Данакт

Часть 1

Стояла осень. Полдень рвался в город
Сквозь тени и сквозь кроны тополей.
Дождями пахло, пахло свежей сдобой
Из всех ближайших к дому бакалей.

Ещё с утра машины не стихали,
И люди, не проснувшись до конца,
На провод телеграфный намотали
Свои усталые от скуки голоса.

Не спал и я. Проснувшись со свистками
Заводов на другом краю М-вы,
Я был всё время чем-то очень занят:
Я выгладил рубашку и штаны,

И тщательно обжарил в сковородке
Кофейных зёрен горсть — а, может быть, и две —
Потом прочёл я в утренней газете
О том, как храбры люди на войне.

Затем достал из пачки сигарету
И медленно, со смаком закурил.
Вдруг слышу грохот я из кабинета –
«И мне сегодня кто-то позвонил».

– Гусинский говорит, ты как, браток, свободен?
– Свободен, - говорю, - какой же разговор?
Заехать? Буду. Скоро ли? Посмотрим.
Тогда до встречи. Так же. Por Favor.

Я затушил окурок в одночасье,
Надел пальто, перчатки, чистый шарф.
Плеснул одеколон на шею и запястья
И вышел, точно в Ночь выходит граф… –
Доехал на трамвае по льготе
И, спрыгнув с трапа, двинулся в «Закат».

«Закат» – то крупная в столице винокурня,
Отстроенная двести лет назад
При бывших господах. Так это всё к чему я?
Гусинский тот – глава мануфактуры, –
Не позабыв мещанской конъюнктуры, –
Стал крупный в этой области магнат.

Опасный человек. Как снайпер – осторожен,
Как зверь – жесток. Как танк – неуязвим
Для пуль. Как камертон – встревожен,
Как памятник он – непоколебим.

Поблёскивал кирпич, на солнце огрызаясь,
И бликами швырялись витражи.
Здесь трубы словно в небо упирались –
На них смотрели пристально бомжи.

Чуть дым пойдет – две новости несутся –
Одна другой быстрей – кому же проиграть:
Сегодня страшный день – сжигают только мусор; –
Уже прогнали – можно ликовать.

Об этом всем давно уже известно –
Бомжи повергли в хаос пол-М-вы,
И после продолжительных протестов
Их вывезли сюда – на Тихие пруды.

Бутылки миновав, открыл я дверь в «Закат» –
Пронёсся по цехам и лестничным пролётам,
Взглянув в стеклянные холодные глаза
Всем упаковщицам и спиртоконтролёрам.

Дошёл до офиса в конце мануфактуры
И дверь открыл — ни разу не стучал.
– Присаживайся, дело непростое.
Сбежал Данакт – мой личный канцеляр.

Я позвонил тебе не только лишь по дружбе,
Я знаю, что – ты профессионал,
И знаю то, на что Данакт способен.
Я заплачу, чтоб рот его молчал.

Ты опытный ловец, не первый год знакомы,
Тебе я доверяю, ты пойми,
Что он забрал с собой – опаснейшее слово,
И не одна, ни две;
Ни три тугих петли.

Он выкрал книги, чеки, гору личных писем,
Ну хоть, скотина, деньги пощадил…
Не кончишь в срок – то рядышком повиснем,
И станет ОН над всеми господин.

Когда возьмёшь его, ты книг не открывай
И писем не читай, такой вот мой заказ, –
Гусинский выдохнул и пот протёр со лба,
Налил сто грамм и осушил за раз.

– Живёт недалеко – на Театральной,
Начни оттуда: там его семья,
Ещё – соседи, может, сослуживцы,
Быть может, его лучшие друзья.

Держать не буду, прочь ступай скорее,
Минута промедления – расстрел. –
Вытаптывал магнат круги по кабинету,
Пока на кресло тесное не сел.

Я удалился, слушая попутно,
Как тот бранил нелёгкую судьбу,
Кидал печати, рвал макулатуру,
Кричал и пил, и грохал по столу.

Часть 2

Уже был вечер, пасмурный, холодный.
Стоял у входа, в мысли погружен;
Окинул быстрым взглядом винокурню
И двинул в Александровский район –

На Театральную – (за Тихими прудами,
Где маргиналы, драки, кабаки) –
Театров не видавшую годами,
Не ощущавшую годами тишины.

То место явно не для променадов,
Не для изысканных обеданий в кафе –
Где бьют не кулаком; и пьют не из бокалов;
И говорят на чуждом языке.

Где ходят все в ободранных лохмотьях,
Забыв о гигиене, чистоте;
Их кроме пойла мало что заботит,
Таких, как я, не встреть там нигде.

С трамвая прямиком, петлял по тротуарам.
Минуя горожан полуживых,
До полицейской через час добрался я управы
И полицмейстера тихонько попросил:

– Есть человек — Данакт. Поймите меня верно, —
Мой старый друг. Заехать попросил.
На всех парах сюда к нему примчался,
И понял – адреса не сообщил.

Я человек-то сам здесь, в общем, новый,
Приехал из далеких экзотических краев, –
Достал купюры, в длани сжал закона:
– Не выручишь — совсем он пропадёт.

И после крепкого пожатия руками,
Внезапно обнаружив свой оклад
На год вперёд (наличными деньгами!),
Блюстец закона сделался так рад,
Что слова не сказал, лишь дрыгал всё плечами
И что-то тараторил невпопад.

Я улыбнулся нехотя, мундир ему оправил
Тихонько подмигнул, и скрытно говорю:
– Поможешь, друг? Не протокола ради.
– Сию минуту-с. Мигом посмотрю.

Курил и слушал я, как этот полицмейстер
Кричал на подчиненных и грозил
Уволить всех: – В лепешку хоть разбейся,
Но на него мне данные сыщи.

Осматривал портреты в кабинете,
Смотрел в окно, на тех бродяг извне,
И вспоминал об утренней газете –
О том, как храбры люди на войне.

Тут входит он, гордясь своей работой:
– Как обещал – всего-то семь минут!
Я адрес взял, не проронив ни слова:
– Пожалуйте ещё! Всегда мы будем тут!

Я шел по адресу всего минут пятнадцать,
Но пробыл тут как будто целый век:
Не может одна улица упрятать
В себе огромное количество калек.

И стало горько, жалко. Просто страшно,
Пусть был я сам не очень-то пуглив.
Мне захотелось выбраться отсюда,
Скорей забыть весь этот негатив.

Дошел. Поднялся до двери,
Стучал – закрыто, и в квартире тихо.
Собрался выломать, но вдруг звучат шаги:
«Ну, — думаю, — сейчас тут будет лихо».

Открылась дверь — старуха на пороге:
Седая, тощая, с горбатою спиной,
В руках клюка, трясущиеся ноги,
Глаза покрыты белой пеленой.

– Приветствую. Данакта я знакомец,
А Вы, должно быть, есть Данакта мать? –
Пришлось прикинуться, чтоб женщину не трогать
И чтоб у Бога труд не отнимать.

Та провела по мне морщинистой рукою
И позвала пройти, отказа я не дал.
Прошёл в квартиру, тут же сразу понял,
Зачем Данакт с отчётами бежал.

Полупустая тёмная каморка:
Две раскладушки, стулья, стол и печь.
В таком жилище жить-то будет страшно,
Ещё страшнее будет умереть.

«Забрал все книги, чеки и отчёты,
Решил Гусинского он к стеночке прижать,
Решил из зависти свести с Гусинским счёты», –
Подумал я и начал понимать –
Гусинский ведь боится и меня,
Пусть мы уже сто лет как были с ним друзья,
Он платит, чтоб на привязи держать.
Чтобы не предал я, во что бы то ни стало…

– Скажи мне, мать, куда сынок твой делся?
Куда пропал, бежал и долго ли мне ждать,
Пока он не объявится? Скажи мне,
Скажи же мне – Данакта где искать?

В ответ старуха лишь вздыхала,
Пытаясь слёз не проливать:
– Его уж в этой нет квартире:
За ним придут, чтоб убивать.

Спаси его, прошу по-матерински,
Не знаю что он сделал, но скажу –
Коль будет мёртв то даже после смерти
Убийцам на том свете отомщу.

Сейчас мой сын за сотни вёрст отсюда.
Никто не знает, где он, с кем и как,
Он говорил мне как-то про долину,
Не ведаю, но, может быть, он там.

Спаси его, тебя я заклинаю,
Тебя благословляю в добрый путь.
И помни ты лишь главное из правил –
Что сделаешь, того уж не вернуть.

И я ушел, со старой не прощавшись,
Сел на трамвай, поехал спать домой,
Чтоб отдохнуть от встречи с той несчастной
И думать утром с чистой головой.

Неужто канцеляр мануфактуры
Не мог купить себе приличное жилье?
Купить еды и вылечить старуху?
Не может быть такого. Бред. Враньё.

Добрался в дом я к четверти второго,
Стянул уставши шляпу и пальто.
Стаканчик кофе с ягодным ликёром,
Предусмотрительно я выпил перед сном.

Часть 3

Была война, кровавая, большая,
Примерно полстолетия назад.
Там был отец, он, с водкой пот мешая,
С отвагой бился за Конгломерат.

Летал за океан и штурмом брал столицы
Уже несуществующих держав,
И кончиком штыка со взглядом хищной птицы
Он всё раздваивал на пепел и на прах.

И шла война без малого два года:
Взрывали их и наши города,
И то была война не мировая,
А то была гражданская борьба.

– Борьба за Мир и битва за Свободу
Победный обрела для нас финал.
Мы за Конгломерат пролили много крови, –
Отец мне в детстве как-то рассказал.

– Борись, сынок, за подвиги отцовы
И не марай солдатскую ты честь.
Когда-нибудь ты станешь офицером,
Тогда не страшно будет умереть.

Как кончилась война за Мир и за Свободу,
Нам дали новое хорошее жилье
И прочие военные льготы,
Немного денег, пенсию… и всё.

Отец мой умирал, когда мне было десять.
В семнадцать лет остался я один.
Чтоб мать похоронить – супругу офицера, —
Я продал офицерский тот мундир.

Тогда судьба свела меня с Гусинским,
Он тоже офицерской был семьи:
Отец погиб на стенах Бастиона,
А мать совсем не виделась с детьми.

Лишь деньги присылала раз за разом
Чтобы скорей от чад своих отстать.
Погибли двое – Он один остался,
Вот так и стали вместе начинать.

Он мне платил за грязную работу,
Но о делах своих совсем не говорил.
Да и не спрашивал я, деньги, благо, были –
Так десять лет меня он и тащил.

Но вот однажды, год был двадцать пятый,
Он первый раз сказал «иди убей» – убил,
Ведь я себя считал потомком офицера –
И ни один приказ ещё не провалил.

Платил он много, говорил спасибо
За то, что убираю подлецов:
– Ты правильно всё делаешь, красиво.
Баран не забодает без рогов.

И каждый раз, когда звонил Гусинский,
Я приезжал, и он платил втройне,
Когда я убивал, я делал это с мыслью
О том, как храбры люди на войне.

Часть 1

Проснулся я чуть позже чем обычно,
Не умываясь, брызнул в рот воды,
Разжег плиту последней в пачке спичкой
И от конфорки сразу прикурил.

На небе хмуро, люди под зонтами
Спешили поскорей зайти под козырьки,
Машины всё скрипели тормозами,
Выдавливая гадкие гудки.

На улице уже не пахло сдобой,
Смешались запахи – я слышу только дождь.
И всё читаю в утренних газетах,
Как хорошо живётся и жилось:

Сегодня совершен рекорд надоев,
А завтра совершен большой прорыв –
Что нет на свете больше горя,
Несчастных, нищих и больных.

Я докурил, оделся я лениво
И вышел ветер пить, глотать густой туман,
Туда где крыши стукали слезливо,
Зовя на помощь редких горожан.

Я должен был искать Данакта,
Я вспомнил про долину и про мать,
Которая ждёт сына одиноко,
Я вспомнил дом, где страшно умирать.

Не понимал я, Боже правый,
Как самый приближённый человек
Способен жить настолько бедно –
Не лучше безработных и калек.

Ведь он почти как я по положенью,
Ему Гусинский доверял
Не только тайны предприятья –
А он предал и променял.

Он, может, деньги выменял на пойло,
Гусинского — на лишний миллион,
Чтоб всех держать в своей округе
Под кирзовым тяжелым сапогом?

Свой путь держал к Большим Архивам,
Чем дольше шёл, тем больше я курил;
Тем больше думал, как несправедливо
Злой рок людей на место усадил.

В Архивы горожане не ходили
Почти совсем. У них у всех дела.
Я заплатил, меня сопроводили
Любезнейше в большой читальный зал.

Сидела женщина за стойкой и курила,
И с хлюпом всасывала тёплый чёрный чай,
Я ей сказал, что есть одна долина,
Её найти мне надо: – Отвечай.

Ты дай скорее книги или карты,
Скажи мне срочно, как её сыскать.
Плачу любые деньги. Я богатый,
Богатым людям надо помогать.

Та женщина за стойкой поперхнулась,
Поправив медленно седеющую прядь:
– Не держим, – говорит, – ступайте прочь отсюда,
И нечего меня тут подкупать.

У нас хранятся только карты
Столичной области и ближних городов,
И в этом регионе как ни странно,
Нет ничего, кроме холмов.

А всё, что дальше – голая пустыня,
Где даже сорняки не прорастут,
Так что мне голову, прошу я, не морочьте,
А деньги Ваши Вас же не спасут.

За сим же встала из-за стойки
И удалилась в кабинет.
А я крутил в недоуменье
Меж пальцев пачку сигарет.

Присел за стол, прибавил света
И долго очень вспоминал,
Отца, Гусинского, рассказы
Про то, как первый воевал.

Про уничтоженную пустошь,
Про крики, кровь, руины, смерть.
Я вспомнил мать, которая хотела
Меня от этого сберечь.
Но не успела.

Я бормотал, не помня даже, где я,
И не заметил, как успел подсесть
Старик ко мне, шепнув мне очень тихо:
– Долина в самом деле есть.

Перепугавшись не на шутку,
Но успокоившись опять,
Достав из пачки сигарету,
Велел ему я продолжать.

– Кто рассказал тебе, душевно не был болен
И не солгал. Я знаю, где она.
В неё сокрыт проход, и тот, чей разум вздорен,
Туда не доберётся никогда.

Сперва ты доберись до Перевала,—
Тот город, что воздвиг Конгломерат –
Оттуда на восток. Там раньше жизнь играла,
Ну а сейчас долина та мертва.

Не ходят к ней по рекам пароходы,
И все составы к ней забыли путь.
Её убрали с карт, её забыли люди,
А тех, кто помнит, могут проклянуть.

Я вынул из кармана пачку денег
И собирался старцу заплатить,
Он отказался, горько улыбнувшись:
– Меня за деньги не учили жить.

Там был мой дом, войною стёрт со света,
Теперь я здесь, в теснящей дух М-ве,
А те места, война что не задела,
Погибли вскоре сами по себе.

Я встал, взглянув на старика,
Вздохнул и вышел из Архивов,
Идя на гул локомотивов
Добрался вскоре на вокзал.

Часть 2

Я в давке в зале ожиданья,
Чуть не оставив свою жизнь,
Среди приветствий и прощаний
Стоял, как вкопанный. Лились

То детский плач, то мат простых рабочих –
Намешано всё с дымом сигарет.
Я к кассам подошёл и встал первее прочих,
В один конец купив себе билет.

И выйдя на перрон из душного вокзала,
Смотрел, как мимо едет товарняк,
Смотрел, как люди у вагонов
Кувалдой по колёсам всё стучат.

Смотрел на то, как забивают гвозди
На шпалах, и на то как бригадир,
Ходил вальяжно возле тех рабочих,
И некоторых даже сильно бил.

Я видел как составы прибывали,
И как из них счастливая толпа
С остервенелым криком вырывалась:
«Ну вот и я, огромная М-ва!»

Смотрел, как люди падают с подножек,
Пытаясь без билета проскочить,
И как пришедшие на помощь офицеры
Старались их верёвками крутить.

Дождался поезда, зашел,
Сел около окна,
Открыл газету, стал читать:
«Война, война, война…»

Минула ночь, приехали под вечер –
Под вечер следующего дня.
Светил фонарь на станции холодной,
Торжественно приветствуя меня.

Была суматоха у края перрона:
Людей загоняли в товарный вагон,
Давали мешки и листы поролона –
В вагоне товарном холодный был пол.

Два полицейских курили поодаль,
Прикрывая фуражкой зевоту,
Я подошел и спросил: – А куда их?
Буркнули те: – На работу.

В соседний вагон загоняли свиней,
Закидав их соломой и сеном.
У депо мужики распивали портвейн,
Заедая морковкой и хреном.

И собак обезглавленных всюду тела
Между рельсов холодных лежали,
И они от того, что судьба им дала,
В своё время давно убежали.

Лёгкий снег. Для ночлега я выбрал трактир.
Там достаточно шумно и грязно,
Я сто грамм и чего-то поесть попросил,
И уселся подальше от пьяных.

Те же драки, что там – на задворках М-вы,
Всюду те же больные калеки.
Но услышал, о чем говорили они –
То, чего не забыл я вовеки.

Кто-то был на войне, свою кровь проливал
За Свободу, за Мир и за Правду –
Получив вместо Правды дырявый мундир,
Вместо Мира – сливную канаву.

Инженер здесь сидит, изливает вину,
Что не смог уберечь свою дочь:
Я узнал, что такое голодная смерть,
Наступившая в позднюю ночь.

Полицейский сказал: – Заложил револьвер,
Чтобы денег достать на еду.
Тут и врач за столом – побледневший совсем,
Говорит о гангренах ему;

Что ему не лечить – ведь лекарств вовсе нет,
Даже сам он был сильно простужен:
– Без войны ведь не нужен стране лазарет,
Вот и сам я ей больше не нужен.

Вот такой же сидит молодой канцеляр –
За похожим веду я охоту –
Был ограблен, избит, потерял правый глаз,
Ну а после лишился работы.

Залпом выпил стакан, и поднялся наверх,
Запер дверь. И опять много думал.
Кинул шляпу с пальто на кривой табурет
И уснул – мудренее ведь утро.

За ночь выпало снега полно –
По колено и даже по пояс,
Я спустился – в трактире почти никого,
Только ветер у форточек воет.

В углу сидел, с улыбкой в пол-лица,
В пальто дырявом – холодно, поди –
Беспалый человек с глазами мертвеца
И денег у сидящих там просил.

И я ему закинул в шляпу,
Спросив перед уходом про пальто,
Тот подмигнул, и мне шепнул на ухо,
Затем лишь посмеялся и ушёл.

Расплатился с хозяином я за ночлег,
Купил спичек и взял сигареты:
И пошёл на Восток сквозь искрящийся снег
За Данактом в долину по следу.

Путь тяжелый, далёкий меня ожидал,
Но я шёл, невзирая на холод,
Вскоре скрылся из виду совсем Перевал
За далёким уже горизонтом.

Часть 3

Отец рассказывал мне, как-то на войне
Они зашли с пехотой в город,
А в тех немногих, что сдавались в плен,
Стреляли до последнего патрона.

И перед теми, что сдавались в плен,
Выскакивали люди – прямо из подвалов,
Их не пугала смерть от пули и кинжала:
«Пусть ни один не будет убиен».

Их били и тащили всех к забору,
А пленных продолжали убивать.
Тех горожан отец назвал глупцами:
– За неизвестных глупо умирать.

Он мне, смеясь, показывал всё снимки
Разрушенных горящих деревень,
И с гордостью показывал трофеи
Добытые с убитых им людей.

Один такой трофей с собой ношу всё время, —
Свой револьвер, подаренный отцом, —
Он снял его с убитого сержанта,
Вонзив штык-нож ему в лицо.

Он говорил, что убивал солдата
Жестокой вражеской страны,
Но револьвер тот собран мастерами
Заводов оружейных близ М-вы.

Он вспоминал о том, как с сослуживцем
Шагали маршем по стране.
И рассказал на самом деле,
Как страшно людям на войне.

Часть 4

Шёл – день, второй, уже минует третий,
Усиливался ветер, снегопад.
Ну и послал меня Гусинский –
Помру здесь – будет только рад.

И вот под ночь, когда еда кончалась,
Добравшись до высокого холма,
Я понял вдруг, и замер в изумленье:
Она.

Шептала ночь и тихо напевала
На ухо мне. Долина – колыбель.
И там, как говорят, не ведая аврала,
Годами спят десятки деревень.

Долина необъятная вдруг стала –
Одной рукой обнявши перевал,
Другую протянула до Арала –
По ней монгол когда-то кочевал.

Скрипела вьюга, вéтвями качая,
А Солнце на другом конце земли
Палило в города горячими лучами,
На полюсах топило ледники.

Лицо иссохло всё от сильного мороза
И руки превратились в монолит.
Мне молвил тот беспалый: – От некроза
Спасает, безусловно, только спирт!

Бродягу не послушал, да и толку –
Не станет человек, отдавший свою жисть
За волю случая, за мелочь и за водку
Нам что-то про несчастье говорить.

Я дал ему тогда всего рублей пятнадцать:
- Купить еды? – Не вам за нас страдать, -
Покашляв на оставшиеся пальцы,
Достал пузырь и начал открывать.

(Управился зубами на два счета –
Свое умение он точно не пропил).
Метель скулит, минутам нету счёта.
Погиб бы здесь – никто б не схоронил.

Но вот чуть дальше вижу я деревню:
Ни одного дышáщего окна,
И трубы умирающие дремлют,
Забинтовавшись в свежие снега.

Прошёлся по дворам – везде лежат обломки,
Скелеты страшных ржавых тракторов,
Заборы вырваны, дома покрыты коркой
Кроваво-бурой грязи и жуков.

Мне страшно стало здесь,
Я ,будто бы в кошмаре,
На миг попал в желудок Рыбы-Царь
Воспетую легендами когда-то,
И с ними же забытую,
Как старь.

Здесь все напоминало лишь о смерти,
Точёный частокол и гвозди на столбах –
Как щит и булаву оставили их черти.
В кровопролитных сказочных боях.

Но то не сказ, а быль – мне старец тот поведал:
Что не было ни битвы, ни чертей.
А то, что было – в сотни раз страшнее —
Здесь схоронили заживо людей.

И ни одно холодное надгробье
Нам никогда не скажет ни о чем:
Вот дата первая – затем полвека боле,
Хоть плюй ты иль не плюй через плечо.

И сени, покосившись от тревоги,
Уже не смогут рассказать о том,
Как вешался хозяин над порогом,
И как с женой зарыли их «вальтом».

Зашел в избу – согреться от метели
И на мгновенье дух перевести:
Мне далеко еще до следующей постели
Свои суставы пó снегу нести.

Здесь очень тесно, пахнет керосином
Скрипит зловеще отсыревший пол;
А в центре стол на с чем-то два аршина,
На нем свеча, потухшая давно.

Я примостился в угол возле печки,
Просунул мерзнущие руки под пальто.
И перед сном зажег я эту свечку:
Какое-никакое — но тепло.

Часть 1

С утра проснулся я от голосов в деревне,
Схвативши от испуга револьвер,
К сеням засеменил я на коленях
И голову просунул лихо в дверь.

Там трое шли – с дровами и пилою,
Один из них был явно старше всех,
Другие два значительно моложе:
Семнадцать, двадцать… тридцать, может, лет.

Они шли медленно, наверное, тут жили,
Хоть здесь уж всё давным-давно мертво.
Но сразу же Фортуна улыбнулась.
Чутьё меня к Данакту привело.

Его по имени окликнул выбегавший
Из леса за холмом четвертый человек,
Я выдохнул, сильней к двери прижавшись,
И тихо взвёл трофейный револьвер.

Но палец не нажал — курок не спущен был,
Я выдохнул – ещё раз – безуспешно.
На этот раз я жизнь не погубил,
Со взвода снял и вышел к ним неспешно.

– Данакт, я за тобой, ты должен кое-что
Вернуть туда, откуда это выкрал.
Те двое молодых взялись за топоры,
Четвертый издали нам тоже что-то крикнул.
Но ветер заглушил его слова:
– Тебя прислал Гусинский, понимаю, –
Данакт спокойным голосом сказал.

– Не надо, братцы, опустите,
Он не за вами, а за мной.
Не заступайтесь и не мстите,
И не рискуйте головой.

Убей меня, и деньги ты получишь,
Стреляй скорее, коли уж нашёл.
Я подошёл, те двое встрепенулись,
А я на месте замер: – Уговор:

Давай мне книги и всё то, что выкрал,
И я тебе плачу, ты цену назови.
Он посмеялся и, вздохнувши с горя,
Пошёл ко мне и тихо подбодрил.

– Пойдём со мной, тебе я покажу,
Зачем ты сунулся сюда, и что ты хочешь сделать.
Он в дом меня повёл и усадил за стол
И начал очень долго ведать:

– Вот всё, о чем просил тебя Гусинский:
Счета, отчёты… много что ещё.
И он наверняка просил не открывать их,
А мы откроем их, ведь он-то далеко.

И не узнает он – что сами мы узнали,
Про то что подчиненных унижал,
И с ними обращался как с рабами
При случае их даже убивал.

И то, что на его мануфактуре
Чуть ли не каждый месяц смерть –
Что он бомжей собрал всех при заводе,
Чтоб их поганой водкою травить.

Его завод крупнейший в этой части,
Таких, как он, здесь нет, а если есть,
То ничего ему не стоит в одночасье
Другие предприятия загресть.

И если вдруг такой Гусинский
Один бы был – то это полбеды.
Таких как он по миру сотни,
Для них для всех рабочие мертвы.

Они нас убивают алкоголем,
Наркотики берут под оборот,
Людьми торгуют, будто бы скотиной,
Для исполнения опаснейших работ.

Давай, стреляй, исполни его волю,
Но знай – такой я не один.
Убьешь меня — прибудут ещё трое,
Пока весь мир мы не заполоним.

И помни ты: пока жива идея —
Все деньги мира будут нипочем:
Нас не купить иллюзией свободы
Нас не прибить червленым кирпичом.

Была война. Горячая, большая,
Примерно полстолетия назад.
Война за то, чтобы на этом Шаре
Не правил никогда Конгломерат,

Чтоб человек был человеку
Не волк, не бог, не господин,—
А человек. И до последнего
Был Мир. Один. Гуманный мир.

И та война идет — идет, не прекращаясь:
За Равенство, за Братство, за Любовь.
Чтоб делалось всё то, что обещалось,
А что пройдет – не повторилось вновь.

Теперь стреляй, нажми на спуск скорее,
Исполни назначение своё,
А я своё – погибну за идею,
И там уже всё мне будет нипочём.

Взглянув наверх, зажмурил он глаза;
Тут в канцеляре я увидел офицера,
И понял, что отец мне говорил –
Отца холодное бледнеющее тело.

Что честь и доблесть – не убийства и разбой,
И более того – не есть убийство брата,
С которым вы делили дом родной
И гибли за судьбу Конгломерата.

К Данакту подошёл и попросил,
Чтоб вывел он меня ближайшею дорогой.
Он согласился. К ночи мы дошли.
Мы молча шли; и попрощались – тоже.

Часть 2
Позвонил на перроне обратно в М-ву:
– Он ушёл, – и бросил трубку,
Взял обратный билет, заложил револьвер,
Чтоб хватило мне дома на водку.

Вот я снова в М-ве, полугрязной и шумной:
Снова крики детей, снова мат мужиков.
Снова полдень всё рвется в нерадостный город,
Спотыкаясь о крыши домов.

Вдоль дорог ковыляют курящие бабы,
Отзываясь на каждый гудок,
Я, подняв воротник, заскочил в продтовары
И купил там себе бутылёк.

Я вспоминал беспалого мужчину,
Как он сказал: «Спасает только спирт».
Допил пузырь и дверь открыл в квартиру:
Лежу, спасенный. Только вот – убит:

И за меня ведь заплатили сумму,
Что за Данакта мне Гусинский посулил –
Его убьёт он рано или поздно,
Как и меня сейчас не пощадил.

Вот подошел к концу печальный,
Недолгий мой бесславный век,
И понял я, чего на свете
На самом деле стоит человек.

Январь 2021, Уфа

Обложка: https://vk.com/yellowhenry