Фантомная боль — глава 3
Я начинаю бояться своей соседки. Она будто ждёт, когда я захочу налить опасной воды из-под крана, чтобы неожиданно появиться на кухне.
Вздрагиваю, роняю бутылку, ржавая вода разливается по раковине. А Лида всё смотрит на меня. На мокрые пальцы. На ржавые пятна на футболке, которые не отстирываются.
– Ты уверен? – спрашивает она. – Это вроде нельзя пить.
И я ничего не могу ответить, кроме:
– Уверен. Она очень полезная, – и сразу сбежать.
Родион сидит на моём столе и листает иллюстрированный русско-испанский словарь. Чёрные татуировки на костяшках сливаются с чёрной обложкой. Женщина на предплечье движется, когда он дёргает рукой.
Я ставлю рядом бутылку с водой. Ржавчина начинает оседать. Нужно подождать минут двадцать – говорила мне Майя, и только потом пить. А ещё нужно, чтобы рядом с тобой кто-то был, чтобы контролировать тебя. Поэтому Родиону приходится терпеть моё общество и скучный словарь. Его губы плотно сжаты, иначе они ввалятся в провал беззубого рта.
Не хочу лезть к нему, но любопытство берёт своё.
– А что чувствуешь ты, когда пьёшь воду?
Он захлопывает словарь и мрачно смотрит на меня.
– Мои зубы свалены на дно какой-то банки. Я не могу пошевелить ими, не могу сделать ничего. Просто чувствую.
Shit. То есть, mierda.
– Прости…
– Заткнись и пей уже.
Не прошло и пяти минут – смесь ржавчины всё ещё в воде. Но я пью. Три глотка, шесть, половина бутылки разом.
Успеваю закрыть её и поставить около кровати, прежде чем в глазах темнеет. Когда разум проясняется, я снова вижу ту комнату. Металлические полки, высокий потолок. Где-то в углу шумит кондиционер. Правая рука расслаблена, пальцы едва касаются дна…
– Давай!
Кто-то хватает меня за левую, сжимает пальцы, тянет наверх.
– Вырвись уже наружу!
Я пытаюсь. Пальцы скребут по стеклу, а я смотрю. Смотрю тем седьмым чувством, что объединяет моё тело, что тянет меня к руке.
Я вижу хранилище с металлическими полками, лестницу, железную дверь и кодовый замок. Пролетаю через несколько сантиметров металла и вижу коридор, выкрашенный до половины зелёным. Взлетаю под потолок, дёргаюсь от яркого света из окна...
И – открываю глаза.
Родион склонился надо мной. Через приоткрытый рот видны голые дёсны.
– Ну?!
– Я видел коридор.
Он выдыхает ругательство и резко встаёт.
– Это ничто! Я тоже видел коридор, а Майя даже шла по нему. Ничего нового ты не сказал, абсолютно.
И прежде чем я всё же успеваю сказать что-то ещё, он хлопает дверью.
Я чувствую, как сжимаются пальцы правой руки. Знаю, она со мной, пусть и далеко. Ощущаю себя целым. Может, ради этого ощущения, я и согласился пить воду.
Майя закрывает дверь магазина изнутри и выбирает себе книгу на ночь. Её стеклянный глаз лежит у кассы и, поблёскивая, изучает меня.
Я долго смотрю в ответ.
– Где Серафим?
– Скоро придёт. Что ты сегодня увидел?
– Коридор, – щёлкаю пальцами правой, вспоминая подробности. – Он до половины покрашен в зелёный, знаешь, как в больницах.
– Да, верно, – она манит меня наверх, локтем прижимая к себе первый том «Дон Кихота». – Я тоже там была.
– Родион мне говорил.
– И всё?
– М?
– Больше он ничего не сказал? – она звенит ключами, открывая комнату с коробками. Забытый глаз блестит у кассы.
– Эм, – слишком долгая пауза. Одноглазая смеётся.
– Не слушай его. Ты молодец, уже за месяц выбрался в коридор. Знаешь, я пью воду полгода, но всё ещё там.
– Но я… – мне нечего сказать.
– Старайся дальше. Мы с Сером в тебя верим.
Огненный ангел лично верит в меня. Нет, это не так важно. Я не должен быть таким воодушевлённым, не должен пытаться что-то доказать...
Точно не должен, вернувшись домой, запираться и пить воду в одиночестве.
Опустошив две трети бутылки, я падаю на кровать. Комната размывается, правая рука направляет меня к свету. Но это не тот свет, что я видел в прошлый раз. Он белый, абсолютно стерильный и больно режет глаза.
В нос бьёт неприятный запах спирта. Пытаюсь пошевелиться, но конечности что-то держит.
Ремни, понимаю я.
Надо мной склоняются люди в медицинских масках. В руках, обтянутых резиновыми перчатками, блестят острые инструменты. Это они связали меня. Врачи. И сейчас они сделают кое-что похуже.
Слишком больно глазам. Приходится зажмуриться и слушать, но звуки смазаны. Неразборчивые слова, звон металла и плеск воды. Я жду ужасной боли, но её нет, и снова нет, и я наконец решаю приоткрыть один глаз.
И вижу свою правую руку на металлическом подносе.
Остальное тело онемело, я чувствую лишь её. А они уносят её от меня. Дёргаюсь, пытаясь вырваться, но вместо этого от тела отрывается сознание. Я лечу за своей рукой, парю над операционным столом, над врачом в белой маске. Он идёт быстро, сжимая поднос.
Зрение мутится. Я вижу дверь, ту самую железную дверь. За ней – ступени, тёмная комната. Напротив – окно. Каждое движение отдаётся только в сознании, и я лечу вперёд. Я должен узнать, где они держат мою руку, должен найти её, вернуть.
Моё сознание разбивает стекло. Снаружи темно и холодно. Я вижу водонапорную башню и тёмные окна домов. Это последнее, что я замечаю, перед тем как проснуться.
Пустая бутылка перекатывается по полу. Я поднимаюсь на ноги и с трудом подавляю приступ тошноты. В окне светятся звёзды. Рука болит, и пить, страшно хочется пить… По инерции тянусь к ручке двери правой ладонью, и только потом понимаю, что она всё ещё там. В этой больнице или лаборатории.
На кухне Лида с бутылкой воды. Она вскидывает брови и говорит.
– А я хотела взломать дверь или вызвать полицию.
– Что? – выдыхаю через пересохшее горло. На большее сознание не способно.
– Я думала, ты умер. Ты проспал больше суток.
Я…
Нет.
Она закрывает бутылку и быстро уходит. Я снова остаюсь один.
Значит, я потратил целые сутки на сон про докторов и водонапорную башню.
Надеюсь, оно того стоило.
– В городе десятки водонапорных башен, – говорит Серафим.
Мы снова собрались в баре. Передо мной на столе ничего нет – Серафим узнав про целые сутки сна, запретил мне пить воду. Он, кажется, нервничает. Остальные в напряжении. Родион пытается кусать губы, одноглазая вертит в пальцах стакан.
– Я не знаю, существует ли карта, на которой они все отмечены. Придётся искать, наверное, слишком долго, но…
– Но это зацепка, – перебивает его одноглазая. – Лучшая. Такой у нас ещё не было.
Я начинаю улыбаться. Серафим смотрит на меня.
– Да, молодец. Правда, ты мог умереть или сойти с ума. Передоз – страшная штука.
– Всё нормально, – отвечаю я.
– Просто будь осторожнее. Майя не рассказывала тебе, что случилось, когда на выпила слишком много?
Все за столом опускают глаза, и только Серафим всё смотрит на меня. Отрицательно мотаю головой.
– Тогда расскажу я. Слушай, это очень…
Но я не успеваю узнать эту загадочную историю.
Дверь бара отлетает внутрь и бьётся о косяк.
На пороге стоит человек в чёрном. В одной руке у него стальной щит, в другой дубинка, лицо закрыто шлемом. В забрале отражаемся, как в зеркале, все мы. Наши широко открытые глаза, чёрный провал рта Родиона, пальцы Вадима, судорожно сжимающие стакан.
И только Серафим смотрит спокойно, слегка прищурившись. Я успеваю заметить это и… Это последнее, что я успеваю.
Потому что Серафим опрокидывает стол.
Столешница больно врезается мне в бедро. Вадим сгибается пополам – кажется, его ударило по животу. Звенит стекло, шума больше, чем от полиции, ворвавшейся в бар. Но Серафима, кажется, ничего не беспокоит. Он выходит вперёд и уверенно, как всегда, кричит:
– Вы не имеете права!
Я пячусь к стене, больно бьюсь о неё лопатками. Правая рука где-то далеко сжата в кулак. А люди в чёрной форме с зеркальными лицами заполняют бар. У них дубинки, и даже пистолеты. Не могу оторвать от них глаз, не могу даже сказать и слова. Но все вокруг справляются и без меня.
Серафима, кричащего что-то злое в лицо полиции, хватают за руки и уводят, Майя бежит за ним. Родион тоже прижимается спиной к стене и злобно шипит сквозь сжатые губы. Меня хватают за руку, обыскивают, вытаскивают на улицу. Я не понимаю, что происходит. Я боюсь, что меня схватят, посадят в машину и увезут в тёмный подвал. А там будут бить дубинкой по рёбрам, кричать, обливать холодной водой.
Шорты, кстати, мокрые от пролитой Серафимом воды. Под ногами звенят осколки.
Но полицейские выталкивают нас на улицу и приказывают отойти подальше. Вокруг бара уже натягивают ограждение из жёлтой ленты. Вадим держится за грудь, тяжело дыша. Родион сплёвывает на асфальт и громко ругается.
– Ты в порядке? – наконец могу сказать хоть что-то.
Вадим правда выглядит плохо. Его кожа даже не бледная – она серая. Но он поднимает руку и говорит:
– Пройдёт.
– Что с тобой?
– Мне… – он делает резкий, глубокий вдох. – У меня забрали одно лёгкое.
– Оу…
– И теперь, когда я я нервничаю, не хватает воздуха.
– Пошли уже… – снова шипит Родион.
В баре возится полиция. Машина с мигалкой увозит Серафима и Майю в неизвестность.
Я бреду домой – в мокрых шортах, с синяками, и думаю: что если так всё и закончится.
Что если я не смогу найти свою руку?