Текстовая подборка подкаста «Квартал № 1»: эпизод 12
Предлагаем вашему вниманию текстовую подборку к эпизоду 12 «125 печатных лет» подкаста Музея Новосибирска «Квартал № 1».
Фельетоны газеты «Народная летопись», 1906 год
Волноваться не из-за чего
— Вот наказание Божье. Это не жизнь, а каторга!.. возбужденно говорил Дмитрий Панфилыч, сидя со своим товарищем за чаем.
— Ты не можешь себе представить, продолжал он: прихожу, это я к Кабану, прошу… отправьте… Он ни… ни… ни… Ваша, говорит, очередь не пришла.
— Как не пришла? Штукарев когда себе сдавал, а его уже отправили?!. Штукарев, говорит, «кочетиное» слово знает, а него вагоны-то портретики угодников возят, а не паровозы… Тут уже я распалился и пошёл… и пошёл… все выложил… Ладно, говорил, успокойтесь. Сегодня и ваш отправим… найдём время… Действительно, отправил. Успокоился я, жду… Так, чтож-бы ты думал? В субботу, — это было после бани, — лег я соснуть…
Вижу подходит ко мне Кабан, взял у меня сторублевую бумажку, повертел её перед носом и говорит: видишь? Сказал и скрылся… Вдруг вместо него, окружили меня такие-же кабаны — начальники и все — будто на один лик… И стали они, братец мой, с меня бумажки рвать, рвут да приговаривают: это, говорят, для запряжки в твой вагон… Чувствую я, что бумажки-то рвут они с телом и стало мне больно, а крикнуть, думаю, нельзя, а то вагончик застрянет…
— Но кто-то из них крепко дернул меня за руку, я не выдержал и крикнул…
— А, говорят, он кричит, так пусть сам везет свой вагон… И запрягли меня в вагончик… Уперся я и толкаю его. Тяжело. И думаю я, за что же я стражду? Только подумал, ан глядь — стоит подле меня мужичёночко, вроде, будто, нашего Архипа кучера… и тоже налёг плечом и поталкивает… весело мне стало… Только, слышу шум в стороне, — оглянулся, а кабанов-то на платформе собралось много и все тычут и хохочут… Что такое, думаю? Вдруг… встречный поезд… я отлетел и… проснулся…
Стоит предо мною жена и даёт телеграмму со станции «Запятая».
Читаю: «вагон по горению букс отцеплен, приезжай» …
Поехал. Приезжаю… Что, говорю, буксы горят, смазки не хватило… Помазал я тут… Вернулся домой, и недели не прошло как уж опять телеграмма со станции «Двоеточие». «Вагон стоит».
Ну, как тут не ругаться? Да их! …
— Ничего, ничего, — вытерпишь, ведь овёс-то поднялся в цене «там» в 7 раз более против обыкновенного… Так что волноваться не из чего…
А вот пей да пойдем, — ответил Панфилычу приятель и они продолжали чаепитие.
Зритель
Газета «Народная летопись» № 1 за 30 марта 1906 г.
В светлую ночь
Весенняя, вся словно пронизанная серебряными нитями, чудная ночь. Шумливое людское море замерло, притаилось…
Ждут…
***
Худая, морщинистая и белая, как лебедь старушка Анна Ивановна зажгла лампадки, накрыла белой скатертью стол, поставила кулич, пасху, десятка два крашенных яиц и тихо на цыпочках направилась в соседнюю комнату посмотреть на своего любимца Петю…
***
Каких трудов, каких лишений её стоило дать ему воспитание….
Схоронив мужа и оставшись совершенно одинокой без гроша с 8-ми летним сыном, она не покладая рук работала день и ночь. Не досыпая и не доедая, берегла, лелеяла и учила своего ненаглядного Петю. Он был необыкновенно способным, блестяще кончил гимназию, поступил в университет. Молодой, отзывчивый к чужому горю, прямой, всегда стоящий горой за правое дело, готовый пожертвовать головой за свои чистые, светлые идеалы, он скоро завоевал всеобщую симпатию товарищей и сделался одним из видных и стойких борцов за свободу.
Все это видела и понимала забитая, униженная и придавленная судьбой Анна Ивановна и её материнское сердце все больше и больше наполнялось радостью. Она гордилась своим любимцем Петей и прямо-таки боготворила его.
Она ясно, отчётливо до малейшей подробности помнит тот счастливый, светлый, радостный день, когда он, весь сияющий, влетел домой и кричал:
— Ура! Свобода! Мамочка! Милая, дорогая моя, старая мамочка! Свобода, понимаешь-ли ты — свобода.
— Мы граждане, мы свободны. Не зачем теперь нам прятаться по норам. На солнце мы пойдём. Свету нам! Свету больше. Мы всё открыто будем говорить. Назовем всё своим именем!
И он вертел её, старуху, целовал её вялые щеки, костлявые руки и плакал от радости; и она плакала вместе с ним. Он был опьянен, захлебывался от избытка чувств. Не пропускал ни одного собрания, ни одного митинга. Везде был впереди, во всем принимал самое деятельное участие; руководил собраниями, говорил, спорил, волновался.
Старуха мать была в восторге и не могла нарадоваться на своего любимца, дорогого, ненаглядного Петю.
***
И вот на третий день, после такой радости и счастья она увидела пожар.
Зловещий дым, клубясь и извиваясь, поднимался над тёмным зданием и застилал багрово-красную полосу заката. Страшное пламя огненными языками лизало и жгло стены и окна; в окнах мелькали силуэты несчастных.
Они кричали, молили, проклинали. Одни выбегали из дверей, другие бросались из окон. А внизу был сатанинский гул, обезумевшей, озверевшей, полупьяной, одичалой толпы.
Не помня себя от ужаса и страха, дряхлая старая Анна Ивановна бросилась в озверевшую толпу; глухо рыдая, он искала своего ненаглядного сына. Какой-то хулиган ударил её по голове, и она лишилась чувств. Добрые люди подобрали её, привели в чувство и доставили домой.
Весь следующий день, она как тень ходила по покойницким, зорко всматриваясь в каждый обезображенный, окровавленный, растерзанный труп. Но нигде не могла найти своего Петю. Кровь останавливалась в жилах и рассудок мутился у бедной несчастной старушки при мысли, что он живым сгорел, и слезы одна за другой текли по щекам.
Только поздно вечером она нашла, да, нашла своего милого, дорогого, ненаглядного Петю…
Он лежал в одной из больниц в глубоком обмороке с окровавленными повязками на голове, на руках и груди. Мать не вынесла и тут-же лишилась чувств.
***
Через две недели жалкая, несчастная старушка перевезла своё детище домой, и вот уже шестой месяц, день и ночь она сидит у его постели. А он, этот бедный, несчастный юноша, когда-то полный жизни и сил, с каждым днём увядает и чахнет.
И вот сегодня, в эту торжественную святую ночь, ему сделалось хуже. Он метался, стонал и постоянно звал мать. Порою забывался и бредил ужасами, пережитыми им.
Перед самой заутреней он успокоился и как будто заснул.
***
Раздался благовест… «Христос Воскресе», — шептала старушка, продолжая горячо молиться.
Он ужасной боли проснулся больной, что-то подкатило к горлу и душило его, хотел он крикнуть, но не мог; сделал страшное усилие, повернулся, — было уже поздно: на лбу выступил холодный пот, из глаз брызнули слезы.
— А-ах! — протяжно и как-то глухо и тихо вырвалось у него из груди, и вдруг он весь вытянулся, выпятив грудь.
***
В комнату тихо вошла Анна Ивановна, держа в руке красное яйцо, на цыпочках подошла к кровати и, склонясь к нему, тихо радостно проговорила:
— Христос Воскрес! Петя, милый…
А Петя уже не слышал ни торжественного звона, ни слов Анны Ивановны. С тусклыми неподвижными глазами, с искаженным судорогою лицом, он начинал уже холодеть.
— Петя… Петя! – прозвучал снова голос Анны Ивановны и словно в ответ её победно разносится благовест, призывающий верующих к радостной встрече воскресшего Христа…
Н. Горбатов
Газета «Народная летопись» № 2 за 2 апреля 1906 г.
Картинка с натуры
Недавно, проезжая через одну деревню, недалеко отстоящую от Ново-Николаевска, я был очевидцем любопытного зрелища.
Только что мы сели с хозяином за стол, как услышали шум. Хозяин выскочил из-за стола и быстро подбежал к окну. «Должно быть несчастье приключилось, у Силантия много народу собралось, и старшина там и писарь… пойду посмотреть».
Но не успели мы и двух шагов сделать от ворот, как толпа от дома Силантия прямо хлынула к нашему. Впереди всех бежали, подпрыгивая, мальчишки, за ними шло чинно и важно начальство: старшина с писарем, сотский, десятские… а на приличном расстоянии от них плелась разнородная толпа простых обитателей деревни. Что особенно поразило меня, — так это убранство десятских: они были обвешаны всевозможного вида оружием: тут были и старые, поломанные ружья, и бурые от ржавчины пистолеты, и даже тупые претупые обломки кинжалов — по-видимому, бабы с полов грязь ими соскребали.
«Ну что, Терёха», — обратился старшина к моему хозяину, — «Сказывай, есть в конуре твоей какие-нибудь самопалы-то? Есть, так ташши брат сюда». Но на Тереху нашёл столбняк: стоит, молчит и лаже шапку с головы вопреки чинопочитанию не снял пред своим начальством.
В толпе послышался смех. Мне жаль стало своего хозяина, и я слегка подтолкнул его. Толчок подействовал.
«Да как же это так», — заговорил он, — «А если воры? От них ведь без оружия нам житья не будет.
У соседей то и дело лошадей крадут, а не будь какого-нибудь оружия, то для воров, совсем острастки не будет».
«Ну про это начальство лучше нас с тобой знает», — оборвал хозяина старшина, — «Приказано, значит, волоки, что у тебя есть, а нам некогда прохлаждаться с тобой». Чрез несколько времени к невольному украшению десятских присоединилось ещё одно ружьишко. Последнее было без зорьки и с одной только половиной ложи.
Комиссия по разоружению обывателей деревни торжественно отправилась к следующей лачуге, а за ней поплелась и зевающая публика.
«И какой леший им понадобилось оружие то наше», — глубокомысленно рассуждал мой хозяин, когда мы снова с ним принялись за прерванный чай.
Н. Вадимов
Газета «Народная летопись» № 8 за 21 апреля 1906 г.
Предмогильный шёпот
Ох, грехи, грехи… Молиться надо, каяться надо. Для молитвы нужна тишина, нужно благолепие. Люблю я тишину. Тихо так, да лампадка пред образами тихо теплится, в душу тихое умиление нисходит. А молиться теперь не дают, не дают, да. Старика не жалеют, не жалеют, говорю, старика, нет… Суета, крики, разговоры, газеты разное неподобное пишут. Власть ослабела, совсем ослабела, власть, нет прежней крепости в руках, во взгляде.
Помню, давно было это. Ох-хо-хо, старость-то, старость, руки, ноги ломит. На молитве долго простоять не могу, не-е-т, не могу. О чем, бишь, я… Да, давно это было. Тоже суета тогда поднялась. В 1881 году, говорю, тоже суета поднялась. Ну, сподобился я в ту пору слово сказать. Ну, суета-то и примолкла. Тихо так стало, благолепно. Везде, везде тишина настала. Газетки-то, журналы там разные, или книги там какие — всё под цензуру пошло. Да-с, под цензуру-у-ру. Под цензуру, значит, голуби мои. А цензура-то верная была, надежная. Вот тишина-то и была. Строго за тишиной следили. Хорошие люди за тишиной-то следили. Иван Николаевич Дурново, дай Бог царствие небесное, я, другие-там — все следили, чтобы тишина была. И благодатно было. Молиться можно было.
Мужичок тихо работал на пажитях, скромно было. В газетках-то досточтимый князь Мещерский писал. Алексей Сергеевич Суворин, тоже верный наш помощник, благопоспешествовал. Хорошо было. Я сборнички издавал. А ежели газетка-то, по неразумию или по недоглядке, вредное направление окажет, сейчас ей ротик-то и зажимали. Не шали, голубка, не шали, не нарушай покоя, не волнуй население, не тревожь начальства. Да, соберемся, было: я, министр юстиции, министр внутренних дел да за стаканчиком чаю и порешит газетку-то. Да-с. Я-то чай с медком пью, без сахару, потому сахар — скоромная пища, а я скоромной пищи не потребляю. Молодёжь, бывало, западные образцы завести тащилась, ну, ее тоже перевоспитывали, граф Иван Давыдович старался. Науку мы приспособили, чтобы не волновала наука-то, а смирение внедряла. Ну, а ежели юноша непокорен был, его в места отдаленные отправляли — созерцать величие природы и постигать суетность и бренность земного. Чинно мы всё творили. С молитвою да славословием Всевышнему. Оттого и тишина была, оттого и прибыток казне был.
А теперь-то, теперь… Ох-хо-хо. Рушится византийский мир, рушится. Дума речи говорит, власть поносит, мужики не повинуются. Чуял я смуту-то, чуял. 18 февраля прошлаго года ещё чуял. Не нужно было думы, не нужно, не нужно. Ох, старость что значит! Покричал немного, а в груди стеснение. Соблазн, грехи. Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…
Распустить думу надо, распустить её. Шум от неё, крик, молиться нельзя. Стар я, помирать скоро… молиться надо… а дума шумит, шумит. Покоя нет, тишины нет. Кричит дума, всё кричит. По пустякам кричит. Жидов проучат — кричит, мужиков проучат — кричит, запросы делает, авторитеты подрывает. Распустить её… Пусть разъедутся депутаты-то, пусть по домам сидят неприкосновенные-то эти. В других, в образованных-то государствах так делали. В Турции вот распустили парламент и не собирают. И у нас так нужно. У султана теперь тишина, молиться можно, а у нас шум, речи говорят.
И не надо стрелять и рубить. Кровь не надо лить. Нехорошо это, кровь-то лить нехорошо. Нужно по-старому, по-хорошему. Два столбика, а на них перекладинка да веревочка. Крови не будет, кровь… Крови-то течёт, кра-асная липкая, течёт, она, кровь, струйками, течёт по стенкам, по земле, по потолку. Везде кровь, везде течёт. Беспокоит кровь. А на перекладинке-то без крови. Веревочка-то задёрнет шейку — тихо, спокойно. Да, да, два столбика, а на них — перекладинка. И качается-то на ней, ха-ха-ха, оратор. Оратор-то качается, качается, ха-ха-ха-ха… Раскачивается, а язык-то, что шум производил, умолкнет. Умолкнет язык-то, хе-хе-хе-хе. На перекладинке-то умолкнет. Не будет нарушать тишину, не будет мешать молиться. Молиться не будет мешать.
Столбиков-то много у нас. Накопать ямок, много ямок и туда, туда, ораторов, писателей, газетчиков, всех их туда. Пусть молчат: пусть молчат говорю, пусть тишины не нарушают, благолепия не портят. Ветер подует, а ораторы-то эти да писатели на перекладинке, ха-ха-ха, во славу-то Божию покачиваются, ха-ха-ха-ха…
«П. Ж.»
Газета «Народная летопись» № 44 за 5 июля 1906 г.
«И наша земля кровью полита»
(Рассказ сибирского крестьянина)
Скверный дождливый день, измученные ямщицкие лошади еле плетутся по скользкой дороге. Мой возница, с виду ветхий маленький старичок, сидит, согнувшись, и то и дело, как-бы из приличия, помахивая кнутом и прикрикивая на лошадей, ободряет их на ход рысью. Но, изморённые тяжелой дорогой, они грузно шлепают по грязи не коваными копытами и мне стоит больших усилий не выскочить из экипажа и не отправиться пешком до цели поездки.
С большой дороги мы съехали на просёлочную и сразу как-бы погрузились в волны искрящегося мириадами цветов зеленого моря. Лошадей в высокой траве почти совершенно не видно.
— Ну и благодать Господь послал!.. указывая на траву, говорил мне возница. —Вот бы теперь ведрышка Бог послал! Трав-то, трав-то сколько, косить не скосить!...
— А что хлеба как? —Спрашиваю я в свою очередь.
— Да и с хлебами благодать, вот только как Господь свершит. Если теперь дожди остановятся да тепло будет, то и на хлебушке будет благодать Божья.
Путь был дальний, и чтобы скоротать время мы оба охотно разговорились. Оказалось, что ямщик мой человек бывалый, не только не дюжинный. Всю жизнь он живет «на тракту», занимается ямщиной и знает всех губернаторов не только по имени и отчеству, но даже знает, кто из них честно живет, и кто брал взятки…
Острый взгляд серых пытливых глаз удостоверял, что старик далёк от бахвальства.
О многом переговорили, свернули на урядников, на становых, крестьянских начальников. К слову сказать, мой спутник считает последних самым никудышным и бездельным народом.
Очертив в «никудышных людях» несколько характерных черт, Иван Петрович, так звали почтенного возницу, повёл беседу о земле.
— Вот теперь Дума наша, что же вырешит ли она, чтобы нам землю-то получить даром?
— Да ведь вы же и так имеете её даром, —возражаю я, — дали вам в ваших местах по 18 десятин на душу, работай знай, чего-же вам ещё надо?
— Да вишь, говорят, что ещё её надо 49 лет выкупать, а тогда уже и бери её, кормилицу.
— Не думаю, —утешаю я старика, — земля нарезана в ваше пожизненное пользование, и пока живёшь, работаешь, то и считай её своей.
— Да хорошо бы так, да вот так-то не объявили.
— Ну, объявят, дай время.
— Да и пора уже как бы! — В раздумии говорит старик. — Сколько поту, да не одного поту, а и кровью землица-то наша не мало полита.
— Какой кровью? — Спрашиваю его в недоумении.
— Мне уж годов-то семь десятков, так много я видел! И не пересказать всего. И всё это кончилось только тогда, когда волю дали, от барщины освободили.
— Да разве у вас была какая барщина?
— Не знаю, какая там в России барщина была, а у нас — не приведи Бог, что было … Ведь мы заводские все были. Вот ты послушай: приходит время, есть у тебя сын, — щли его по расчёту на завод, там он и чертопрудит день, а то и ночь, да и слова сказать не смей… А то придёт время, давай для завода и подвод, и овса, и сена, а то ещё того хуже, объявляют, что с семи деревень народ надо согнать: управитель имения требует. Сошлись люди, день ждём — нет, другой ждём — нет, третий — опять нет. Ну, ребята, надо ублажить… Вот и начнём собирать, кто чего может наберём: и денег, и припасу, разного съестного, да к нему старосту и марш.
Приходит староста, докладывают, выходит сам грозный-прегрозный и кричит: ты что сюда залез?
— Да вот, ваше благородие, доложить приехал, что третий день вас ждёт народ. Вот и смотри тут, если угодил подарками, то он сейчас кричит: «Яков! (это его лакея так звался) подавай ему чарку водки, да вели запрягать лошадей», а если не понравились подарки, то другая речь: «ты что распро-с ... сын!, я тебе лакей что ли что по первому твоему слову ехать? Яков! Веди его на конюшню»…
А там уже лозы-то пучочками приготовлены, ну вот и всыпят не за что, не про что штук 20, а то и все 50, смотря каков час найдёт…
Так-то раз и со мной было дело. Отец, вишь, задолжал да куда-то уехал, а я уже был подростком на 16 году. Таких уже на завод посылали. Вот раз и приехали, без отца-то, да вместо больших-то нас человек 7 собрали. «Нет отцов — пороть этих!», — распорядился управитель. Когда пороли тех, я думал, меня обойдут, а тут на — поди-ложись: «ложись Иван»!
Я это — помню — плачу, ну помогли, разложили, да на первый раз 3 штуки легонько дали… Тем и дело кончилось.
А то вот с Орловым была история… Его также за недоимки разложили да и всыпали 200 штук, да так, что на потниках унесли, насилу выздоровел.
Да! Так вот она, землица матушка, как нами выкупалась… так что, думаю, и достаточно бы выкупу до этого…
Незаметно мы достигли цели нашей поездки. Дождь моросил по-осеннему. Небо, кругом обложенное тучами, навевало тоску, рассказ деда слился в гармонию с фоном природы, и чтобы в конец не расстроить нервы, я успешно начал работать веслом при переправе через великолепную, как жизнь, волнующуюся и пенящуюся бурную реку.
Подпись неразборчиво
Газета «Народная летопись» № 50 за 12 июля 1906 г.
Краткая история роста и развития города... (фрагмент)
Ново-николаевцы являются не первыми обитателями на занимаемом ими месте. Давно, сотни лет тому назад, самая высокая часть настоящего города была заселена неизвестным нам племенем. Ещё видны и в настоящее время на месте, которое именуется «Чертово городище», следы юрточных построек. На юго-восток от жилищных следов виден земляной крепостной вал, противоположная валу сторона становища неизвестных нам обитателей ограждалась крутым и неприступным обрывом, спускающимся в р. Каменку. Невдалеке от крепостного вала, через лог, есть следы одиноко разбросанных холмиков, очевидно, следы могильников. Кто жил и когда покинул это место, мы может быть в состоянии будем узнать только тогда, когда археологи вскроют могильники; а теперь мы можем только отметить, что выбор места нашими предшественниками в смысле господства над окружающей окрестностью сделан очень удачно. С этого пункта, как с орлиной скалы, видна расстилающаяся окрестность, которая 19 лет тому назад представляла из себя тайгу с болотами, с пернатым населением этих болот и животными лесного царства. Так было 19 лет назад. Взойдите в настоящее время на этот обрывистый берег, пред нами развертывается другая панорама — панорама города, не лишённого своеобразной прелести. Каменные массивы домов, вышки каланчей, колоколен и дымящихся заводских труб, с оживленным движением на улицах, напоминающих издали большой и оживленный муравейник, — всё это заставляет нас забывать, в какой короткий период времени развернулась вся эта картина, что ещё 19 лет тому назад на том берегу, где в настоящее время курятся гигантские мельничные трубы, стоял одинокий пятнистый домик, а там, где река Каменка при устье делает излучину и прямо бежит на соединение с Обью, там стояла полуразвалившаяся мельница — прародительница существующих чудо-мельниц. В стороне от дороги, на берегу Каменки, где ныне занимает место Мостовая улица, виднелись сквозь ажуры леса до полутора десятка крестьянских изб. Кругом их теснилась тайга так плотно, что не стесняясь располагалась и в оградах. Только торной лежала в то время Каменская дорога, соединявшая Кривощёковскую волость с селом Каменкой. Тенистая дорога, с плотным грунтом, с ароматом сосны и черемухи и своею таинственностью, манила заезжих гостей — строителей ж. дороги на прогулку и отдых от сутолоки новой, начинающейся жизни. Завоевание городом места у тайги совершилось просто и лёгко.
Справочник по городу Ново-Николаевску: 2-е изд. — Ново-Николаевск: Электропечатня Н. П. Литвинова, 1912.