Друкарь книг пред тым невиданных

Бумага пришла на Русь товаром.

Её везли — из Италии, из Франции, позже из немецких земель и из Голландии, — везли возами и бочками, считали стопами и дестями, и она стоила дорого, как всё, чего не умеют делать дома. Своих бумажных мельниц не было. Пробовали при Грозном, ставили что-то на речке под Москвой; дело не пошло, как не идёт всякое дело, затеянное не потому, что нужно, а потому, что стыдно. По-настоящему свою бумагу в России начнут делать через полтораста лет, при Петре, из-под палки, и ещё сто лет после этого лучшая будет привозная.

Из этого следует вещь, которую нужно уложить в основание, как кладут первый венец: двести лет всё, что писало о себе Русское государство, было написано на чужом материале. Указы, грамоты, разрядные книги, отписки, челобитные, доносы, приговоры, поминальные списки убиенных — всё это легло в толщу листов, вычерпанных руками, которые о России не слыхали. Государство, умевшее написать что угодно о ком угодно, двести лет не умело сделать того, на чём пишут.

Отсюда мелкая профессиональная подробность, из тех, что стоят иной главы. Русские документы того времени датируют по водяным знакам — по чужим гербам, проступающим на просвет: голова быка, перчатка, корона, кораблик, звезда. Хронология отечественной истории построена на итальянских и французских филигранях. Мы знаем, когда у нас что было сказано, потому что кто-то в Труа или в Фабриано поставил на своей сетке свой знак.

Среди этих знаков ходил и маленький кувшин. Палеографы так его и зовут — кувшинчик.

Запомним его и пойдём дальше.

В 1553 году царь Иван Васильевич велел завести в Москве печатное дело и, как сказано после в самой книге, устроил дом для того дела от своей царской казны — то есть на свои, лично, не по приказу и не по росписи. Причина, объявленная тогда же, была не та, какую хотелось бы прочесть. Не просвещение. Причина была та, что книги, переписываемые руками, оказались, по слову источника, растлены переписчиками — ненаучеными и неискусными: каждый писец что-нибудь да прибавлял от себя, что-нибудь пропускал, что-нибудь понимал по-своему, и в итоге в двух церквах одного города служили по двум разным текстам.

Печать понадобилась не затем, чтобы книг стало больше. Она понадобилась затем, чтобы они перестали быть разными.

Это первое, что следует знать о русской бумаге, и, пожалуй, единственное, чего не следует забывать: она заведена как средство единообразия. Не как способ сказать, а как способ сказать одно и то же везде. Волокно с самого начала укладывали в одну сторону.

Девятнадцатого апреля 1563 года диакон церкви Николы Гостунского Иван Фёдоров и товарищ его Пётр Мстиславец начали набор. Первого марта 1564 года работу кончили. Вышел «Апостол» — двести с лишним листов, тираж по разным счётам около тысячи, первая русская печатная книга, имеющая на себе дату и имена.

Сделана она была так, как делают вещь люди, которым некому подражать. Шрифт резали с рукописного полуустава — с той же посадкой букв, с теми же выносными, с той же плотностью строки; заставки, вязь, киноварь в два прогона, поля, выверенные до волоса. И получилось то, ради чего, собственно, стоит рассказывать всю эту историю.

Первая русская печатная книга притворялась рукописной.

Не по злому умыслу — по единственно возможной логике мастера: подлинным считалось писаное, значит, печатное должно выглядеть писаным, иначе не признают. Машина вышла на свет в чужом платье и сорок лет откликалась на чужое имя, и никто не назвал это подлогом; напротив, это назвали благочестием.

В 1565-м напечатали «Часовник», дважды. А потом Фёдоров с Мстиславцем уехали.

Уехали — слово из позднейших учебников; сам он в послесловии ко второму своему «Апостолу», уже львовскому, объяснился иначе и без обиняков: от великого озлобления, поднятого на них не царём и не боярами, а начальниками, священноначальниками и учителями, которые из зависти умыслили на них многие ереси, желая доброе обратить во зло и Божие дело вконец погубить. Проще говоря — сословием писцов, у которого он взял хлеб. Первого русского печатника выгнали с родины не власть и не церковь. Его выгнали коллеги.

Он ушёл в Литву, оттуда в Заблудов, оттуда во Львов, и во Львове, оставшись один, стал заводить дело сам. В том же послесловии, единственном известном нам его связном тексте о себе, сказано, что он обходил богатых и благородных, кланялся, просил помощи на печатное дело и не получил; а получил малое от людей неславных и небогатых, от мелких священников и посадских, по грошу и по полтине. Так и собрал.

Там, во Львове, в 1574 году, он напечатал вторым изданием «Апостол» — и напечатал «Азбуку», первый в наших краях печатный букварь: сорок листов, алфавит, склады, молитвы. Оттуда же — его собственная формула ремесла, которую стоит привести целиком, потому что лучше о деле никто не сказал ни до, ни после: не пристало мне пахать и сеять, но вместо плуга у меня художество наручных дел, а вместо житных семян — семена духовные, и рассевать их по вселенной надлежит мне.

Заметим на полях ещё одно, из тех сведений, что кажутся анекдотом, пока не подумаешь. Тот же человек отливал пушки. Известно его письмо саксонскому курфюрсту и хлопоты при цесарском дворе — он предлагал складную многоствольную мортиру собственного устройства и, судя по всему, отлил её. Никакого противоречия здесь нет и никакой иронии тоже. Ремесло одно: расплавить металл, залить в форму, дать остыть, вынуть готовое. Литера и ствол выходят из матрицы одинаково. Разница только в том, что вылетает потом.

В 1581-м он закончил в Остроге Библию — шестьсот с лишним листов, вещь, которой в славянском мире не бывало.

Пятого декабря 1583 года Иван Фёдоров умер во Львове. Он умер в долгах. Типографию — станы, шрифты, доски, готовый нераспроданный товар — держали в закладе у заимодавцев; наследники судились, тяжба тянулась годами, инструмент разошёлся по рукам. Человек, поставивший в России печать, не оставил после себя ни печатни, ни денег, ни двора: он оставил долг и книги, которые в описи стояли отдельной строкой, по цене бумаги.

На могиле в Онуфриевском монастыре положили плиту. На плите, среди прочего, было вырезано короткое, лучшее, что о нём сказано:

Друкарь книг пред тым невиданных.

Плита пропала. Монастырь перестраивали, камень исчез, и когда его хватились — искать было нечего. Надпись известна по спискам: кто-то когда-то её списал от руки, потом с этого списка списали ещё раз, потом напечатали.

Человек, пришедший затем, чтобы отменить переписчика, сохранился только в переписанном виде. И это не насмешка судьбы, а её обыкновенный порядок работы: она никогда не мстит, она просто доводит начатое до конца.

Подведём, как подводят справку.

Печать в России заведена государем на свои деньги — раз. Заведена ради единообразия текста, а не ради его умножения — два. Первая книга подделывалась под рукопись, чтобы её приняли за настоящую, — три. Мастер, сделавший всё это, был изгнан своими, умер в долгу, и памятник его утрачен — четыре. И всё перечисленное было напечатано на привозной бумаге, вычерпанной за тысячу вёрст отсюда чужими руками, с чужим гербом в толще листа, — пять.

Через триста с лишним лет на речке Осуге, в Новоторжском уезде Тверской губернии, будет стоять бумажная фабрика, и посёлок при ней захотят назвать по фамилии хозяев — Кувшиново.

Совпадений история не делает. Их делают те, кто её потом пишет; на то и бумага, чтобы на ней сходилось то, что в жизни не сошлось. Отметим и это — и на том поля кончаются.

Дальше всё написано.

#БумажнаяРабота