ТУМАН НАД ЯНКЫЛМОЙ (часть 2)
Дорога в Янкылму заняла весь день — идти Антону оказалось даже тяжелее, чем он предполагал. Наступать на травмированную ногу было больно, поэтому почти весь путь он проделал, опираясь на плечо Степаныча, который тоже изрядно вымотался от такой нагрузки. Двигались они медленно, часто устраивали привалы, и когда лес наконец расступился, а впереди замаячили редкие огоньки окон, вокруг уже совсем стемнело. Других источников освещения в деревне не было, и пробираться по единственной улице, испещрённой колдобинами и лужами, пришлось почти наощупь, однако несмотря на поздний час, темень и дурную погоду всё с тем же туманом и мелким моросящим дождём, пролившимся-таки под вечер из густого покрывала облаков, Янкылма показалась Антону довольно людной для такого маленького селения. За весь путь от опушки до дома Степаныча, на который ушло от силы минут пять, им одна за другой встретились сразу несколько одинаковых безликих фигур, с ног до головы укутанных в платки, телогрейки и прочее затрапезного вида тряпьё. Проводник безмолвно приветствовал прохожих кивком головы, они отвечали ему тем же, а потом останавливались и долго смотрели вслед идущим. Где-то хлопали калитки, лязгала колодезная цепь, блеяли козы, слышались приглушённые неразборчивые разговоры, на завалинке одного из домов сидел и курил кто-то невидимый — во мраке виднелся лишь красноватый огонёк, тянуло крепкой, явно самосадной махоркой и до ушей доносилось старческое покашливание. Словом, обычная сельская жизнь, если не принимать во внимание тот факт, что на дворе стояла глубокая ночь.
Степанычево жилище выглядело так, словно сошло со страниц Тургенева — по убранству невозможным казалось даже определить, какой сейчас век, то ли конец двадцатого, то ли середина девятнадцатого. Единственными атрибутами современности были припаркованный под навесом видавший виды «Уазик» и наличие электрического освещения, а в остальном изба старого охотника, жившего бирюком, могла представлять из себя точно такое же зрелище и сто лет назад. Проконопаченные мхом бревенчатые стены, огромная русская печь, несколько лавок, колченогий самодельный стол, накрытый медвежьей шкурой топчан и висящие на стене лосиные рога — вот и весь интерьер.
Наскоро поужинав варёной картошкой и сушёной рыбой под рюмку домашней настойки, усталые путешественники улеглись спать, Степаныч уступил гостю свою постель, а сам устроился на лавке. Спалось Антону плохо, противно ныла ушибленная кость, отчего не удавалось полноценно отдохнуть и он всё время выныривал из сна, лёжа в полудрёме и пытаясь прогнать из головы навязчивые образы то ухмыляющегося Лёхи с острыми волчьими ушами на бритой голове, глумливо крестившегося перевёрнутым крестом и звавшего приятеля с собой в лес, то мертвеца с заимки, который теперь был вполне живым, сидел за столом, вооружившись ножом и вилкой, и предлагал Антону отрубить себе ногу, коль скоро та всё равно нормально не работает, чтобы он мог её съесть. Во время одного из таких пробуждений мужчина то ли во сне, то ли наяву услышал откуда-то со стороны сеней негромко переговаривающиеся голоса.
— Двое их было, — говорил один, похоже, принадлежавший Степанычу, — Одного-то куль в распадок под горой завёл, недалече, а второго, поди, в болото угнал, там его и искать надобно.
— Поздно искать, — отвечал второй голос, незнакомый, глухой и хриплый, — Его ужо Бахтияр к рукам прибрал, разбудили вы его. Повезло тебе, он спросонья сам не свой, ничего не соображает, мог и на тебя кинуться. Ну да ладно, на наше дело и одного хватит. Аксинья-то готова уж, со дня на день отойдёт.
— Так это Бахтияр был? Там, в заимке? — ахнул первый, — А я ещё думал, кто такой, неужто он? Я ж его не видел раньше-то, ни разу он на моей памяти не вставал, пока о прошлом годе с савынкана не ушёл.
— Он голодный ушёл, дурень старый, — хмыкнул собеседник, — Нет чтоб праздника дождаться. Я ж говорю, ничего не соображает по первости, вот и проходил недолго. Сейчас, поди, обожрётся с непривычки да опять завалится, надо его назад отвести, пока ходит ещё, а то ищи потом. Завтра за ним и пойду.
— А ты-то, Матвей, откуда узнал? — удивлённо отозвался голос Степаныча.
— Так мы ж чуем друг друга, — усмехнулся тот, кого назвали Матвеем, — Кто на савынкане лежал, все меж собой повязаны. Молодой ты ещё, Коля, вот помрёшь — сам поймёшь, как оно.
Из сеней послышались удаляющиеся шаги, которые в сонном мозгу Антона смешались с шагами материализовавшегося перед внутренним взором покойника, бредущего по туманной предрассветной тайге и волокущего на спине тяжёлый гроб без крышки, в котором лежал Лёха, мёртвый, обглоданный и улыбающийся. Фантастические сновидения снова приняли охотника в свои объятия, на сей раз милостиво позволив ему больше не вскакивать каждые полчаса и погрузиться в пусть тревожное, но всё же несущее отдых забытье до самого утра.
Следующие несколько дней прошли довольно однообразно. Степаныч снова ушёл в лес, сказав, что вернётся к концу недели, и большую часть времени Антон сидел в избе один, изнывая от скуки и тревожась за Лёху. Полноценно ходить он не мог, после марш-броска через тайгу нога разболелась так, что даже вставать с постели было тяжело, так что в основном он просто лежал, листая старые советские журналы, которых в углу избы была свалена целая стопка, да изредка подбрасывая в печь пару поленьев. По вечерам к нему заходила соседка Глафира — древняя старуха, похожая на мумию и помнившая, наверное, ещё царя Николая, однако очень крепкая и подвижная для своих лет, без труда таскавшая на плечах коромысло с двумя полными вёдрами. Она приносила сытную и обильную домашнюю еду, откармливая постояльца словно на убой, какой-то горький травяной отвар и мазь для больной конечности. Антон понятия не имел, по каким рецептам бабуля готовит свои снадобья, но мазь действительно унимала боль, а отвар улучшал самочувствие в целом, от него становилось хорошо и спокойно, тревоги отступали на задний план, а голова делалась лёгкой и пустой — ни мыслей, ни переживаний, ни кошмарных снов. Кроме того, женщина каждый день топила баню и заставляла ходить париться, утверждая, что нужно выгнать всю скверну из тела — мол, мало ли, чего он там из города своего понавёз. Но вот разговорчивостью соседка не отличалась, всё их общение за вечер сводилось к нескольким бытовым фразам, и на просьбы рассказать что-нибудь о здешней жизни Глафира лишь бурчала себе под нос:
— А чё рассказывать-то… Живём себе, живём, каждый как может.
Сама она тоже ни о чём не расспрашивала, и это казалось непривычным — деревенские жители обычно словоохотливы, ведь сельский быт довольно однообразен и любой новый человек вызывает у них живой интерес, а уж известия из большого мира, особенно про политику, они всегда готовы послушать и обсудить с видом знатоков. Но эта старушка, похоже, просто не умела или не хотела поддерживать беседу, что, впрочем, тоже можно было понять — отвыкла, наверное, от людей в своей глуши.
Иногда Антон всё же выбирался на улицу, но далеко от дома не отходил, в основном сидел на крыльце и курил «Беломор» из запасов Степаныча. Ядрёный, обжигающий глотку вкус дешёвых сигарет вызывал кашель, однако свои у него уже давно закончились, а подымить хотелось, да и поглядеть на окрестности тоже. Впрочем, глядеть было особо не на что, кроме разве что поросших седым лишайником покосившихся изб да темнеющей за ними чёрно-зелёной кромки ельника. В деревне почти ничего не происходило, днём она выглядела практически вымершей, лишь возилась на огородах пара старушек, копошились в пыли куры да время от времени пробегал мимо пацан лет восьми-девяти, недоверчиво косившийся на чужака. Выглядел он диковато и явно не привык к незнакомцам, но однажды всё же решился заговорить.
В очередной раз завидев мальчишку, Антон приветственно помахал ему рукой. Вместо того, чтобы, как обычно, отвернуться и спешить дальше по своим делам, тот вдруг остановился, подошёл ближе и кивнул головой:
— Здрасте… А где дядя Коля?
— Дядя Коля? — не понял поначалу Антон, — А, Николай Степанович? Он в тайгу ушёл, скоро вернётся. Тебя как звать-то?
— Меня? Витя, — ответил паренёк, теребя пальцами пояс своих видавших виды холщовых штанов, — А вы кто?
— Меня Антон зовут, — представился мужчина и протянул пацану руку, которую тот с серьёзным видом пожал, — Мы с дядей Колей охотились вместе, но я ногу ушиб и ходить теперь не могу, а мой друг в лесу потерялся, вот он и пошёл его искать.
— Потерялся? Это плохо, — сочувственно вздохнул мальчик, — У нас леса глухие, медведи, волки, менквы бродят. Я тоже как-то раз заблудился, чуть не съели меня — если бы не деда Матвей, так бы и пропал.
— Матвей? — вздрогнул Антон, тут же вспомнив нечаянно подслушанную беседу, которая, как он считал, привиделась ему во сне.
— Да, дедушка Матвей, он с бабушкой Глафирой живёт, во-он в том доме, — возбуждённо подпрыгнул Витя, — Он у нас в Янкылме самый старый, он вообще всё знает! Такие интересные сказки рассказывает, что ни в одной книжке нет, а я книжек много читал! Сходите к нему, он и вам расскажет! А ещё… — паренёк понизил голос, — А ещё он кровь пьёт! Его эти научили, здешние, как их... Ня́йты, вот. Только вы никому не говорите, не любит он этого.
— Ого, — недоверчиво хмыкнул охотник, — Пьёт кровь? Он что, вампир, что ли?
— Вам… Кто? — удивился мальчик, — Да нет, говорю же, Матвеем его кличут. А ещё он как-то на савынкане…
— Витька, ты чего там делаешь? Давай домой шуруй, неслух, огород непо́лотый! — послышался слева недовольный старушечий оклик. Антон обернулся — неподалёку стояла сурового вида бабка в цветастой косынке и призывно махала рукой пацану, который, судя по всему, был её внуком.
— Иду, ба, — бросился Витя на зов, забыв попрощаться. Старуха развернулась и поковыляла прочь, не обратив на Антона никакого внимания, словно его и не было.
Мужчина снова закурил, задумчиво глядя в сторону дома, на который указывал мальчишка. Интересно, конечно, кто такой этот таинственный дед? Степаныч тогда в лесу тоже упоминал некоего соседа Матвея — должно быть, это он и есть. Пьёт кровь, надо же! Чего только эта ребятня не придумает… Надо, наверное, с ним познакомиться, раз уж пришлось застрять в этой странной деревне — вот только дождётся возвращения проводника, они же с ним вроде бы должны были вместе уйти на поиски. Лишь бы только нашли Лёху живым…
Думать о странном ночном разговоре не хотелось, и тем более не хотелось предполагать, что он имел место быть в действительности. Это явно была какая-то бессвязная чушь, из тех, что порождает перегруженный впечатлениями мозг на зыбкой грани между сном и бодрствованием, да и вообще, в ту первую ночь в Янкылме чего Антону только не снилось. Смущала только одна деталь — слово «савынкан», произнесённое пацаном напоследок. Его-то он точно раньше нигде не слышал и понятия не имел, что это значит, но в том сне оно определённо звучало.
Вечером гость задал этот вопрос пришедшей по обыкновению соседке:
— Скажите, бабушка Глафира… А что такое савынкан?
Старуха недовольно покосилась на него и поджала губы, но помолчав немного, всё же ответила:
— Кладбище это наше. Тебе кто рассказал, Колька, что ли?
— А? Да, слышал краем уха, — кивнул Антон, решив не упоминать о беседе с мальчиком Витей. Здешний народ и так не слишком-то приветливый, мало ли, как они отреагируют на общение чужака с ребёнком, — А почему название такое странное? Мансийское, что ли?
— Много будешь знать… — буркнула Глафира и отвернулась. Больше ничего добиться от неё не удалось.
***
На следующий день вернулся Степаныч, уставший, молчаливый и напряжённый. Один, без Лёхи. На вопросы Антона он только покачал головой, уселся на лавку и закурил прямо в избе, неподвижно уставившись в стену, а потом снова куда-то ушёл и появился только под вечер.
— Вот что, Антоха, — начал проводник прямо с порога, не глядя на собеседника, — Тут такое дело… Похороны у нас сегодня.
— Похороны? Что случилось? — встревожился гость, задремавший на топчане и теперь с трудом продирающий глаза.
— Бабка Аксинья на погост собралась, — медленно ответил Степаныч, опёршись о дверной косяк, — Давно к тому шло, да вот вчера упокоилась наконец. По нашему обычаю, эту ночь всей родне и соседям нужно с ней в доме провести. А ты, раз у меня пока квартируешь, тоже должен прийти.
— Я? Зачем? Какая бабка? Я ж даже не знал её, — выпучил глаза Антон, нервно дёрнув плечом. По коже поползли противные мурашки. Он не любил бывать на похоронах и даже немного побаивался их — не мог отделаться от навязчивого суеверного напряжения, вызываемого погребальными атрибутами. Все эти венки, цветы, траурные ленты и обитые красным бархатом гробы вызывали у него чувство не то чтобы страха, а скорее какой-то брезгливости, как крысы или мухи, словно соприкоснувшись с ними, можно было заразиться чем-то мерзким, опасным и неизлечимым. Заразиться смертью.
— Надо, — твёрдо сказал старый охотник, — У нас здесь народ порядков крепко держится, не поймут тебя, если не пойдёшь. А я за тебя вроде как отвечаю, так что и на меня косо глядеть станут. Да не боись, зато накормят, выпить дадут, Глафира специально свою настойку приготовила, а завтра днём уж отоспишься.
Антон неохотно приподнялся и сел, свесив ноги на пол. Голова спросонья слегка кружилась, мысли спутывались в комковатую кашу, а где-то в животе волнами шевелилось вязкое беспокойство. Внезапно захотелось старухиного отвара, который он уже привык ежедневно пить на ночь. Сегодня соседка не приходила, и без её снадобий мужчина чувствовал себя как-то неуютно, словно пьяница без опохмельной рюмки водки, хотя алкоголя, судя по вкусу, там не было ни капли. Ну что ж, может быть, эта её особая поминальная настойка действует не хуже, а даже если нет, то и просто стакан спиртного ему сейчас не помешает.
— Ладно, что делать, идём, — кивнул гость и принялся натягивать штаны, — А там хоть уйти раньше можно будет, если совсем в сон клонить начнёт? До утра-то я не уверен, что досижу.
— Ты приди главное, чтобы тебя увидели, — невесело усмехнулся Степаныч, — Потом уж на месте решим.
Спутники вышли за ворота и направились в сторону избы новопреставленной покойницы. На деревню уже опустилась ночь, небо всё так же было укрыто непроглядными тучами, окна на сей раз почти не светились, из-за чего видимость была практически нулевой, но Степаныч повернул какой-то рубильник на сделанном из неошкуренного соснового бревна столбе, возвышавшемся около его крыльца, и тут же над головами ярко вспыхнул уличный фонарь, разгоняя неистребимый туман. Где-то на другом конце селения, немного помигав, загорелся ещё один.
Шагать пришлось недолго, у Антона даже не успела заболеть нога — нужное место находилось всего в паре домов. У калитки новоприбывших встретил высокий худощавый старик с длинной седой бородой, столь же длинными волосами и морщинистым скуластым лицом, вид которого в отблесках желтоватого света вызывал неприятные ассоциации с тем бесследно пропавшим трупом из леса. Должно быть, это и был тот самый дед Матвей.
— Привёл? — полуутвердительно обратился он к Степанычу, даже не взглянув на его постояльца, — В избу проходите, уже все собрались, сейчас начинать будем.
Проводник кивнул, призывно махнул рукой и первым скрылся в чёрном дверном проёме. Антону ничего не оставалось, кроме как нырнуть следом в ещё более густую, чем полумрак снаружи, темноту деревенских сеней. Он вдруг обратил внимание, что на плече идущего впереди охотника по-прежнему висела двустволка, которую тот, кажется, так и таскал с собой с самого возвращения из леса. Зачем она ему на похоронах, в кого он там собрался стрелять?
— Ну чего ме́шкотный такой, шагай давай, — шедший последним старик грубо толкнул Антона в спину.
— Да иду я... — раздражённо буркнул горожанин, уже пожалевший, что согласился на посещение сомнительной церемонии с такими негостеприимными хозяевами. Было желание прокомментировать такую бесцеремонность парой матерных выражений, но он всё же сдержался — как-никак, траурный день, да и мало ли кем приходилась деду умершая, может, горе у него, оттого и на нервах.
В избе было многолюдно — похоже, здесь действительно собралась едва ли не вся деревня, набившись в тесную залу, словно сельди в бочку. Единственными присутствующими мужского пола оказались сам Антон, Степаныч и Матвей, остальные же — сплошь ветхими старухами, сидевшими кольцом вдоль стен кто на лавках, а кто и прямо на полу на поеденных молью звериных шкурах. Всю мебель, кроме тех лавок, из дома, видимо, вынесли, чтобы освободить место. Лампочка под потолком не светилась, вместо неё горело множество расставленных тут и там толстых хозяйственных свечей и даже несколько лучин, воткнутых прямо в щели меж брёвнами — как только пожара не боятся? Лица у сидящих неподвижными истуканами женщин были закутаны чёрными платками на манер арабской паранджи, так, что видимыми оставались только сверкающие в отблесках огня глаза. Мужчины, за исключением Антона, войдя в комнату, тоже намотали себе на головы какие-то тряпки, однако ему сделать то же самое никто не предложил.
Впрочем, он был не единственным здесь с открытым лицом — точно так же оно не было спрятано от посторонних глаз и у той, ради которой они все и явились сюда в полночную пору. Покойница лежала на полу в центре избы, без гроба, просто на каких-то белых тряпках, подстеленных под уже начавшее источать характерный сладковато-кислый запах тело. Сверху она была накрыта чёрной меховой шубой, из-под которой виднелась лишь голова с подвязанной платком челюстью и медными монетами на глазах, плечи в серой кофте, в которой Аксинья, скорее всего, и отошла в мир иной, сложенные на груди тощие руки с узловатыми пальцами и ноги почему-то в изношенных стоптанных валенках, один из которых имел к тому же рваную дыру на подошве.
Антону и раньше приходилось видеть мертвецов, но все они, за исключением мумифицированного старика из охотничьей избушки, напоминавшего больше экспонат музея египтологии, нежели человека, представали перед ним уже прошедшими через морг и побывавшими в опытных руках посмертных гримёров, что с помощью килограммов косметики придавали им одинаковый кукольно-восковой облик, в котором порой не с первого раза удавалось распознать знакомые черты. Здесь же всё было иначе — изжелта-бледная кожа провисла складками и покрылась тёмными пятнами, лицо асимметрично перекосилось и только повязка удерживала его от окончательного превращения в жуткую гримасу, а пальцы скукожились и впились ногтями в свалявшуюся шерсть импровизированного покрывала, словно пытаясь разорвать его на клочки. По щеке трупа медленно ползла невесть откуда взявшаяся осенью жирная волосатая гусеница.
От созерцания обезображенного смертью тела гостя отвлёк несильный тычок под локоть:
— Вон туда садись, — хриплым полушёпотом проговорил Степаныч, указав на свободное место у стены, — Пока посиди просто, потом тебе скажут, что делать.
Чувствуя себя совершенно неуместным, словно ребёнок на непонятном, но очень серьёзном взрослом мероприятии, Антон уселся, скрестив ноги, на жёсткую овчинную шкуру, небрежно брошенную на пол. Его спутники тоже сели кто куда, не произнося больше ни слова, и вскоре в избе воцарилась тишина, которую, пожалуй, в самом прямом смысле можно было назвать гробовой — на её фоне громким казался даже треск горящих свечей, свист дыхания множества лёгких и обычные ночные шорохи, присущие любому старому деревенскому дому. Мужчина и сам, поддавшись общей атмосфере, старался не шевелить лишний раз и фалангой мизинца, словно боясь даже таким незначительным движением нарушить мрачную торжественность момента.
Через некоторое время одна из женщин поднялась с места — Антон не столько узнал, сколько угадал в ней Глафиру, манера движения которой стала уже знакомой ему за прошедшие дни. Скрывшись ненадолго в сенях, она вскоре вынесла оттуда большую чугунную кастрюлю, наполненную какой-то жидкостью, и принялась обходить собравшихся по кругу, безмолвно зачерпывая содержимое поварёшкой и протягивая им. Выпили почти все, включая Степаныча, однако Антону, как и своему супругу Матвею, старуха неведомого варева не предложила. Для них предназначалась другая кастрюля, поменьше, из которой Глафира сначала отпила сама, потом поднесла мужу, а затем и гостю. Напиток был густым, маслянистым и напоминал солоноватый бульон с отчётливым привкусом земли и ещё чего-то, отдававшего плесенью. Поморщившись, охотник с трудом сглотнул вязкую жижу, которая немедленно обожгла глотку и разлилась по телу знакомым алкогольным теплом — похоже, градусов в ней всё-таки было немало. Однако вкус был слишком мерзким, и проглотить всё не получилось, поэтому часть он незаметно сплюнул прямо на пол. Оставалось только надеяться, что туда не добавляли мухоморы или что похуже.
Покончив с угощением всех присутствующих, женщина направилась к покойнице — отвязала от её челюсти платок, снова зачерпнула из посудины и влила немного прямо в полуоткрытый рот. Антон невольно передёрнул плечами при виде такой сцены, но порадовался, что это по крайней мере произошло в самом конце — при мысли о том, что в противном случае пришлось бы пить из поварёшки, только что прикасавшейся к посиневшим мёртвым губам, его пробила нервная дрожь.
Всё по-прежнему происходило в полном молчании. Убрав посуду, Глафира уселась обратно, застыла, глядя в одну точку, и пространство вновь заполнилось тяжёлой, физически давящей тишиной. Однако постепенно в неё начал вплетаться какой-то низкий вибрирующий гул, поначалу тихий и едва уловимый, на грани слышимости, но с каждым мгновением становящийся всё громче, увереннее и ощутимее. Антон не сразу сообразил, что это поют старухи — без слов, без мелодии, просто заунывно выводя одну и ту же гудящую ноту и почти не разжимая при этом губ, будто медитирующие тибетские монахи. Вскоре к пению прибавился атональный шипящий свист, отдалённо напоминающий звуки флейты — это Глафира поднесла ко рту большую берцовую кость, о происхождении которой совершенно не хотелось задумываться, и дула в неё, перебирая пальцами по просверленным в чудовищном инструменте отверстиям. У Матвея же в руках появился обтянутый коричневой кожей бубен с нанесёнными на нём замысловатыми рисунками, и по комнате поплыли ритмичные глухие удары колотушки.
Первобытная музыка гипнотизировала, вводя в колдовской транс, а необычная обстановка и выпитое опьяняющее варево довершали дело — мужчина чувствовал, как на него волнами накатывает затягивающее ощущение нереальности происходящего, всё глубже погружая разум в зыбкое промежуточное состояние на кромке меж бодрствованием и сном. Он и сам не заметил, как начал раскачиваться вперёд-назад, обхватив руками плечи, и тоже тянуть вполголоса монотонное «м-м-м», присоединившись к общему хору. В голове не осталось ни одной мысли, там была только пустота, до краёв заполненная рокочущим гудением, а перед глазами мелькал расплывающийся калейдоскоп из сидящих вокруг безликих человеческих фигур, колеблющихся вразнобой огоньков свечей, стен и потолка избы, и конечно, покоящегося на полу бездыханного тела. Теперь он понимал — это правильно, что Аксинья лежит без гроба, зачем он ей? Ведь этот дом — сам по себе домовина, в которой они все похоронены заживо вместе с усопшей. А может, и не заживо, может, они тоже давно мертвы, и он, Антон, мёртв, просто по какому-то недоразумению продолжает считать себя живым.
Внезапно все звуки резко смолкли, словно кто-то нажал на кнопку остановки магнитофонной записи. Неожиданно наступившая тишина оглушила не хуже удара грома — Антон вздрогнул, закашлялся и чуть было не потерял равновесие, хоть и находился в сидячем положении. Мир вокруг остановился — застыли в неподвижности тёмные силуэты людей, Глафира будто окоченела со своей костяной дудкой в руках, Матвей замер с занесённой в воздухе колотушкой, и даже свечное пламя, казалось, перестало приплясывать и горело идеально ровно, а взгляды всех собравшихся были прикованы к лежащей в центре круга покойнице. И в этот момент пальцы умершей старухи дёрнулись.
Послышался приглушённый звон — это скатились с её лица закрывавшие глаза монеты. Труп неуклюже пошевелил головой, натужно поворачивая её из стороны в сторону, клацнули сведённые судорогой челюсти, заскребли по шубе сухие руки с отросшими ногтями. Медленно, очень медленно затылок Аксиньи оторвался от пола на несколько сантиметров и тут же опустился обратно с глухим деревянным стуком, однако мёртвая не оставляла попыток — согнув верхние конечности и опираясь на них, она смогла немного приподняться на локтях, широко раззявила чёрный рот и издала скрипучий сдавленный стон, напоминающий скрежет ржавого напильника по листу железа. Это действие словно придало ей сил, и покойница села, выворачивая шею под каким-то невообразимым углом и время от времени вздрагивая крупной дрожью, как если бы через её тело проходили разряды электричества. Щёлкнув зубами, старуха распахнула глаза.
С видимым напряжением вращая корпусом, она обвела неподвижным мутным взглядом всю избу, подолгу задерживаясь на каждом из присутствующих, но никак на них не реагируя — во всяком случае, выражение перекошенной физиономии ожившего трупа при этом совершенно не менялось. Те, на кого глядела мёртвая, становились при этом, казалось, ещё более неподвижными, превращаясь в каменные статуи на манер жертв Медузы Горгоны, хотя и без того не шевелили даже ноздрями, и лишь когда её матовые жёлтые бельма поворачивалась к следующему, снова начинали дышать. Так было до тех пор, пока она не добралась до Антона — в его ничем не прикрытое лицо пустой взор Аксиньи впился, будто таёжный клещ в кожу беспечного путника. Костлявая рука медленно поднялась и вытянулась в его сторону, в глазах на долю секунды блеснуло что-то вроде осмысленности, бескровные губы зашевелились, разъезжаясь в стороны в хищном оскале, обнажающем гнилостно-серые резцы, и из глотки покойницы со свистом вырвалось одно-единственное слово, после которого она резко откинулась назад, упала на спину и вновь замерла, не подавая больше никаких признаков жизни. Слово это было — «мясо».
В этот миг охотника запоздало настиг вихрь всепоглощающего животного ужаса. Он попытался было вскочить и броситься бежать, тараном расшвыривая всех на своём пути, без разницы куда, лишь бы подальше от этого проклятого места, где смешались в одну кучу жизнь и смерть, но тело вдруг почему-то перестало подчиняться ему. Нет, он не был парализован и прекрасно чувствовал свои конечности, чувствовал каждый клочок кожи и каждую клетку организма, и даже, пожалуй, острее, чем обычно, но при этом не мог ни на шаг сдвинуться с места, хотя его ничто не удерживало — он просто забыл, как это делается, из его мозга начисто стёрлось понимание управления туловищем, и самое незначительное шевеление представлялось ему таким же сложным и непонятным, как какие-нибудь формулы из учебника квантовой физики или тексты на древнекитайском языке. Всё, что ему оставалось — это сидеть и хлопать глазами, содрогаясь в немом крике и беспомощно наблюдая за происходящим вокруг.
В доме между тем началось оживление. Старухи одна за другой поднимались, кряхтя, со своих мест и выходили за дверь, негромко переругиваясь и жалуясь друг другу, как у кого затекла спина от долгого сидения, но ни слова не говоря о том, что только что произошло, как будто встающие на собственных похоронах мертвецы были здесь в порядке вещей. Матвей с Глафирой, отложив свои инструменты, споро уложили тело бабки Аксиньи на самодельные носилки, накрыли его всё той же шубой и вынесли прочь, и вскоре из местных в избе остался лишь Степаныч, не принимавший участия в общей суете и всё это время по-прежнему сидевший на своём месте, смоля папиросу, которую сунул в рот сразу же, как только всё закончилось. Докурив, он достал из-за пояса свою походную фляжку, в которой носил спирт, и даже не поморщившись, сделал большой глоток прямо из горлышка, а затем поднялся на ноги, подошёл к обездвиженному Антону, протянул ему руку, и глядя куда-то поверх его макушки, тихо произнёс:
— Пойдём. На савынкан пора.
Только после этого горожанин наконец вспомнил, как двигаться, и кое-как сумел встать, однако радость была преждевременной — тело по-прежнему не слушалось и шло словно само по себе. Вместо того, чтобы опрометью броситься куда глаза глядят, или хотя бы спросить, что здесь вообще происходит, он спокойно и неторопливо, в полном молчании двинулся следом за проводником, не отставая ни на шаг, потому что в тот момент это было единственным понятным ему действием. Захоти он сейчас остановиться или сесть обратно — пожалуй, тоже не сообразил бы, какие мышцы нужно для этого использовать.
Один за другим они оба вышли на улицу. Остальные участники безумного похоронного ритуала к тому времени успели зажечь заранее приготовленные факелы и теперь вереницей брели с ними в руках куда-то в сторону леса. Разговоры смолкли, тишину нарушало лишь жалобное блеяние козы, которую одна из старух вела за собой на привязи. Степаныч скрутил спутнику руки за спиной куском грубой верёвки — не туго, чисто символически — и направился следом за удаляющейся процессией, то и дело вновь прикладываясь к фляжке и даже не оборачиваясь, в полной уверенности, что связанный никуда не денется. Так оно и было — Антон, в спутанном сознании которого панический страх к тому времени уже сменился безразличным состоянием отрешённости, всё так же топал в трёх шагах позади, больше не помышляя о побеге, да и о чём-либо другом тоже.
В лесу проводник зажёг фонарь, выхвативший из темноты узкую извилистую тропу, терявшуюся среди елей и лиственниц, за которыми где-то впереди мелькали дрожащие огни факелов. Наверное, в другой ситуации идти по такой дороге ночью было бы тяжело и даже небезопасно из-за выпирающих тут и там корней, да ещё и с так и не зажившей до конца ногой, но сейчас Антон чувствовал себя своего рода пассажиром в собственном теле, которое само выбирало, куда поставить стопу, и двигалось на полном автопилоте. Один раз, правда, оно всё же подвело — травмированная конечность подвернулась, скользнула по грязи, и пленник, нелепо взмахнув руками, грохнулся навзничь спиной вперёд, ощутимо треснувшись нижней частью затылка об очередной корень. В шее что-то противно хрустнуло, череп пронзила яркая вспышка, однако Глафирино зелье полностью заглушало чувство боли — он тут же вновь поднялся на ноги и пошёл дальше, не обращая внимания на то, что его голова была теперь как-то странно повёрнута на бок.
Между тем уже изрядно напившийся Степаныч, в очередной раз глотнув спирта и закурив прямо на ходу, решил вдруг нарушить царившее до этого меж идущими гробовое молчание:
— Вот ты, Антоха, думаешь, что я злодей какой, да? — пьяно икнул он, покачнувшись и едва не выронив фонарь, — Душегуб, мол, колдун, опоил чем-то и веду теперь на убой? А мне легко, что ли? Каково, по-твоему, вас таких по лесам собирать, чаи с вами гонять, на охоту водить, байки вам травить, а потом кости ваши обглоданные закапывать? Я ж простой мужик, все ж мы люди, понимаешь? Да только чо мне делать-то? Эти ж… Они жрать хотят. Жрать, да, мясо им подавай. А как не дать, когда сам с ними на савынкане лежать буду, как время придёт, против обычая-то не попрёшь. В тайге свои законы, или ты съел, или тебя, иначе никак.
Антон ничего не ответил, да и не мог — по-прежнему не помнил, как говорить. Его собеседник закашлялся, слишком глубоко затянувшись сигаретой, и прочистив горло, заплетающимся языком продолжил свой монолог:
— Ну ты это… Ты не боись, быстро помрёшь, глотку перережут и всё. Даже не почувствуешь ничего, ты ж мертвецкой браги выпил, сам, почитай, одной ногой уже там. И с приятелем своим в Йо́ли-Ма скоро свидишься. Годом позже, годом раньше, какая разница, смертушка-то ко всем приходит, сегодня живём, а завтра, глядишь, и в домовине отдыхаем, да...
— Степаныч, ты где там? — послышался из темноты оклик деда Матвея, — Ты что, пьяный, что ли? Хватит с мясом трепаться, помоги лучше Аксинью тащить, Глафира устала уже.
— Добро, — отозвался проводник, и повернувшись к пленнику, махнул рукой в сторону маячившего ближе всех огня, — Это… Вон бабка Степанида идёт, давай за ней и не отставай, долго ещё шкандыба́ть.
Антон послушно поплёлся в указанном направлении и пристроился в хвост вереницы старух, полностью игнорировавших его присутствие. Путь и в самом деле оказался неблизким, лес всё не кончался и не кончался, да и шли они довольно медленно. Разглядеть что-то по сторонам, кроме норовящих хлестнуть по лицу еловых лап, в обступавшей тропу кромешной тьме было невозможно, да ещё и близкий свет факелов слепил глаза, лишая ночного зрения, зато всякого рода шумов и шорохов в тайге раздавалось предостаточно. Вот над головой прошелестели крылья какой-то птицы, вот совсем близко хрустнул ломающийся валежник, словно бы кто-то большой и тяжёлый брёл за кустами параллельно с похоронной процессией, оставаясь невидимым, а вот где-то вдалеке послышался заунывный волчий вой. В голову мужчины пришла совершенно неуместная мысль об охоте на волков с флажками — как так получается, что хитрые и умные звери, выстраивающие в своих стаях сложную иерархию, умеющие действовать сообща и обычно без труда обходящие ловушки, становятся беспомощными перед какими-то тряпками, растянутыми на тонкой проволоке меж деревьев, и не могут пересечь воображаемую черту, которая не причиняет им на практике никакого вреда? Что за непонятный страх удерживает серых от такого простого и очевидного поступка, способного спасти им жизнь? Может быть, это явление такой же природы, что и тот незримый внутренний барьер, который мешает ему сейчас перестать следовать чужим приказам и побороться за себя, вместо того, чтобы подобно жертвенному барашку, добровольно идти на заклание?
Внезапное озарение ударило словно мешком по голове — мысль! Первая разумная мысль с того самого момента, как его сознание, одурманенное каким-то пойлом, унесло в бездну во время дикого ритуала в избе умершей. Он снова может думать!
И в самом деле, мозги Антона постепенно прояснялись, тупое оцепенение отступало, и хотя он по-прежнему чувствовал себя словно разобранным на кусочки, как под солидной хапкой гашиша, который пару раз курил в юности, тем не менее это уже не было полным отсутствием контроля над действительностью, как раньше. А если так, то может быть, и тело, ставшее чужим, теперь снова будет повиноваться ему?
Антон попытался пошевелить пальцами связанных рук и у него пусть и с трудом, но получилось. Каждое следующее движение давалось легче предыдущего, и через несколько минут он уже мог свободно вращать глазами, двигать плечами, менять темп ходьбы, открывать и закрывать рот — огромное достижение по сравнению с той беспомощностью, которую пленник испытывал до этого. Правда, шея по-прежнему не поворачивалась, но это были уже мелочи. Видимо, действие проклятой отравы заканчивалось — слава всем богам, что он тогда не выпил эту гадость полностью и выплюнул часть, из-за чего она подействовала слабее и эффект прошёл раньше, чем рассчитывали деревенские — стоило, пожалуй, поблагодарить бабку Глафиру за то, что на приготовила своё варево максимально мерзким и тошнотворным, не заботясь о его вкусовых качествах.
Первым порывом охотника было избавиться от слабо затянутой верёвки и в спринтерском темпе рвануть в лес, однако он быстро отбросил эту затею — в темноте, хромой и не знающий дороги, да к тому же ещё не окончательно пришедший в себя, он далеко не убежит, а те, кто будет его преследовать, наверняка лучше ориентируются в здешних местах. А вот если завладеть ружьём… Единственным вооружённым человеком в этой чёртовой компании, похоже, был пьяный Степаныч — во всяком случае, больше ни у кого Антон стволов не заметил, у Матвея так точно, а дышащие на ладан старухи тем более вряд ли носят при себе оружие. Это существенно изменило бы расклад в его пользу, а с учётом того, что таёжные психопаты пока что не подозревали о вернувшемся к нему разуме, план выглядел вполне реальным.
Очень осторожно, стараясь не привлекать к себе лишних взглядов, Антон начал постепенно ускорять шаг. Через некоторое время он поравнялся со Степанидой, а потом и с шедшими перед ней женщинами, обогнал их и приблизился к головной части колонны, где Матвей и Степаныч тащили тело покойной Аксиньи. На него по-прежнему не обращали внимания, будучи, видимо, в полной уверенности, что одурманенный пленник никуда не денется. Заветная двустволка маняще болталась за спиной бывшего проводника, который шёл очень удачно — вторым, ухватив обеими ладонями рукояти носилок и глядя прямо перед собой, в спину своему напарнику, а позади никого в непосредственной близости не было. Так… Нужно только незаметно подойти к нему сзади, сорвать оружие с его плеча, заставив выронить ношу, благо руки уже почти свободны от пут, а потом оглушить его прикладом и взять на прицел Матвея, желательно прислонившись спиной к дереву, чтобы старухи не подобрались сзади, а то мало ли чего от них можно ожидать. Только бы тело не подвело, ведь возможность снова управлять им вернулась совсем недавно, а полноценно проверить моторные навыки возможности нет... Но и выбора тоже нет, другого шанса может не быть — придётся рисковать.
Пошевелив кистями, мужчина окончательно избавился от верёвки, но руки по-прежнему держал сведёнными сзади, чтобы раньше времени не раскрыть себя. Вот он уже был в паре метров от Степаныча, приноравливаясь к его шагу и даже дышать стараясь с ним в унисон. Охотничьи навыки и рефлексы, наработанные за годы пусть и нечастых, но регулярных путешествий по лесам, вновь активизировались, пробуждая древние первобытные инстинкты хищника, преследующего добычу — вот только добыча в этот раз была куда крупнее и опаснее привычных уток, зайцев и куликов, а под указательным пальцем отсутствовал надёжный спусковой крючок ружья, своим металлическим холодом вселявший уверенность в гарантированном превосходстве над жертвой. Никогда ещё Антону не приходилось сталкиваться с другим человеком в противостоянии, ставкой в котором была бы его собственная жизнь, не считая разве что пары уличных драк с пьяными гопниками, но те были грозными лишь на словах и дальше разбитых носов в таких ситуациях дело не заходило. Что ж, всё когда-то бывает впервые, так будет и теперь, нужно только сосредоточится и немного успокоить бешено колотящееся сердце. Ещё один миг — и пора. Сейчас… Вот сейчас…
Степаныч с Матвеем вдруг резко остановились, так, что охотник, сделавший по инерции ещё несколько шагов, чуть было не впечатался лицом в затылок намеченного противника. Затормозили и прочие участники процессии, постепенно нагонявшие передних. Лес закончился — деревья расступились, и в мерцающем свете факелов взору открылась конечная цель их долгого путешествия сквозь темноту, еловые колючки и цепляющиеся за ноги корни. Савынкан, доселе знакомый Антону лишь по случайно подслушанным разговорам, теперь предстал перед ним во всей своей красе.
Впрочем, особого впечатления кладбище на путника не произвело — погост как погост, только очень старый, и вместо могильных холмиков замшелые деревянные домовины с двускатными крышами, наподобие тех, что ему доводилось когда-то видеть в деревне под Архангельском, где жили его дальние родственники. Только там эти домовины были увенчаны восьмиконечными старообрядческими крестами с навершиями, а здесь никаких крестов не было и в помине. Какой-нибудь этнограф или фольклорист при виде этого кладбища, наверное, пришёл бы в восторг от такого свидетельства дремучей архаичной древности, в идеальном состоянии сохранившегося до наших дней, однако Антону было не до того — его больше заботило, как в изменившейся обстановке воплотить в жизнь задуманный план побега.
Носильщики тем временем опустили свой груз на землю и теперь с натугой поводили плечами, разминая затёкшие конечности. Прибывающие одна за другой старухи, не задерживаясь, разбредались по кладбищу, втыкали факелы в размокшую от затяжных дождей землю и принимались копошиться у могил, занимаясь там какими-то им одним понятными делами. Привязанная к дереву коза беспокойно топталась на месте, била по земле копытами и оглашала округу своим дребезжащим «ме-е-е». Матвей вскоре отошёл куда-то в сторону, скрывшись во мраке, а Степаныч, воспользовавшись передышкой, первым делом потянулся к фляге, допил из неё остатки и только после этого, наконец, обратил внимание на пленника. Антон к тому моменту уже вытащил руки из-за спины, зажал в кулаке тут же подобранный на земле камень и приготовился к броску, надеясь, что пьяный проводник этого не заметит, однако тот, вопреки ожиданиям, даже в таком состоянии не утратил бдительности.
— Э, па́ря, ты как развязался? — воскликнул он и рванул с плеча двустволку. Медлить больше было нельзя, и Антон тараном бросился вперёд, врезавшись всей своей массой в сухощавую фигуру Степаныча. Тот не успел увернуться, потерял равновесие и с размаху шлёпнулся на спину, а нападавший повалился на него сверху, одновременно пытаясь выхватить у него ружьё и нанести удар камнем по голове. Проблемы с координацией были у обоих — у одного от алкоголя, у другого от отравления, и соперники неуклюже завозились в грязи подобно борцам каких-нибудь боёв без правил, рыча, матерясь и молотя друг друга кулаками.
Антон был моложе, имел неплохую спортивную подготовку и крепкие мускулы, но на стороне Степаныча оставались выносливость и опыт старого таёжника, бывавшего ещё и не в таких передрягах. Кроме того, в его пользу играло время — их стычка не могла остаться незамеченной, и вот-вот к проводнику должна была подоспеть подмога. Счёт шёл на секунды, и Антон, собрав все оставшиеся силы и чудом уклонившись от летевшего в висок приклада, оттолкнул врага обеими руками, перехватил его оружие за цевьё, упёрся ногами в землю и откинулся назад, вырвав-таки двустволку из дрогнувших пальцев противника и откатившись вместе с ней вбок. Тот попытался было вскочить и ринуться в контратаку, но опьянение всё же замедляло его — Степаныч замешкался на мгновение, и этого мгновения бывшему пленнику хватило, чтобы подняться на ноги и выставить ружьё в его сторону.
— Сидеть, падла, — натужно выдохнул запыхавшийся Антон, — Патроны кидай сюда, быстро!
Проводник заскрипел зубами, но подчинился — снял с пояса патронташ и швырнул его в сторону несостоявшейся жертвы. Антон ловко, не сводя мушки с цели, подобрал трофей и взвёл курки.
— Так, мля, слушай сюда… Вы все слушайте! — заорал он, обведя беглым взглядом кладбище и столпившихся на нём старух, бездвижными фигурами застывших около домовин и вперивших в него невидимые в темноте глаза, — Я сейчас уйду отсюда, и любая сволочь, которая пойдёт за мной, тут же получит картечью в пузо! Любая, хоть дед, хоть бабка, хоть сраный зомби, ясно вам?!
— Ясно, ясно, что ж тут неясного, — послышался в стороне негромкий хриплый голос, — Только про зомбей ты это зря завернул, нет у нас такой пакости, тут тебе не Африка.
В круге света показался Матвей, ковылявший по-старчески медленно и тяжело, но эта медлительность явно была показной, наигранной, причём не очень-то старательно — Антон всем телом чувствовал исходящую от внешне расслабленного деда смертельную опасность, словно от зверя, изготовившегося к броску. Руки того были пусты, у него не было даже ножа, но при этом он совершенно не боялся направленного в его сторону ружья и двигался прямо навстречу чернеющему напротив его груди дулу, словно был совершенно уверен в собственной неуязвимости. Во взгляде его читался нескрываемый волчий голод.
— Стой, кому говорю! Стрелять буду! — снова выкрикнул мужчина. Он не особенно рассчитывал на результат угрозы и уже готовился нажать на спусковой крючок, но старик действительно остановился в нескольких метрах от Антона. Он слегка наклонил голову, с любопытством рассматривая стоявшего напротив, словно видел его впервые, немного сгорбился, опустил плечи, став в такой позе похожим на обезьяну, а потом вдруг оскалил зубы и стремительно прыгнул вперёд.
Ни один человек, даже самый тренированный легкоатлет, не мог бы с места, без разбега преодолеть по воздуху такое расстояние, но Матвей смог. Вернее, почти смог — Антон выстрелил совершенно случайно, даже не успев ещё ни принять решение, ни послать телу нужный импульс, просто вздрогнул от неожиданности и палец дёрнулся сам по себе. И столь же случайно он попал в цель — заряд картечи зацепил атакующего в прыжке, сбив с траектории и заставив грохнуться на землю. Другой на его месте, скорее всего, уже не встал бы после такого попадания, но дед, похоже, отделался лишь лёгкой контузией и через секунду уже вставал на ноги с глумливым кашляющим смехом:
— Убить меня вздумал, дурачина? Так ты опоздал, я ужо лет двадцать как помер! А сейчас и твой черёд будет.
Антон не стал ждать, пока неведомая тварь в человеческом обличии исполнит свою угрозу, и выстрелил снова. Он уже понял, что прикончить такого врага так просто не получится, и выбрал другую тактику, прицелившись тому в колено. Это действительно возымело больше эффекта — нога Матвея подломилась, он упал на четвереньки, тут же попытался было вскочить, но не смог и лишь бессильно завалился на бок.
— Вот сука, теперь неделю хромать из-за тебя! — в ярости зарычал старик и стукнул кулаком по стенке ближайшей домовины, — Эй! Поднимайтесь давайте, а то сбежит сейчас, без мяса останетесь!
Охотник подумал было, что тот обращается к маячившим в темноте старухам и Степанычу, по-прежнему сидевшему на земле и тёршему ладонью рассечённую бровь, и отступил на несколько шагов, лихорадочно пытаясь перезарядить двустволку. Конечно, дряхлые бабки вряд ли представляют серьёзную угрозу, но их много, и если навалятся всей толпой… Что с них взять, они же сумасшедшие, да ещё и наркотой какой-то упились — лучше поостеречься.
Встав так, чтобы между ним и предполагаемыми противниками оказались сразу две могилы, способные послужить препятствием, если кто-то бросится на него прямо сейчас, и ещё одна предохраняла от нападения со спины, Антон наконец сумел трясущимися пальцами всунуть патроны в патронник. За это время никто не сдвинулся с места, не проронил ни звука и не попытался броситься, даже напротив — все деревенские замерли, не шевелясь, словно затаились и чего-то ждали. Как тогда, на похоронной церемонии в избе Аксиньи, перед тем, как она…
Домовина, за которой укрывался Антон, вдруг содрогнулась всей конструкцией от мощного глухого удара изнутри. Ветхие доски треснули, раскололись, куски гнилого дерева разлетелись в стороны и сквозь дыру в поросшей серым лишайником крыше просунулась тощая костлявая рука с длинными ногтями. Паучьи пальцы заскребли по древесине, разламывая её и расширяя отверстие, через миг к руке присоединилась вторая, следом за ней показалась обтянутая пергаментной кожей безволосая голова и из могилы медленно поднялся древний иссохший мертвец. Облачённый в полуистлевшие обноски, бывшие когда-то погребальным саваном, перепачканный землёй и облепленный прелой хвоей, он широко разинул рот, издав тонкий свистящий сип, хрустнул плечами, подслеповато огляделся по сторонам и принялся выбираться из обломков своего разрушенного пристанища.
Охотник в ужасе отшатнулся назад, однако и за спиной тоже раздался треск и грохот ломающихся досок, а потом откуда-то слева, и справа, и вскоре доносился уже со всех сторон. Савынкан оживал, покойники вставали повсюду, разбивая свои домовины и вырываясь на свободу, хрипели ссохшимися лёгкими, гортанно завывали, клацали челюстями и целеустремлённо двигались к Антону. Одни из них были не в состоянии подняться на ноги и только ползли, вырывая скрюченными пальцами комья сырой почвы, другие ковыляли, согнувшись в три погибели, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, а некоторые оказывались вполне резвыми и не уступали в скорости живому человеку. Где-то в лесу гулко ударил бубен, ещё раз и ещё, над головой словно в ответ ему грянул гром и по земле хлестнули тяжёлые капли дождя, усиливающегося с каждой секундой и заливающего факелы, постепенно погружая кладбище в кромешную тьму. В последних отблесках света можно было разглядеть, как мертвецы подставляют потокам воды свои перекошенные посмертными масками лица, и их скелетоподобные мумифицированные тела с каждой попадающей на них каплей словно обрастают плотью, напитываясь жидкостью подобно губкам.
Не целясь, Антон выпалил в темноту сразу из обоих стволов, перехватил ружьё на манер дубины и бросился бежать, исступлённо размахивая бесполезным оружием над головой, но было уже поздно — на его ляжках повисли сразу две твари, успевшие подползти вплотную. Оказавшись неожиданно сильными для полуистлевших ходячих мощей, они тут же повалили охотника на раскисшую землю, вцепились жёсткими суставчатыми пальцами в одежду, сковывая движения и не давая подняться, а вслед за этими двумя подоспели и новые, кучей наваливаясь сверху, ледяной хваткой стискивая запястья и лодыжки, кусаясь, царапаясь и раздирая кожу. Одним из нападавших оказался уже знакомый старик с заимки, восставший из мёртвых и теперь скрипевший зубами в полуметре от лица Антона — его оскаленную морду удалось отчётливо разглядеть в ослепительной вспышке близко ударившей молнии, расколовшей чёрное небо напополам. Разорвав острыми ногтями куртку упавшего, мертвец, словно гротескная пародия на одержимого страстью любовника, одним движением приник к нему вплотную, обнажил клыки, с остервенением впился в плечо жертвы — и вдруг резко отпрянул.
— Х-с-с-с, хо́лам нёвыль, — разочарованно прошипел он и сплюнул, — Тьфу на тебя.
Остальные выходцы из могил тоже отступили, один за другим выпуская несостоявшуюся добычу из своих смертельных объятий и оставляя её в покое. Ливень стал слабее, раскаты грома удалялись, где-то неподалёку вспыхнули в чьих-то руках несколько электрических фонариков, зажжённых вместо погасших факелов, и в их мечущемся туда-сюда свете Антон разглядел, с трудом приподнявшись на локтях, как чуть было не разорвавшие его на части покойники теперь медленно разбредались и расползались по кладбищу, потеряв к его плоти всякий интерес.
— Вот, значит, как, — хмыкнул где-то рядом дед Матвей, судя по звукам, всё же поднимающийся на ноги, несмотря на ранение, — И когда только успел, шлы́нда. Ну да и пёс с ним, сегодня козой обойдёмся, а к сороковинам ещё кого отыщем.
— Отыщем, ага, — проворчал неподалёку голос Степаныча, — Опять мне всю работу делать, хоть бы раз помог, пень старый.
— Да помогу, не боись, в этот раз вместе пойдём, а то поди снова всё мясо проворонишь, особливо если выпимши будешь, — хохотнул Матвей, и опираясь на какую-то сучковатую палку, тяжело проковылял мимо Антона, кинув на него пристальный оценивающий взгляд, однако не проронив при этом больше ни слова.
К лежащему подошёл грязный как чёрт Степаныч, прижимающий опустевшую флягу к заплывшему от удара глазу.
— Ружжо моё отдай, — буркнул он, подбирая с земли выроненные охотником в суматохе двустволку и патронташ, — Твоё, уж извиняй, у меня в избе пока побудет, оно тебе теперь без надобности, тебе ужо бояться нечего. А теперича давай, канай отсюда, пока отпускают. Нечего тебе тут сегодня. А там, глядишь, может, и свидимся когда ещё, от нас насовсем-то не уходят, да…
— Ага, я пойду, а ты мне картечью в спину? — недоверчиво пробормотал постепенно приходящий в себя Антон, осоловело вращая глазами и пытаясь встать.
— Вот же ж дурень, — невесело усмехнулся Степаныч, — Ей-богу, дурень.
Проводник закинул ружьё за плечо, отвернулся и направился в глубь савынкана, в центральную его часть, где уже снова горели факелы и начиналась какая-то непонятная суета. Туда же понемногу стекались и мертвецы, поначалу бездумно топтавшиеся на месте или шарахавшиеся то туда, то сюда, но сейчас опять обнаружившие для себя какую-то неведомую цель. Вскоре Антон остался в полном одиночестве, и компанию ему теперь составлял лишь постепенно стихающий дождь да раскуроченные пустые могилы.
Мужчина не стал дожидаться, пока им снова заинтересуется какая-нибудь нечисть, равно как не стал и забивать себе голову мыслями о том, что здесь только что произошло. Он поднялся, удивившись про себя, что тело после такой трёпки остаётся способным без особых затруднений двигаться, в нём даже почти ничего не болит и беспокоит разве что закоченевшая после недавнего падения шея, вынуждающая держать голову в неудобном положении, затем огляделся, убеждаясь, что его точно никто не преследует, поправил на плечах остатки разодранной в лоскуты куртки, и не оборачиваясь больше, побрёл в сторону леса. Савынкан проводил беглеца шелестом последних дождевых капель, замедляющейся дробью пробарабанивших по изломанным доскам домовин, заунывным горловым пением, доносившимся со стороны набирающего обороты погостного шабаша, да булькающим предсмертным криком злосчастной козы, призванной теперь заменить человека в качестве мяса.
***
Идти сквозь ночную тайгу было легче, чем ожидал путник — темнота оказалась не столь густой, как выглядела поначалу, глаза вскоре привыкли и начали различать стволы деревьев, позволяя хотя бы не врезаться в них лбом, а через некоторое время и весь окружающий монохромный пейзаж в деталях проступил перед взором, словно изображение на постепенно прогревающемся экране старого чёрно-белого телевизора. Усталость тоже особенно не мешала, она просто существовала где-то в фоновом режиме и не отвлекала на себя внимание, хотя вроде бы после всех пережитых событий он должен был теперь буквально валиться с ног. В голове не было ни страха, ни адреналина после стычки с потусторонними тварями, ни тревоги о своей дальнейшей судьбе и о том, как выбираться из этой глуши, только могильное спокойствие и безразличие ко всему. Антон всё шёл и шёл, как заведённый, и в таком состоянии, казалось, был готов дойти хоть на край света без остановок.
Лес между тем отнюдь не безмолвствовал — он словно жил какой-то чужой, противоестественной жизнью, обычно невидимой для людских глаз, но теперь шаг за шагом всё ярче открывающейся невольному свидетелю. В зарослях снова кто-то бродил, хрустел сучьями, на деревьях с ветки на ветку перескакивали чёрные бесформенные тени, из белёсых клубов тумана, напоминающих размытые призрачные силуэты гигантских лосей и мамонтов, доносились чьи-то неразборчивые крики, уханье и смех, а косматые замшелые ели раскачивались безо всякого ветра и на периферии зрения будто бы даже сами собой переходили с места на место, с треском вырывая из земли свои узловатые корни, напоминающие щупальца неведомых морских чудовищ. Антону, впрочем, было плевать. Когда откуда-то сверху свесилась тонкая, как плеть, трёхметровая шерстистая лапа и попыталась дёрнуть за волосы, он лишь раздражённо отмахнулся:
— Да твою мать! Задрали уже!
— Задрали-задрали! Мать! Мать задрали! — раздался совсем рядом знакомый до боли голос. Из тени вышел Лёха, улыбаясь растянутым едва не до самого затылка ртом и приветственно размахивая левой ладонью, расположившейся с противоположной стороны тела на правой руке. Его вывернутая наизнанку одежда была вся перепачкана кровью и облеплена болотной тиной, шея обглодана так, что от неё оставались чуть ли не одни позвонки со свисающими с костей ошмётками плоти, на месте носа зияла чёрная дыра, а из глаз прорастали молодые побеги хвоща. Трижды подпрыгнув на одной ноге, он мелкими семенящими шагами забежал вперёд и встал на пути у Антона, широко раскинув руки, словно намереваясь обнять приятеля.
— Пошёл на хер, — не останавливаясь, бросил охотник, и добавив ещё несколько откровенно непечатных ругательств, с силой оттолкнул в сторону внезапное препятствие. Оказавшийся неожиданно лёгким куль отлетел сразу на несколько метров, обиженно хрюкнул, завертелся на месте волчком и растворился в воздухе.
Дальнейший путь проходил без особых приключений. Остановился Антон лишь тогда, когда над тайгой забрезжил рассвет, да и то не столько от утомления, сколько от внезапного чувства голода, болезненным спазмом скрутившего живот, что, впрочем, было неудивительно — он ничего не ел уже почти сутки. Пить, как ни странно, не хотелось, а вот мысли о еде заполняли собой буквально всё пространство черепной коробки, причём вспоминались почему-то не пельмени и салат оливье, и даже не какие-нибудь там шашлыки, а исключительно полусырые кровоточащие говяжьи стейки минимальной прожарки. Вот только без ружья добыть что-либо всё равно не представлялось возможным, поэтому пришлось ограничиться кедровыми орехами, вылущенными из валявшихся тут и там шишек, как раз успевших созреть к осени. Насыщения они не приносили, лишь дразнили желудок, да и сам процесс их извлечения из твёрдой скорлупы был нелёгким, так что вскоре путник, вымотавшись от этого муторного занятия больше, чем от ходьбы, махнул на всё рукой, тяжело плюхнулся прямо на землю, устало привалился спиной к шершавому древесному стволу и в полузабытьи прикрыл глаза, погружаясь в бездонное царство неспокойных призрачных грёз.
Он не смог бы сказать, сколько прошло времени, но видимо, довольно много, судя по тому, что вокруг окончательно развиднелось и сквозь облака даже начали проглядывать робкие солнечные лучи, первые с того дня, когда одинокая лодка с троицей охотников на борту отчалила от пристани захолустного уральского посёлка — казалось, это было в какой-то другой жизни. В сознание Антона вернул внезапно ворвавшийся в дрёму звук хлопающих крыльев и показавшееся странно чужеродным посреди леса фыркающее, почти куриное кудахтанье. С трудом разлепив глаза, он увидел буквально в метре от себя крупного чёрного тетерева, который, видимо, принял неподвижного человека за пенёк или корягу, и теперь беззаботно клевал с земли обронённые им орехи, нисколько не беспокоясь о возможной опасности.
Голод вдруг вернулся с утроенной силой, ноющей болью разорвав всё нутро и до предела обостряя чувства. Пища была так близко — тёплая, жирная, под завязку наполненная струящейся по жилам алой кровью и манящая к себе. Живая. Антон жадно облизнул пересохшие губы, провёл кончиком языка по острой кромке передних зубов, весь подобрался и стремительно, словно распрямившаяся пружина, бросился вперёд.
Чуткая птица, славящаяся своей осторожностью, на сей раз не успела даже повернуть голову — пальцы охотника сомкнулись на тонкой шее раньше, чем волна предчувствия внезапной угрозы прокатилась по нервной системе жертвы. Не обращая внимания на суматошное биение ещё почти минуту содрогавшейся в конвульсиях тушки, двуногий хищник сходу вгрызся в податливую плоть и принялся одержимо отрывать и глотать крупные куски кровавого мяса вместе с перьями, даже не вспомнив о том, что добычу можно цивилизованно ощипать, выпотрошить и приготовить на костре.
Покончив с варварским обедом, Антон удовлетворённо откинулся на спину и во весь рост растянулся на земле, уставившись в посветлевшее небо. Вместе с чувством сытости постепенно возвращалась и способность более-менее здраво мыслить, и в этот момент он впервые задумался о том, почему совсем не чувствует холода, лёжа на сырой, подёрнутой инеем осенней траве. Ведь на дворе не июль месяц, температура воздуха наверняка всего на несколько градусов выше нуля, а он всю ночь и утро провёл в промозглом лесу без всяких источников тепла — так и пневмонию подхватить недолго. Может быть, прежде, в состоянии шока это было просто незаметно, а теперь конечности уже настолько задубели, что потеряли чувствительность? Однако тогда он вряд ли был бы способен на молниеносный прыжок за дичью, который недавно совершил. Странно… Но в любом случае лежать сейчас нельзя, нужно подвигаться, разогреть мышцы, расшевелить сердце, чтобы быстрее качало кровь, чтобы пульс прямо зашкаливал, как после напряжённой спортивной тренировки, а дыхание стало глубоким и частым. Это важно, это поможет не замёрзнуть — хоть пока и кажется, что и без того тепло, но это обязательно надо сделать. Только что же его тогда смущает в таком простом плане?
— Пульс… — вслух пробормотал Антон, — Дыхание… Вот оно что…
Резко вскочив на ноги, мужчина ухватился за своё запястье и крепко сдавил его на несколько показавшихся вечностью секунд, потом проделал то же самое с другой рукой, а потом судорожно прижал пальцы к ярёмной вене, пытаясь почувствовать хоть какое-то движение. Не обнаружив ничего, он принялся напряжённо ощупывать всё тело, прыгать на месте, дёргать себя за уши, хлестать по щекам, прижимать ко рту сложенные вместе ладони и дуть в них, а в конце концов подобрал с земли острый угловатый камень и с силой рубанул себя по предплечью, тупо вытаращившись на глубоко рассечённую кожу, из которой не вытекло ни капли крови. Простояв так ещё минуту, он тяжело опустился обратно на землю, вцепился скрюченными пальцами в лицо, задрал голову настолько, насколько позволяла негнущаяся шея, и люто, бешено взвыл, захлёбываясь собственным оглушительным криком, всполошившим стайку упитанных красногрудых снегирей, что увлечённо клевали ягоды в зарослях рябины неподалёку.
Теперь всё встало на свои места. Антон вспомнил своё неуклюжее падение на лесной тропе, странный хруст позвоночника и запрокинувшуюся на бок голову. Он понял, из-за чего у него появился противоестественный аппетит к сырому мясу, откуда взялась способность видеть в темноте, куда пропало ощущение холода и почему его не тронули мертвецы на савынкане. Ответ на эти вопросы казался безумным, невозможным в реальном мире, но за прошедшие дни он повидал уже достаточно невозможных вещей, чтобы позволить себе наконец перестать отрицать очевидное. Те существа, те… мёртвые люди — они питались живой плотью и кровью. Именно живой. А раз так, то зачем им тот, чьё сердце не бьётся, в ком больше нет дыхания, кто теперь ничем не отличается от них самих? Да, он по-прежнему может ходить, говорить, думать, но и они тоже могут, хоть и не живы. Всё просто, предельно просто, ничего особенного с ним не случилось, подумаешь, с кем не бывает.
Он просто был мёртв — только и всего.
28.10.2023