Записная книжечка Цветаевой: Тетрадь на тот свет
В Музее памяти Марины Цветаевой в Елабуге — возможно, самом пронзительном литературном месте, на самом краю истории нашей культуры, — хранится крошечная записная книжка с бурбонскими лилиями на обложке. На последней странице единственное слово: «Мордовия». Это не география и не название республики. Это последний невысказанный крик, вырывающийся, когда кричать уже невозможно. Крик отчаяния по замордованной женщине и замордованной эпохе, уместившийся в восемь букв. Книжечку эту Цветаева купила в Париже, очевидно, для стихов, но с собой в эвакуацию взяла именно её. Считается, что на тот свет ничего с собой не прихватить. Но ей удалось.
Хорон
31 августа 1941 года гробовщик нашёл в кармане фартука покойной клад. Нашёл так, как древний хорон находит монету под языком усопшего, как чаевые за переправу. Он не читал «Поэму Горы», не ведал про парижские лилии и эмигрантскую нищету. Но он понял кожей, что держит в руках великую книгу, хотя она была размером с ладонь и показалась пустой. Он как бы и не понял даже, но направил находку правильно. Вручил племяннице поэтессы с наказом: «Передать куда следует». Куда тогда следовало — понятно. Простой елабужский мужик имел в виду инстанцию. А получилась — вечность.
Карман
Когда отнимают стены, родовое гнездо сжимается до размера кармана. В Елабугу она ехала с одним чемоданом. К тому моменту на родине уже девятнадцать лет не выходило ни одной её книги — ни строчки, ни сборника. Полный издательский вакуум, тишина толще бетона. В Париже журналы возвращали рукописи, ссылаясь на «чуждость» и «сложность», типографии требовали денег, которых в эмигрантских кошельках не водилось. И вот, в этом тотальном непропечатывании, она везёт с собой не черновик, а чистую, нарядную, бурбонскую тетрадь. Карман стал последним архивом, куда прячут то, что нельзя потерять, когда теряешь всё. Гробовщик, извлекая книжечку, фактически доставал код из последнего убежища. Маленький человек, не знающий литературы, может и читать-то не умевший, оказался точнее многих литературоведов: он распознал реликвию.
Лилия
Зачем она её купила? В парижские тридцатые каждый франк считался дважды. Эта книжечка — роскошь, которую она не могла себе позволить, но позволила. Тиснёные лилии, плотная верже. Вещь, созданная для красивых мыслей в сытом, довоенном городе, а пригодившаяся в сенях, пахнущих сырыми дровами, крысами и бедой. Бурбонский герб на краю татарской географии. Флёр-де-лис. Во французской геральдике — знак королевской крови. В елабужских сенях — печать на собственном приговоре. Лилия — цветок стойкий, но траурный. Парижские переплётчики ничего такого в виду не имели.
Стадион
Органам книжечка Цветаевой не досталась, но куда надо — попала. Племянница передала реликвию Белле Ахмадулиной. Шестидесятнице, первой жене Евгения Евтушенко, поэтессе стадионов, собиравшей толпы в Лужниках. Той, чей голос гремел из репродукторов. Казалось бы, где елабужские сени и где гул трибун. Эстафета перешла от замордованной одиночки к триумфатору оттепели — не по логике биографий, а по логике кода. Стадион принял то, что выпало из кармана. Белла Ахатовна не афишировала находку, не сделала из неё сенсации, не выставляла напоказ. Она хранила её как рану — понимая, что это не автограф знаменитой предшественницы. Это её крайняя точка.
———
Под стеклянным колпаком витрины свечкой по своей владелице стоит крошечный блокнотик. Никому и в голову не приходит его фотографировать. Не поднимается рука, будто отяжелевшая от последних нескольких строк. Эта эстафета — не весёлые старты. Это крест. Крошечный, но от этого ещё более тяжёлый.
Что читать
- М. Цветаева. Письма к Анне Тесковой — именно в этой переписке виден весь парижский издательский вакуум и то, как она цеплялась за каждую тетрадь.
- В. Швейцер. «Быт и бытие Марины Цветаевой» — елабужские дни разобраны по часам, с точностью летописца и болью очевидца.
- Б. Ахмадулина. «Избранное» — читать параллельно с поздней Цветаевой, чтобы услышать, как один код преломляется в двух разных эпохах и на двух разных площадках.
- А. Саакянц. «Марина Цветаева: Жизнь и творчество» — классическая, неподъёмная биография, где видно, как сжималось пространство вокруг поэта: от московских квартир до елабужских сеней.