. Но как это сделать? – Крыша пробита. На север – глухая стена, на юго-восток – пустые глазницы окон, на запад – дверной проем, напротив которого та самая печь бывшего соседнего дома, а за ней – укрывшийся нацик. И до ночи далеко, и обойти его нельзя – кругом голо, как на ладони. Посовещавшись, решили: пока я буду держать дурика на мушке, ребята поищут, нет ли подпола, какой обычно бывает в деревенских домах, и по рации вызовут огонь на меня в квадрат-36, а сами «под шумок» попробуют уйти к своим.

До обеда, пока нехотя вставало тусклое, заморенное солнце, разгоняя густые, как кисель, облака, никто не шевельнулся. Но часам к двум дня немного прояснилось, и над разбомбленным хутором наконец-то зажужжала наша «птичка» – ударный дрон «Ланцет». Ребята покинули ветхое укрытие через отыскавшийся в полу лаз – и вовремя: промедли они еще минуту, они были бы погребены под завалами. И только потому, что я был у дверного проема и на свой страх и риск с силой выкинулся из него, как рыба, попавшая в сети, чудом остался жив, приваленный обломками бывшего укрытия…

Я очнулся у той самой печки, куда меня приволок недобитый нацик. Голова трещала от боли, из уха текла кровь, плетью висела смятая кирпичами левая рука. Он пнул меня ногой и осклабился:

– Очнулся, падла! Укрыться хотел… От меня не скроешься! – и, как гусак, потрясая худым кадыком, загоготал, довольный счастливым поворотом дел.

Я оглянулся – на месте дома, кроме груды развалин под остатками сложившейся крыши, ничего не было. По грязному снегу вилась едва заметным бисером нитка крови, сочащаяся из ноги Витюхи. Значит, ребята не погибли, успели отползти! Хорошо. Вместе пришли в военкомат, вместе начали служить, вместе не раз ходили в разведку и возвращались всегда тоже вместе… И пленника жалко – совсем еще не видел жизни и пороху-то понюхать не успел. Теперь, может, по-другому сложится его судьба…

Укропу не терпелось пообщаться и показать, кто в доме хозяин:

– Глотнул черной пыли, теперь глотни красной юшки, – и с силой ударил кулаком мне в лицо, повалив на землю.

Рукавом тактической рубашки я вытер хлынувшую из носа кровь и, опираясь на локоть правой руки, приподнялся. Он насторожился и, не дожидаясь, пока я встану, снова повалил меня, молотя прикладом автомата. Унижение беспомощного человека и страх в испуганных глазах приносили ему животное удовольствие, отказаться от которого – все равно что нарочно закинуть подальше миску с жареным мясом. Спорить с этим отморозком и что-то доказывать ему было бесполезно. Я это понял давно. Возвращаясь с передовой, я и сам не раз видел умученные тела российских солдат. Одних положили на дорогу и проехали по ним на машине, как по мосту из бревен… Другим распарывали животы и в прямом смысле выпускали кишки наружу…

Но я не сдамся! Какую бы смерть ни приготовила мне судьба, теперь главное – принять ее достойно и не доставить врагу торжествовать над русским солдатом. Собрав силы, я приподнял голову и, садясь на корточки, ощупал рукой нагрудный карман – оловянный солдатик был со мною. Сынок, прости меня – за то, что не обнял тебя на прощание, не сказал тебе последнего напутственного слова. Не огорчайся! На земле или на небе я буду молиться за тебя, мысленно помогать тебе и радоваться за то, что у тебя все будет хорошо… Вспоминай меня – и я, клянусь, буду помнить о тебе всегда…

Собравшись с силами, я резко встал. Снайпер отскочил, как шрапнель, нацелил автомат и без промаха выстрелил… «Ланцет» ужалил стрелка следом.

***

От испуга или еще от чего, замигала музейная лампа, возвращая нас, посетителей, к действительности.

– Д-а-а-а-а, – протянул молчаливый Даниил.

– Сами придумали? – недоверчиво спросил Антон, хотя все это время слушал внимательно, только меняясь в лице.

– Почему сама? – вопросом на вопрос ответила я. – В этот музей переданы вещдоки: видеосюжет с нашего дрона; разрешенная командованием часть протокола опроса военнопленного и рассказы однополчан. Мне только оставалось изложить всю эту историю на бумаге или рассказать ее, как вам сейчас.

– Вообще-то впечатляет! – откликнулся Витек.

– Здесь всё правда. И то, что Андрей Сергеевич – мой брат. Что служил в разведке. Что погиб от снайперской пули в голову… Разве этого мало? Разве мало того, что пережили мы, когда узнали горькую весть о его смерти? Разве не больно за него, так рано ушедшего из жизни – молодого, жизнерадостного, отчаянно любившего автомобили, путешествия, скорость? За племянника, оставшегося сиротой?

– Нет, правда, впечатляет! – повторил Виктор. – Я только в самом конце догадался, что тут за фишка.

– Можно мне домой? – резко оборвал разговор Антон. – Попробую дозвониться отцу… – и стремительно, перепрыгивая через две ступеньки, помчался вниз.

Мы не стали его догонять. Когда вышли на улицу, Даниил попросил:

– Вы не обижайтесь на Антоху! У него отец тоже из семьи ушел, а потом на войну подался. Тоха обиделся, что батя даже не попрощался...

– Герои не прощаются – они вечны.