Национальный канон: о полке и палке

Слово это выросло из болота. По-гречески канон — тростник: прямой сухой стебель, из которого плотник делал мерную палку. Ни списка, ни перечня, ни рекомендаций министерства. Палка. Приложил к кладке — увидел, ровно ли.

Дальше слово разошлось в три стороны, и все три нам пригодятся.

В религии канон — свод правил, завет: что принято, а что отвергнуто. В культуре — эталон, на который держат равнение. А в музыке — многоголосие: голоса ведут одну мелодию, но вступают не разом, а один за другим, со сдвигом.

Запомните третье. Оно окажется главным.

Аршин

«Сына Бог им дал в аршин», — сообщает Пушкин про новорождённого богатыря. Не в вершок, не в сажень: младенца надо чем-то мерить, иначе непонятно, богатырь он или так себе. Семьдесят один сантиметр, если вам интересно. Мамочка, у вас богатырь!

С книгами то же. Спорят вечно о полке, а надо — о палке.

Иначе чем мерить?

Тираж не годится. Миллионными тиражами выходило такое, что вернулось в макулатурную кашу, не оставив вмятины. Популярность тоже мимо: «Слово о полку» никогда не было народным чтением, Аввакума читают человек триста на всю страну — а выковырять их из канона не выйдет никакими клещами.

Мер видится три.

Первая — летопись. Евгений Евтушенко очень точно описывает её в поэме о Льве Толстом: литература — лучшая история Руси. Архив хранит цену, канон хранит ценность.

Вторая — форма. Книга входит в канон не только тем, что рассказала, но и тем, что и как научила рассказывать. Пушкин выдал русской прозе короткую фразу, и от неё пошло всё дальнейшее. Гоголь показал, что человека можно собрать из вещей, минуя душу. Чехов доказал, что рассказ живёт без сюжета. Каждый оставил не полку, а инструмент, который пошёл по рукам.

Третья, самая честная, — чем книга проросла. Обломов, Плюшкин, лишний человек, тварь ли я дрожащая. Это уже не литература, это словесность. Это и есть код.

Вход туда навечно. Из канона почти не выпадают. Попадают тоже редко.

Апокриф

Церковная механика работает буквально. Есть принятое и отвергнутое, есть дни памяти, есть мощи под стеклом — перо, чернильница, простреленный сюртук. Есть отлучённые. Есть местночтимые: тех читают в одной области и не знают в соседней.

И есть апокрифы. Слово снова греческое и означает вовсе не «дурное». Сокрытое.

Половина нашего канона отсидела в апокрифах. «Слово о полку» столетиями лежало неведомо где, нашлось единожды и в единственном списке — и сгорело в московском пожаре двенадцатого года, так что спорят о нём по сей день. Аввакум писал житие в земляной тюрьме в Пустозёрске; оттуда вывезли только буквы. Первое издание — тысяча восемьсот шестьдесят первый, через сто восемьдесят лет после того, как автора сожгли.

Апокриф — не приговор. Карантин. Иногда сложенный в века.

Анкета

В тысяча восемьсот девяносто первом издатель Михаил Ледерле разослал известным людям анкету: назовите книги, которые произвели на вас наибольшее впечатление, и те, с которыми надо познакомить молодёжь.

Толстой загорелся. Потом отказался. Но не потух.

Ста лучших составлять не стал. Прислал вместо перечня расписание: детство до четырнадцати; с четырнадцати до двадцати; с двадцати до тридцати пяти; с тридцати пяти до пятидесяти; с пятидесяти до шестидесяти трёх. Вспомнил около пятидесяти сочинений и приписал, что список неполон — всего не упомнить, вспоминает понемногу и вносит дальше.

Величайший из наших, когда его попросили собрать канон, составил расписание. Не что читать, а когда. И оставил незакрытым.

Перечень

Через сто двадцать лет, в наши дни, решили, что пора собрать сотню всерьёз. Мысль была высказана с самого верху и по существу: не развлечь ребёнка, а собрать нацию. Указ, поручение, работа целого университета, письма в регионы и обратно. Отобрали то, что упоминалось чаще прочего.

Отдельно постановили не дублировать школьную программу — незачем, дескать, перепечатывать то, что и так проходят.

В итоге в национальном каноне нет Пушкина. Нет Чехова, Гоголя, Тургенева. Нет Толстого. Достоевский представлен «Идиотом» — единственное, что угадано точно. Зато велено читать «Джангар» и «Олонхо», которых не сыщешь ни в магазине, ни в библиотеке.

Замысел государственный, исполнение арифметическое. Сложение всегда выбрасывает главное: главное же никто не упоминает, оно и так очевидно. Вот и вышла сотня без опоры — как дом без окладного венца.

Нужен не перечень. Нужен путеводитель.

Гоголь как-то спросил: Русь, куда ж несёшься ты? Дай ответ. И сам же ответил: не даёт ответа. Третий век летит, а мы всё выясняем состав кладки. Без путеводителя она унесётся так, что потом ищи её по полям, степям и буеракам — вместе с седоками.

И ещё одно, чего никакой перечень не берёт. Я сорок лет не читал «Дворянское гнездо», потому что твёрдо знал: прочитал в школе. Не помнил из списка — знал. Имена узнавал, сюжет пересказал бы. И потому не открывал: зачем открывать прочитанное? Впервые открыл случайно, в сорок.

И слава Богу, что так. В пятнадцать я бы проглотил не жуя. А в сорок было уже чем мерить. С «Антоновскими яблоками» то же: приди они раньше, я услышал бы описание сада, а не запах уходящей жизни.

Кубики

Хороша ложка к обеду. Канон — не склад, а меню: первое, второе, компот, и всё в свой черёд.

А точнее — кубики. Сложил в правильном порядке и в правильный срок — собрал русского человека. Перепутал — получил начитанного и пустого, из которого сыплется.

С Вавилонской башней ведь что вышло? Кирпич был отличный, обжигали на славу. Языка не стало общего — и стройка встала. Канон и есть тот самый общий язык: не кирпичи, а умение сговориться, что и куда кладём.

Отсюда главное, чего у нас нет: вложенности. Нужен один ствол, из которого прорастают частные списки — для школьников, для вузов, для родителей, для чиновников от культуры. Не пять перечней вразнобой, а дерево. Толстой это понял первым: он ведь от канона не отказался, он его расслоил по срокам.

Квоты не работают. Пропорция — не мера. Мерить надо, да простит нас Фёдор Иванович, единым аршином: летопись, форма, прорастание.

Сдвиг

Вернёмся к музыке.

Книги канона не стоят рядом молча. Они ведут один ряд — со сдвигом на полтона, на тон, на семьдесят лет. Пушкин задал фразу, Гоголь вступил ниже, Достоевский подхватил в миноре, Платонов сдвинул на четверть тона так, что заломило зубы. Никто не первый, никто не последний. Сдвиг и есть смысл: голос слышен только на фоне того, что ещё звучит.

В старых соборах есть галереи шёпота: скажешь слово у стены — и оно идёт по кругу, возвращаясь через полминуты. Вот так и здесь. Канон — не полка, а купол, по которому голос ходит кругом и не затихает.

Поэтому его нельзя выдать. В него можно только вступить: услышать, что уже поют, и не сбиться.

И потому национальный канон — не сотня наименований, утверждённая в каком-то январе. Это совокупность личных полок, как договор о том, какие голоса мы готовы слышать вместе.

Школа опыта не даст — опыт вообще не выдаётся. Дать она может две вещи: потребность в книге и умение отличать ровную кладку от кривой. Остальное человек соберёт сам — если полюбит читать.

——

А тростник, к слову, шёл в дело дважды. Из него резали мерную палку — и из него же резали калам, тростниковое перо.

Одним и тем же прутом мерили и писали.

Что читать

«Слово о полку Игореве». Читать в переводе Лихачёва, рядом положив подлинник. Единственный список сгорел в двенадцатом году — то есть весь наш главный текст мы знаем с чужих слов. Канон, стоящий на копии.

«Житие протопопа Аввакума, им самим написанное». Первая русская книга, написанная живым голосом, а не по чину. Из земляной тюрьмы, где не было ничего, кроме языка. Пролежала в апокрифах сто восемьдесят лет.

И. С. Тургенев. «Дворянское гнездо». Открыть её стоит ради простой проверки памяти: вы читали эту книгу или только помните, что когда-то читали? Разница обнаружится на второй странице.

И. А. Бунин. «Антоновские яблоки». Двадцать страниц, в которых ничего не происходит. До тридцати лет читается как пейзаж, после — как отходная.

Л. Н. Толстой. Письма к М. М. Ледерле. Ищите в юбилейном девяностотомнике, том шестьдесят шестой. Тот самый отказ и то самое расписание по возрастам — семь страниц, которые полезнее любой сотни.

Ф. А. Искандер. «Сандро из Чегема». Абхазское село, написанное по-русски так, что стало русской прозой первого ряда. Ответ на вопрос, как канон принимает чужое, не переставая быть своим.

#КодРусскогоПисателя