18 ноября – 170 лет со дня смерти П.В. Нащокина

«Ты не можешь себе представить, какое худое влияние произвел твой отъезд отсюда на меня. […] Cидя в карете я плакал – и этому давнишнему удовольствию я тебе обязан», – писал вслед уехавшему в конце мая 1831 года из Москвы в Петербург Пушкину Павел Воинович Нащокин. Так простодушно-трогательно, таким чистым, разговорным языком и, добавим, так безграмотно (его тексты в отношении правописания будут подправлять позднейшие издатели) из друзей Пушкина мог писать только Нащокин. Свои письма он просил Пушкина рвать, «ибо они написаны слогом нежной московской кузины». Самоирония уже есть признак натуры талантливой.

Пушкин и Нащокин знали друг друга давно, с Царского Села, где в 1814 году вместе со Львом Пушкиным Нащокин учился в Лицейском Благородном пансионе. Но их подлинная дружеская близость началась с осени 1826-го, со времени возвращения Пушкина из ссылки в Москву.

Человек широкой натуры и исключительной доброты (Пушкин находил в нем «удивительное добродушие»), Нащокин бескорыстно любил Пушкина. Любил его самого, не меньше, чем его стихи. Недаром в середине июля 1831 года он писал Пушкину в Царское Село: «никого не найдешь бескорыстнее и более преданного Тебе Друга (именно так, с заглавной буквы) как П. Нащокина». Хорошо понимая исключительность Пушкина, Нащокин тем не менее всегда в общении с поэтом сохранял свою независимость.

Азартный карточный игрок, внезапно становившийся то богачом, то вчистую разорявшийся, в глазах Пушкина Нащокин при всем том оставался человеком «более него опытным в житейском деле». В «житейском деле» поэт действительно нередко оказывался профаном. Не знал, каким образом платят в ломбард, не умел «сочинить доверенность» на ведение Нащокиным его дел в Москве. (Это, кажется, единственный случай неспособности Пушкина что-то сочинить!). Образец доверенности с заботливым предупреждением: «И не вырони лоскутка из пакета, на котором написано, как тебе подписать» Пушкин получит от Нащокина уже в Царском Селе в конце мая.

После отъезда Пушкина Нащокин «ликвидировал» его квартиру на Арбате, нанимал для него повара и дворецкого, отправлял в Царское Село обоз с вещами. Нащокин взял на себя нелегкую обязанность разбираться с карточными долгами друга, что означало договариваться с кредиторами, переписывать векселя, платить проценты. Благодаря Нащокину Пушкин смог заплатить часть своего огромного карточного долга профессиональному игроку В.С. Огонь-Догановскому, в сети которого он попал в мае 1830 года.

Денежная тема в царскосельской переписке Пушкина с Нащокиным занимает место немаловажное, от первого письма из дома Китаевой от 1 июня с сообщением Пушкина, что за первые две недели после отъезда из Москвы им истрачено 2000 рублей, до письма последнего, от 7 октября, с невеселым признанием поэта: «женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро».

Вероятно, жалобы Пушкина на дороговизну дачной жизни побудили Нащокина предложить другу провести следующее лето в его «деревеньке» в ста шестидесяти верстах от Москвы. Предложением этим воспользоваться Пушкину не придется. Да и Наталье Николаевне вряд ли могла понравиться перспектива отдыха в столь скромном месте после блистательного Царского Села.

В царскосельскую переписку двух друзей вплетались и бытовые подробности дачной жизни Пушкина. С нескрываемой иронией описывает поэт скандальный инцидент, разыгравшийся на его даче при увольнении дворецкого Александра Григорьева. Нащокин не зря советовал Пушкину проверять его «щеты». О совете Воиныча, как называл Пушкин друга, он вспомнил поздно, лишь к концу лета. Результатом проверки «щетов» была «плюха», полученная Григорьевым от Пушкина «в виде аттестата» при увольнении, и «возмущение», произведенное бывшим дворецким, явившимся к Пушкину «с военною силою, т.е. с квартальным» (Пушкин – Нащокину 3 сентября). Невозможно представить появление подобной сцены в пушкинском письме другому адресату, например, Жуковскому, а уж тем более Чаадаеву.

Но вопросы быта и денег – отнюдь не единственные в переписке двух друзей. Ее предметом были и события общественно-политические: смерть главнокомандующего русской армии Дибича, и бунт «в пользу холеры» на Сенной площади, и ужасы, сопровождавшие волнения в новгородских военных поселениях, – все, что Пушкин в письме Нащокину от 21 июля назвал «кашей» около Царского Села.

Затронуты в их переписке и вопросы литературные. Разумеется, чаще всего эти вопросы обсуждались Пушкиным с друзьями-литераторами. За все четыре месяца в Царском Селе Пушкин ни разу, например, не обмолвился Нащокину о важнейшем для него литературном предприятии – подготовке альманаха «Северные цветы на 1832 год» в память его издателя А.А. Дельвига. И это при том, что Дельвига Нащокин давно знал и даже когда-то, в июне 1824-го, приглашал быть его секундантом на дуэли с Булгариным.

К пушкинскому литературному кругу Нащокин, разумеется, не принадлежал. Но его, человека умного, начитанного, не могло оставлять безучастным все, что касалось профессиональных занятий друга-поэта, о которых тот не часто, но писал ему: «Нынче осенью займусь литературой, а зимою зароюсь в архивы». Или обещание переслать Нащокину первый экземпляр печатаемых «incognito» повестей.

Отзыва Нащокина об этих повестях, т.е. « Повестях Белкина» мы не знаем. Но знаем, как виделся Нащокину портрет Пушкина. И не просто с нетерпением ожидаемый им портрет друга, а семейный портрет в интерьере – настоящая театральная мизансцена, которую как режиссер выстраивал Нащокин в письме Пушкину от 9 июня:

«Я точно с тобой в кабинете – стою и молчу, и жду сам не зная чего – ты перебираешь листы – Наталья Николаевна сидит за канвой. Вот, братец, не портрет, а картина – найди-ка мне такого мастера, чтобы так нарисовал живо, как мне теперь представляется».

К идее картины Нащокин в дальнейшем не вернется. Но упорно будет настаивать на «хорошем портрете» Пушкина: «…я его право заслуживаю, и я требую мне должное… пусть Наталья Николаевна дозволит в твоем портрете представить себя хоть в зеркале или перспективе». (20 июня)

Задуманный Нащокиным двойной портрет с зеркалом появится спустя столетие, внеся в образ Пушкина и Натальи Николаевны свои идейно-художественные коррективы. Это будет знаменитая картина «Пушкин с женой перед зеркалом», созданная в 1937 году учеником В.А. Серова художником Н.П. Ульяновым, изобразившим в образе поэта «трагически обреченную личность» в обстановке дворцовых интерьеров.

Добродушный Нащокин, вероятно, не мог и представить, что в другую эпоху в таком трагическом ключе будет переосмыслен предложенный им Пушкину бесхитростно-счастливый сюжет двойного портрета.

Автор текста — Татьяна Галкина, хранитель экспозиции Мемориального Музея-Лицея и музея-дачи А. С. Пушкина.