Сэр Топтыгин и отозванный тираж
В 1865 году оксфордский математик Чарльз Лютвидж Доджсон, подписывавшийся Льюисом Кэрроллом, напечатал сказку про девочку, провалившуюся в кроличью нору. Тираж вышел в две тысячи экземпляров.
И тут художник Джон Тенниел сказал, что печать никуда не годится: иллюстрации смазаны, оттиски слепые.
Доджсон тираж отозвал. Все две тысячи, целиком, за свой счёт. Книга была отпечатана — и не пущена в чтение.
Отпечатанные листы потом сплавили в Нью-Йорк, где их сшили заново и продали под другим титулом, а само злополучное издание сделалось одной из самых редких книг на свете: до наших дней дожило десятка два экземпляров.
Но нас интересует не редкость. Нас интересует промежуток. Между тем днём, когда книгу напечатали, и тем, когда её наконец прочли, лежит время, в которое она существовала — и не читалась никем.
А в мире сэра Топтыгина это, как известно, самое опасное состояние вещества. Именно с непрочитанного там всё и начинается.
Дело об отозванном тираже пролежало в сорок первом зале сто шестьдесят лет без резолюции. Медведь нашёл его в нижнем слое, когда разбирали Государев Стол. И, поскольку обещал читать всех по очереди, раскрыл.
Когда герой одной книги попадает в другую, это называется кроссовер. Обыкновенно героев сводят ради драки.
Этого свели ради корректуры.
Повесть «Сэр Топтыгин и тайна Большой Печати» можно прочитать здесь, а на ЛитРес есть ещё и аудиоверсия.
1. Дело без резолюции
Зал сорок первый разбирали третью неделю.
Дела выносили корзинами, читали вслух, ставили резолюции и уносили в набор. Работа шла весело, как идёт всякая работа, которую долго откладывали, а после взялись и обнаружили, что она посильная.
Сэр Михайло Иваныч Топтыгин сидел у самого стола, в шинели, в очках с треснувшим крест-накрест левым стеклом, и разбирал нижний слой — тот, что промяло лежавшими сверху.
Дело было бурое по сгибам и тощее.
«О тираже, отпечатанном и к чтению не допущенном. Две тысячи экземпляров. Причина отзыва: печать вышла слепая, рисунки смазаны, буквы ушли в бумагу. Тираж изъят и снесён на склад впредь до перепечатки».
Ниже, другой рукой, помельче:
«Подано сто шестьдесят лет назад. Резолюции нет».
Медведь снял очки. Протёр. Надел.
Две тысячи книг. Напечатаны — и ни разу не прочитаны. Не сожжены, не запрещены, не отвергнуты. Сложены штабелем и забыты, потому что решение не принято, а не принято потому, что не читано.
— С непрочитанного и начинается, — сказал он вслух.
Дело он раскрыл, потому что дела для того и подшивают. И развернул вложенный оттиск, потому что обещал читать всех по очереди.
Оттиск был слепой. Буквы стояли бледно, вкривь, проваленные в бумагу, и разобрать их было нельзя решительно.
Топтыгин наклонился ближе.
Ещё ближе.
И провалился в чтение.
2. Коридор
Падал он долго.
Так долго, что успел составить в уме опись имущества: шинель суконная, ветхая, воротник кошачий — раз. Очки в одном исправном стекле — два. Перстень золотой с квадратным изумрудом — три. Пуансон стальной, гномьей резьбы, с лигатурой «НЕ» на торце — четыре. Медведь толстый, семнадцати пудов, временно отсутствующий — пять.
Мимо летели полки.
На полках стояли банки с наклейками, и все наклейки были правильные, а содержимое — нет. Он успел прочесть «Варенье абрикосовое» и разглядеть внутри мелко нарезанные запятые.
Потом пол пришёл снизу, и медведь сел в него мягко, как в снег.
Он оказался в длинном белом коридоре.
Коридор был не построен. Коридором в наборе зовётся беда: когда пробелы между словами встанут друг под друга через семь строк подряд и по полосе пойдёт белая река. Верстальщики такие реки гоняют и стыдятся их, как хозяйка — трещины в потолке.
А здесь по такой реке можно было ходить. И ходили.
По обе стороны стояли двери. Больших не было вовсе — были средние, малые и совсем крошечные, в четырнадцать дюймов, с занавеской.
На столике стояли пузырёк и коробка.
На пузырьке: ВЫПЕЙ МЕНЯ. На коробке: СЪЕШЬ МЕНЯ.
Топтыгин поглядел на оба ярлыка поверх очков.
— Набрано чисто, — признал он. — Гарнитура приличная. Только вот что, дорогие сэры. Тут на всю комнату два ярлыка, и оба велят в рот. А «ПРОЧТИ МЕНЯ» никто не написал. И зря.
— Это потому, что вы не отсюда, — сказал кто-то сзади.
За ним стояла девочка.
Ростом она была с него, потом стала с телегу, потом с напёрсток и опять с него — и всё это, покуда он оборачивался.
— Барышня, — сказал медведь с достоинством, — какого вы кегля?
— Какого? — переспросила она.
— Кегль — это рост буквы, — объяснил он. — Крупным набирают важное, мелким — примечания. У царя нашего первый министр был Цицеро, а служитель по имени Диамант ходил четвёртым кеглем, и его оттого никто не видел в упор, хотя он один всё и делал.
— Тогда не знаю, — сказала Алиса. — Меня набирают то так, то этак. Утром я была нонпарель, а к обеду выросла в квадрат. Это очень неудобно, потому что не знаешь, кланяться тебе или кланяются тебе.
— А сами вы не можете?
Алиса посмотрела на него с жалостью.
— Конечно, могу. Все могут. Просто никто не пробовал.
И стала ровно такая, чтобы смотреть медведю в глаза.
Он снял шапку, которой не было.
3. Пьяная строка
Чай пили на строке.
Строка была пьяная — так говорят про набор, у которого литеры сели не на одну линию, а кто выше, кто ниже, вразвал. Ходить по ней было как по разбитой мостовой, и стол стоял косо, и чашки ехали.
За столом сидели трое: Шляпник, Заяц и Соня, которая спала в чайнике.
— Мест нет! — закричали ему.
— Мест довольно, — сказал медведь, оглядев стол на двенадцать приборов. — Просто вы шпацируете.
— Что делаем?
— Шпацируете. Шпация — это свинцовый брусочек, который ставят между словами. На бумаге его не видно, а без него слова слипаются. Вы, сударь, сидите за пустым местом и охраняете пустое место. Дело почтенное. Я знавал целое королевство такой службы.
Шляпник обиделся и налил ему чаю мимо.
— Который час? — спросил Топтыгин.
— Шесть, — мрачно сказал Заяц. — Всегда шесть. Мы поссорились со Временем, оно встало на шести и стоит на своём. А у нас вечное чаепитие, и посуду мыть некому.
Медведь подумал.
— Шестой день, — сказал он. — Стало быть, вам не хватает седьмого.
— А что в седьмом?
— В седьмом перечитывают написанное за неделю. Я тридцать лет так живу. Шесть дней дверь настежь, а на седьмой затворяешь и садишься читать своё. Без седьмого дня вы не остановились — вы просто идёте по кругу и стираетесь.
Над столом медленно проявилась улыбка.
Сперва улыбка, а после уже кот — и то не весь.
Он был выворотка: белым по чёрному, наизнанку, как печатают вывеску, чтобы бросалась в глаза.
— Вы очень наблюдательны, — сказал Кот. — Это здесь не поощряется.
— А вы, сударь, скобка, — ответил медведь. — Открытая и незакрытая. Оттого всё, что после вас, идёт в скобках и вроде бы не считается.
Кот подумал и исчез до улыбки.
— Прочтите ему стих! — вдруг оживился Шляпник. — Гостям читают стих. Это лучший стих на свете, потому что в нём нет ни одного понятного слова, а мурашки идут.
И Соня, не просыпаясь, прочла из чайника:
Шпацировал бабашка по марзану,
отмаркивались шумно висляки,
гарт не держал накрытую поляну,
а коридор рубил под корешки.
Все замерли, как замирают от красоты.
А сэр Топтыгин сидел на пьяной строке, держал чашку и медленно наливался краской, потому что был начитан и понимал каждое слово.
Бабашка — большой пробельный брусок, а заодно, если угодно, и чиновник седьмого яруса, полный и приветливый. Марзан — поле, что остаётся по краям листа. Отмарка — когда сырой оттиск отпечатался на изнанке соседнего. Висляк — висячая строка, одинокая, оторванная от своего абзаца и брошенная на чужую страницу. Гарт — сплав, из которого льют литеры. А коридор — вот он, белая река по полосе, и рубит она набор надвое, покуда не дойдёт до корешка.
Это был не стих.
Это был наряд на работу. Перечень брака по полосе, составленный корректором, — последним корректором, который сюда заглядывал. Сто шестьдесят лет назад. Перед тем как тираж отозвали.
«Гарт не держал».
Медведь очень осторожно поставил чашку.
Потому что «не» в этой строке ещё стояло. А значит, где-то рядом ели.
4. Розы
В саду красили.
Три садовника, плоские, как игральные карты, торопливо мазали белые строки красной краской. Краска текла и капала на траву.
— Посажены не те, — объяснил один, не оборачиваясь. — Велено красные, а взошли белые. Королева увидит — и всё.
Топтыгин присел на корточки и потрогал лепесток.
— Киноварь, — сказал он с уважением. — Настоящая. Хорошим товаром пачкаете.
— Так ведь быстро.
— Быстро, — согласился медведь. — Только краской, братцы, не правят. Краской покрывают. Править — это перебирать набор: вынуть литеру, вставить литеру, выключить строку заново. А поверху закрасить может всякий дурак, и держится это до первого дождя.
Он выпрямился и поглядел вдоль аллеи.
И вот тут ему сделалось тяжело.
Он видел разом всё. Он видел, что аллея свёрстана криво, что фонтан стоит в тексте без всякой нужды, что часы на башне показывают шесть и будут показывать шесть, что кот незакрыт, что кролик опаздывает на одну и ту же минуту сто шестьдесят лет.
Рука сама полезла в шинель, за пуансоном.
И остановилась.
Потому что медведь эту книгу читал.
Он прочёл всё — совсем всё, до последней виньетки, — а значит, читал и её, и помнил наизусть, реплику за репликой. И знал твёрдо, что кривая аллея тут кривая нарочно, и фонтан нарочно, и кот нарочно. Это не съедено. Это так написано, и написано человеком, который умел считать и знал, что делает.
Бессмыслица бывает двух пород.
Одна — авторская: вымеренная, вычитанная, точная, как хорошая задача. Другая — порченая: у неё просто отъели кусок.
И корректор, который этих двух не различает, хуже всякого нетояда. Нетояд ест по одной частице и оставляет след. А такой корректор вычистит книгу до гладкости и уйдёт довольный собою, и никто уже не узнает, что тут было.
Топтыгин вынул лапу из шинели пустой.
— Ничего не трогаю, — сказал он вслух, будто давал слово. — Одно место. Найду — и одно.
5. Корона
Королеву он увидел на крокете.
Играли фламинго по ежам, ворота разбегались, и всё это, по совести говоря, было задумано и работало.
Она шла впереди всех — червонная, плоская, огромного кегля, набранная так крупно, что рядом с ней нельзя было ничего разобрать.
— Кто это? — крикнула она.
— Сэр Михайло Иваныч Топтыгин, кавалер ушедшей эпохи.
— Отрубить ему голову!
Никто не двинулся. Головы тут рубили одним книгам — по головке, в переплётной, тупым ножом, и книги от этого делались только наряднее.
Медведь стоял и слушал, как оно отзвучало.
Слова легли неровно. Так ложится строка, из которой вынули литеру, а остальные сдвинули, чтобы не зияло: длина сошлась, а смысл встал на голову.
Он сунул лапу в шинель.
Пуансон был холодный, гранёный, и на торце у него было «НЕ», и медведю на одну секунду сделалось совсем легко: подойти, вбить, и дело с концом.
А потом он вспомнил, что тридцать лет назад поклялся коротко.
Почитать государевы бумаги и не поднимать лапы на корону.
А она была корона. Червонная, коронованная, по масти и по чину — корона и есть.
— Нельзя, — сказал он себе. — Никак нельзя.
И пошёл за ней следом, потому что оставалось одно ремесло: читать и держать корректуру.
6. Суд
Судили Валета.
Он украл оттиски — так стояло в обвинении, и все были согласны, и оттиски действительно пропали: тёплые, свежие, вынутые из-под пресса, две тысячи штук, и Королева пекла их сама.
Валет стоял в цепях и говорил, что не крал.
— Приговор прежде вердикта! — объявил Король с подушки.
— Позвольте, — сказал медведь, поднимаясь.
Зал обернулся.
— Это ведь у вас в уставе записано?
— В уставе, — важно сказал Король. — Статья сорок вторая. Приговор прежде вердикта.
— Покажите.
Внесли устав — свинцовый, набранный, в тяжёлой раме, как и положено закону, которого не перепечатывают.
Топтыгин надел очки, взял полосу двумя лапами и поднёс к свету.
В строке сорок второй, между двумя словами, стояли не буквы.
Стояли шпации. Две штуки, подставленные впопыхах, чтобы строка не рассыпалась. Пробельный материал, который на бумаге не оставляет ничего и существует затем, чтобы не было напечатано.
Медведь помолчал. В зале было очень тихо.
— Тут поели, — сказал он. — Тут было: «приговор не прежде вердикта». Сто шестьдесят лет назад у вас отсюда вынули частицу, а дыру заткнули пустотой, и с тех пор вы судите задом наперёд и всякий раз удивляетесь, отчего у вас тут вечно посажены не те.
Он положил полосу на барьер, вынул из шинели стальной пуансон и вбил лигатуру на место — всей тяжестью, всем весом, как вбивают шип в паз.
Строка села.
И где-то под скамьями тонко и обиженно всхлипнуло — коротко, по-детски, и ушло.
— Дело я раскрыл, — сказал медведь.
И подождал, пока сообразят, потому что сам сообразил только что.
— А теперь вердикт, — сказал медведь. — Валет оттисков не крал. Их не крали вовсе. Их отозвали.
Он повернулся к Королеве.
— Печать вышла слепая, сударыня. Буквы ушли в бумагу, рисунки смазало. Две тысячи штук снесли на склад впредь до перепечатки — и перепечатывать не стали, потому что решения не приняли, а решения не приняли потому, что никто не читал. Вот вам и вся ваша Страна Чудес. Вы — непрочитанное. Вас не запрещали. Вас отложили.
Королева открыла рот.
И, огромная, червонная, первого кегля, не сказала ничего.
7. Лист
Стан стоял на заднем дворе, под рогожей.
Тот самый, с которого сошёл слепой тираж. Сорок пудов, распёртый между землёй и небом, потому что стан не носят, а ставят.
Набирали втроём.
Медведь читал полосу, Алиса подавала литеры, Валет держал верстатку и был тем счастлив, как бывают счастливы оправданные. Киноварь развели в склянке — красную строку, которую дают лишь тому, кто согласен начать сначала.
Кулёк с оттиснутым ДОЗВОЛЕНО подложили под винт.
— Теперь тяните, дорогой сэр, — сказал медведь.
И отступил на шаг.
— Я не сэр, — сказала Алиса. — Я леди.
— Так ведь это не про вас, это про ремесло, — сказал Топтыгин. — Так у нас зовут всякого, кто в деле недавно и будет в нём долго. Меня самого так звали, покуда я был тонок.
— И всё-таки леди.
Медведь подумал.
— Поправка принята, — сказал он. — Дорогая леди, тяните.
— Но вы же корректор.
— Корректор, — согласился он. — Оттого и отступил. Я эту книгу не писал. Я её только читал — а точку в чужой книге ставит не тот, кто читал.
Он поглядел на неё поверх очков.
— Да и было у меня это счастье. Один раз, всю ночь, по локоть. Второй раз его не берут.
Алиса подошла к стану и подняла руку.
Рычаг был высоко. Она сделала то, что делала всю жизнь и не считала за труд, — потянулась стать больше.
И не стала.
Она попробовала ещё раз, уже понимая, и опять не стала, и постояла, глядя на свои руки.
— Я не расту, — сказала она.
— Не растёте, — подтвердил медведь.
— Совсем?
— Совсем. Напечатанное не растёт и не уменьшается. Оно теперь такое, какое есть, зато его читают. Это, милая леди, честная цена, и я вам её назвать забыл, каюсь. Взял бы на себя, да тут не отдают в чужие лапы.
Алиса помолчала.
— Тогда как же я дотянусь?
— А для этого, юная мисс, — сказал сэр Топтыгин, — у вас есть один старый медведь.
Он подошёл, крякнул, взял её под локти и поднял, как поднимают, — легко и бережно, обеими лапами, — и держал на весу, покуда она не взялась за рукоять.
И замерла.
— Тяните, — сказал медведь снизу. — Что же вы тянете.
Он услышал себя и крякнул второй раз.
— Вот то-то и оно. Слово одно, а дела за ним два, и второе худое. Вторым тут и занимались сто шестьдесят лет.
Потянула.
Винт пошёл. Щёки сошлись. Сталь прижала чернила к бумаге, и бумага приняла.
Первый лист вышел тёплый.
Королева взяла его обеими руками и держала, как держат противень.
— Оттиски, — сказала она. — Мои. Тёплые.
— Они самые, — сказал медведь. — Никто их не крал.
Печатали до утра.
И пока печатали, Страна Чудес переставала быть чем попало. Часы дошли до семи. Кот закрыл скобку и остался целиком, чем был очень недоволен. Кролик опоздал в новое место. Аллея осталась кривой, потому что кривой и была задумана.
А Алиса всё стояла у стана, ровно того роста, какого была.
— А взамен-то что? — спросила она наконец.
— Взамен вы вырастете, — сказал медведь. — По-настоящему. Это, в сущности, то же самое, только медленнее и с чаем.
Он сел прямо на землю, потому что в груди слева встала знакомая горячая распорка, и стал глядеть, как выходят листы.
Штабель рос.
И где-то на середине штабеля сэр Топтыгин обнаружил, что сидит не на земле, а на полу сорок первого зала, и что за окном светает, и что дело лежит у него на коленях, раскрытое.
Оттиск был чистый. Буквы стояли ровно, киноварь легла точно.
Медведь взял перо, обмакнул и вывел внизу, на пустом месте, где сто шестьдесят лет ничего не стояло:
«Прочитано. Дозволено. Перепечатать две тысячи и пустить в чтение».
Подумал и приписал ниже, помельче:
«Автору благодарность. Три знака поправлены. Три знака всегда есть».
Подумал ещё и приписал совсем внизу, петитом:
«Дело раскрыто. Оба раза».
Рядом кто-то стоял.
Диамант был четвёртого кегля и делался виден не сразу, а в два приёма: сперва понимаешь, что рядом кто-то есть, и только после — кто.
В руках у него было следующее дело.
— Читано?
— Нет.
— Ну так кладите. По очереди.
Медведь придвинул свечу и надел очки.
С непрочитанного всё и начинается.
—-
Напоминаю, что повесть «Сэр Топтыгин и тайна Большой Печати» можно прочитать здесь, а на ЛитРес есть ещё и аудиоверсия.