Надежда Сунгурова. Бабушка и грузовик

Моя бабушка водит грузовик. У неё здорово получается – наверное, потому, что ей это дело очень нравится. Вот вы не видели, какие у неё глаза, когда она его водит, а я видел. У неё глаза серые, а когда она ведёт машину – синие-синие, как море. Я могу долго-долго на неё смотреть, когда вот так – грузовик и синие глаза. Мама и папа не любят и не приходят любоваться, даже когда я их зову. Зря, я считаю.

Мама и папа говорят, что раньше, давно-давно, когда меня ещё на свете не было, бабушка водила троллейбус. Но я считаю, что грузовик лучше. В троллейбусе едут люди, они заходят и выходят, и о них надо заботиться, и останавливаться там, где им надо выйти и зайти, и всё время про это думать, и некогда радоваться, что троллейбус едет и так здорово звенит и гремит. Другое дело грузовик. Он ведь только твой, такой большой и послушный, и ты ему говоришь – «ну что, поехали?» - а он молчит, но ты всё равно знаешь, что он согласился. И – поехали! Куда хочешь, зачем хочешь, и можно куда угодно попасть, и приехать, и уехать, и потом опять приехать, и не нужны тебе никакие пассажиры, которые только галдят и покупают билеты и вообще от них никакого толку. Моя бабушка очень здорово это понимает, и я поэтому ещё сильней её люблю.

***

…Я помню день, когда бабушка начала водить грузовик. Это была зима и вторник, потому что из садика меня не повели на тренировку. Я уже привык тогда, что бабушку привезли из больницы и она опять дома, и что она теперь говорит не как мы, словами, а только глазами, а мама с папой ей всегда помогают – есть, одеваться, умываться. И что она может встать у стенки и стоять долго-долго, пока её кто-нибудь не найдёт, не возьмёт за руку и не уведёт в комнату. Я быстро привык, а вот мама не быстро, и поэтому тогда, зимой, она часто про это плакала. И в тот день плакала тоже. И я помню, как зашёл в кухню, она отвернулась, и я подумал, зачем вообще заниматься этим глупым делом – сидеть с мокрым лицом, шмыгать носом и отворачиваться. Как будто я не знаю, как плачут!

Я полез в шкаф за конфетой и услышал, как к дверям кухни пришла бабушка, встала там, в дверях, и сказала маме – не реви. Глазами сказала, конечно. А мама не умеет разговаривать, когда глазами. И она закричала, громко закричала, и я увел бабушку к себе в комнату и закрыл дверь. Потому что это нечестно, когда на тебя кричат, а ты можешь отвечать только глазами, а тебя не понимают и опять кричат.

Мы с бабушкой сели на ковёр, и тут случился грузовик. Он попал мне под руку, потому что я забыл его убрать, когда играл. Я взял его и крутнул колесо. Вжжж! А потом повернулся к бабушке и – и она сказала: «дай». Глазами, конечно.

Я дал, и бабушка тоже сделала «вжжж». Четыре раза, по каждому колесу. А потом… Потом она поставила грузовик на пол, встала, взяла его за верёвочку…

И изменилась.

Она была такая, как будто у неё выросли крылья и кто-то ей сказал – «давай!», а она такая счастливая, что разрешили взлет, и очень хочет, но всё равно страшно, потому что надо сделать чего-то такое, о чём ты, оказывается, всю жизнь мечтал, но никогда раньше не делал. Вот такое у неё было лицо.

Она потянула верёвочку, и грузовик поехал. Она сделала шаг, и верёвочка натянулась, и она подвезла его к себе, и ещё раз шагнула, и ещё раз подвезла, и ещё, и ещё… А потом она выпрямила спину и повернулась ко мне – и сказала:

«Я вожу грузовик. У меня теперь такая работа».

И я в первый раз увидел, как её серые глаза становятся синими.

…Это сейчас я люблю, когда бабушка водит грузовик. А сначала я злился. Ух, как я злился! Ведь грузовик был мой, а бабушка теперь водила его почти всегда. Он ездил за ней по всей квартире, и в гостиную, и в кухню, и даже в ванную. Она очень аккуратно его водила, он никогда не врезался в углы и не опрокидывался. Мама и папа сначала у неё его отбирали, а потом перестали, потому что она грустила, если грузовика не было рядом, ложилась на свою кровать носом к стенке и лежала долго-долго. И они быстро привыкли и перестали его отбирать. А я привык не быстро, что грузовик теперь бабушкин, и поэтому злился.

А однажды, когда я злился сильно-сильно, она взяла вдруг – и посмотрела на меня. Я топал ногами, я очень сильно топал, и даже, кажется, орал, а она взяла и посмотрела. И вся злость моя сразу улетела куда-то, потому что на меня никто и никогда так не смотрел. И никто и никогда глазами мне не говорил, что грузовик – это у неё такая любовь. А как можно злиться, когда любовь? И я перестал. Вот взял и перестал. И, наверное, уже не смогу разозлиться, даже если захочу.