Чилийский рабочий класс в период диктатуры (1973-1989): трансформация стратегий действия и социальной структуры [1]

Радикальность преобразований, произведённых чилийской диктатурой, не имеет аналогов в целом мире. Неолиберальные реформы до неузнаваемости изменили облик классов и социальных групп, сложившийся при народно-национальном строе. В частности, между 1973 и 1989 гг. происходит постепенное принудительное разоружение промышленного рабочего класса и, хотя некоторые профсоюзы индустриальных рабочих приняли активное участие в протестах, сопровождавших переход от диктатуры к демократии, трудящиеся утрачивают влияние на политическую власть и управление культурой. В то же время политические партии, игравшие роль организаторов рабочего класса, отошли от прежних принципов и отказались от практик и дискурсов, основанных на идее классовой борьбы. Несмотря на растущее недовольство и увеличение числа забастовок в последние годы диктатуры [2], теперь эти процессы проявлялись открыто, прежде всего, в сфере услуг и торговли или в наименее защищённых областях первичного сектора, ориентированного на экспорт. Эти обстоятельства значительно изменили формы организации и борьбы, практиковавшиеся чилийским рабочим классом вплоть до 1973 г. Из сказанного ясно, почему так важно исследовать эволюцию форм действий и трансформацию рабочего класса при военной диктатуре.

Некоторые аналитики обращают преимущественное внимание на перестройку промышленности и изменение условий жизни рабочих в период диктатуры [3]. Другие указывают на репрессии, пытки и похищения лидеров рабочего движения, а также политическую ответственность партийных элит во время кризиса 1973 г. [4]. После восстановления демократии, как считается, упадок профсоюзов и перерождение идеологии рабочего движения стали частью эпохальных изменений, связанных с глобализацией, крахом идеологий и исчезновением социальных классов [5]; в то же время эти процессы связываются с экспансией культуры потребления, ростом долговой кабалы и триумфом индивидуализма, питающими неолиберальную доктрину [6].

Не отрицая значимости этих интерпретаций, следует всё же отметить, что структурные трансформации периода диктатуры не представляли собой линейного процесса; нельзя также сказать, что эти реформы лишь пассивно воспринимались теми социальными силами, которые они затрагивали. В действительности, как раз проведение неолиберальных реформ стало возможным вследствие политического поражения промышленного рабочего класса (а не наоборот). В период между 1973 и 1989 гг. различные фракции внутри рабочего движения апробируют различные стратегии репрезентации и практики борьбы, которые впоследствии получили распространение в движениях, оппозиционных диктатуре [7]. Несмотря на это, внимание, уделяемое улучшению экономического положения рабочих после 1986 г. и их активной поддержке перехода к демократии, скорее затрудняет понимание глубинных изменений, которые претерпел рабочий класс в восьмидесятые годы, и в результате которых он сошёл с социальной и политической сцены в девяностые.

Цель настоящей статьи – объяснить упадок чилийского рабочего класса сквозь призму изменений, произошедших в характере его действий и социальной структуре в период между 1973 и 1989 гг. Мы утверждаем, что деградация социальных основ этого класса, особенно класса промышленных рабочих, а также те формы, которые принял переход к демократии, не позволили трудящимся вернуть себе политические позиции, достигнутые к 1973 г.

Чилийский рабочий класс до 1973 г.: государство, политические партии и социальная гетерогенность.

Вплоть до семидесятых годов XX в. профсоюзные организации чилийского рабочего класса обладали заметным влиянием в масштабах страны и вели активную борьбу в рамках политических партий. Не считая множества мелких профсоюзов, начиная с 1953 г. основным представителем рабочих перед государством и господствующим классом был Единый профсоюзный центр трудящихся (CUT) [8]. Однако, несмотря на институциональный вес, успешность действий этого центра зависела от политического курса действующего правительства и способности к мобилизации сторонников. Невзирая на то, что отношения между профсоюзами и политическими партиями оставались неизменно конфликтными, трудящиеся были организованы в рамках Социалистической (PS), Коммунистической (PC) и Радикальной (PR) партий, впоследствии – в рамках Христианско-демократической партии (DC). Хотя значительную часть народного лагеря составляли сельские рабочие и маргинальные группы, лидирующая роль рабочих в руководстве общественными делами была видна отчётливо – в конечном счете, именно они составили базу поддержки партии Народного единства (UP).

Другой характерной чертой рабочего класса в период до 1973 г. была его разнородность. Разные уровни его институциональной организации, достигнутые в результате действий государства и международного капитала, определили различие путей формирования и развития разных его категорий [9]. Говоря в общем, рабочие, занятые в крупной импортозамещающей промышленности и добыче меди, образовывали наиболее сильные профсоюзы и были политически лучше организованы: в этой сфере широко применялись меры по распределению доходов, а отношение к сложившимся структурам власти было более лояльным [10]. Напротив, в средней и мелкой промышленности были заняты менее квалифицированные работники, менее способные к образованию профсоюзов или членству в политических партиях; в этой области преобладали акции прямого действия, которые постепенно разрушали неустойчивые институциональные формы, сформировавшиеся в Чили при народно-национальном строе. Как бы то ни было, обе эти страты внутри рабочего движения должны были регулярно прибегать к мобилизации, стачкам и забастовкам для достижения своих целей.

Между тем, в чилийских реалиях постепенно сходило на нет профсоюзное движение, независимое от государства, в том виде, в каком оно впервые возникло в индустрии селитры на исходе XIX в. [11], и на смену ему приходили профсоюзы, ориентированные на интеграцию с государством. В самом деле: если в пятидесятые годы CUT, возглавляемая Клотарио Блестом, сохраняла определенную автономию от правительства, после 1961 г. PC возвращает себе контроль над профцентром и, вступая в борьбу с христианскими демократами и социалистами, делает ставку на создание народного правительства [12].

Чилийский рабочий класс формировался в XX в. преимущественно в результате целенаправленной политики государства, и средой его формирования были в основном крестьяне. Это обстоятельство привело к тому, что в обрабатывающей и добывающей промышленности возобладали авторитарные практики контроля, заимствованные из опыта помещичьего землевладения [13]. В самом деле: вплоть до начала шестидесятых годов в этих отраслях господствовали механизмы патерналистского контроля и формы найма рабочей силы, которые были нацелены на то, чтобы упрочить лояльность рабочих хозяевам, и это препятствовало возникновению независимых профсоюзов [14]. Как бы то ни было, протестная активность позволяла этим работникам добиться более высоких зарплат и более прочных социальных гарантий, чем у других слоёв общества. В то же время, реакцией некоторых предпринимателей на эти улучшения было внедрение разного рода рационализаторских мер, нацеленных на повышение производительности труда и сокращение расходов на рабочую силу.

Внедрение тэйлористских методов в горнодобывающую промышленность и в работу крупных предприятий вызвало решительный отпор со стороны рабочих: примерами могут служить стачка на шахте компании «Андес Коппер» в 1961 г. [15] и забастовка на текстильной фабрике «Ярур» в 1962 г. [16]. Это были протесты против увольнений, увеличения интенсивности труда, зависимости заработной платы от производительности труда и распространение гибкой занятости (flexibilidad). Для рабочих старшего поколения это означало распад патронатных отношений на производстве и понижение того уровня благосостояния, который был достигнут на прежнем этапе; вместе с тем, новые поколения, выросшие в рабочих кварталах и организованные вокруг народно-национальных партий, были менее склонны принимать механизмы контроля и профсоюзные организации, созданные патронатом. Именно поэтому наиболее радикальная часть представителей этих новых поколений закладывает основы профсоюзного движения, стремившегося к самостоятельности от UP: так обстояло дело, к примеру, в промышленных кордонах Сантьяго и Консепсьон [17]. В основном, чилийский рабочий класс боролся, особенно после 1965 г., за существенное улучшение оплаты труда [18] и включение в политические институты.

По мере того, как росла концентрация и бюрократизация на крупных государственных предприятиях и на предприятиях, контролируемых иностранным капиталом, увеличивалось и количество сотрудников, занятых в сфере надзора и контроля за рабочей силой. Появление этих новых позиций, которые занимали в большинстве своём рабочие, обладавшие значительным опытом давления на работодателей и переговоров с ними, породило определённый раскол в субъективном самовосприятии рабочего класса. Более высокий социальный статус и лучшая оплата труда этих сотрудников сближали их в некоторых случаях с «мезократической культурой» профессиональных рабочих и технической интеллигенции, работавших на одной с ними фабрике [19]. Как бы то ни было, таковы были условия труда преимущественно на крупных предприятиях, в то время как в остальных отраслях производства преобладал репрессивный патернализм, а протесты рабочих имели целью добиться улучшения элементарных условий труда [20].

В любом случае к 1973 г. окончательно складывается рабочий класс современного типа, имеющий свои характерные признаки, отличающие его от других социальных групп, и при этом представляющий собой одну из наиболее организованных общественных и политических сил: неслучайно именно этот класс стал опорой народно-национального альянса [21]. Эта полная внутренних напряжений интеграция различных групп внутри рабочего класса оставила за скобками другие низовые силы, действовавших за рамками политических институтов [22]. Вследствие этого социальные и политические интересы разных слоев населения постепенно начали расходиться, и потому избираемые ими стратегии действия тоже были различны: одни склонялись к мобилизации, другие – к переговорам; различна была и степень участия их в политических партиях.

Эти различия, обусловленные внутренними ограничениями ориентированной на импортозамещение индустриализации, но также и поражением социалистов, коммунистов и христианских демократов, вызвали раскол в народном движении [23]. Рабочие, занятые в передовых отраслях производства, и «шахтерская аристократия» под предводительством PC и DC демонстрировали большую склонность к постепенным реформам и переговорам с определёнными группами «прогрессивного среднего класса». Напротив, рабочие малой и средней промышленности, ведомые радикальным крылом PS и выступающие в союзе с социальными группами, тяготевшими к Единому движению народного действия (MAPU) и Левому революционному движению (MIR), оказывали давление на UP, добиваясь радикализации её внешней программы, и не желали идти на компромисс с интересами среднего класса и тех рабочих, которые вели свою борьбу под эгидой DC [24].

В общем описанные нами массовые процессы оказывали существенное влияние на трудовой процесс в различных отраслях промышленности и в индустрии меди, а на политическом уровне — на политику UP, вследствие чего правительству было непросто последовательно придерживаться одного направления на «чилийском пути к социализму». В будущем поражение народных сил и политических партий оказалось неизбежным: падение правительства Сальвадора Альенде можно до некоторой степени считать следствием противоречий между силами и интересами тех слоёв народа, на которые оно опиралось. Именно из-за этой фрагментации действия разнородных сил, поддерживавших военный переворот, оказались эффективными.

Рабочий класс при диктатуре: дезорганизация, попытки добиться представительства, сопротивление и противостояние (1973-1989)

Изменения, произошедшие с чилийским рабочим классом после 1973 г., по своей глубине не имеют аналогов в Латинской Америке. В отличие от таких стран, как Аргентина или Бразилия, где рабочие профсоюзы противостояли неолиберальным реформам и сдерживали их [25], в Чили при диктатуре произошёл ряд трансформаций в производстве и трудовых отношениях, которые, невзирая на сопротивление со стороны профсоюзных организаций, в конце концов необратимо изменили облик классов и социальных групп, сформировавшихся в народно-национальный период.

Профсоюзное движение и попытки добиться представительства при диктатуре (1973-1977)

После поражения UP в 1973 г. начинается период жестоких репрессий против рабочих [26] и профсоюзов, возглавляемых социалистами и коммунистами: эти репрессии оказали негативное влияние на рабочие организации [27]. При этом не оказывалось серьёзного давления на руководство христианско-демократических и радикальных профсоюзов, поддержавших переворот и выступавших за сотрудничество с режимом в первые годы диктатуры. В действительности, хотя Единый профцентр был запрещён, а право на забастовку и коллективные переговоры заблокировано силами ВВС Чили (FACH), военная хунта намеревалась воссоздать законодательные основы корпоративизма, пойдя на сотрудничество с руководством профсоюзов, оппозиционных UP [28]. С одной стороны, военные хотели продемонстрировать свою эффективность, придав новый импульс развитию национальной экономики и, одновременно с этим, улучшить свой подпорченный международный имидж в области прав человека; с другой стороны, некоторые профсоюзы надеялись вернуть часть потерянных трудовых прав и вновь добиться представительства для наёмных работников.

В 1974 г. Министерство труда, возглавляемое представителями FACH, внесло четыре законопроекта, предусматривавших институциональное оформление трудовых отношений [29]. Целью этих нормативных актов было создание профсоюзного движения, союзного режиму, но далекого от марксистских политических партий. Министр Диас делал ставку на альянс с христианско-демократическими профсоюзами крупной добывающей и импортозамещающей промышленности, а также с новыми профсоюзными группами гремиалистской ориентации, связанными со сферой торговли, профессиональными объединениями и банковским сектором [30]. Так же как и аналогичные инициативы в других военных диктатурах Латинской Америки эти меры представляли собой попытку реанимировать национальную промышленность и остановить раскручивающуюся спираль инфляции.

После 1975 г. националистические круги и промышленная буржуазия, бывшие опорой хунты, проиграли борьбу за влияние «неолиберальным» группам, состоявшим из адвокатов-гремиалистов, экономистов-монетаристов из Чикагской школы и инженеров, которые формулировали и претворяли в жизнь принципы идеологии субсидиарности [31]. В дальнейшем был проведён ряд мер, предполагавших снижение тарифных ставок и либерализацию торговли и финансовой системы наряду с приватизацией сферы производства [32]. В краткосрочной перспективе эти меры вызвали резкое падение заработной платы, рост цен и стоимости продовольственной корзины, а также увеличение безработицы [33], что спровоцировало протесты профсоюзных организаций, стремившихся изменить идеологическую ориентацию трудящихся с марксизма на христианский социализм. Однако в среднесрочной перспективе структурные реформы открыли путь приватизации и деиндустриализации производства [34], а также быстрой экспансии первичного сектора, экспорта и финансового капитала. В то же время неспособность промышленности выдержать резкое снятие протекционистских барьеров и конкурировать без государственной поддержки с импортной продукцией в конечном итоге повлияла и на условия воспроизводства индустриальной рабочей силы.

С приходом Хосе Пиньеры в Министерство труда институциональная база трудовых отношений меняется. В 1978 г. отменяется закон о гарантиях пребывания в должности, который предписывал приводить основания для увольнения, и вводится понятие «desahucio» — досрочного прекращения трудовых отношений с выплатой компенсации. В 1979 г. в новом законе о труде (Plan Laboral) была предпринята попытка институционально определить формат организованных действий трудящихся в корпоративистском духе, ограничив эти действия рамками одного предприятия [35]. Новый Трудовой кодекс сокращал пространство для взаимодействия между профсоюзами и государством, навязывая формат переговоров между предприятиями и небольшими профсоюзами или инициативными группами, влияние которых было совсем невелико: это позволяло уменьшить стратегическое значение федераций, конфедераций и общенациональных организаций в управлении обществом в целом [36].

Новый институциональный порядок, регулирующий трудовые отношения, более не предполагал, что государство должно быть основным посредником в разрешении конфликтов между работодателями и трудящимися, и ограничивал сферу деятельности профсоюзов пределами конкретной производственной единицы и исключительно вопросами оплаты труда, рассматривая труд как ещё один производственный ресурс.

Сопротивление профсоюзов структурным реформам и формирование открытой оппозиции диктатуре (1978-1989)

Неолиберальные реформы в сфере трудовых отношений изменили стратегию действий профсоюзов, сопротивлявшихся диктатуре. Противодействие новому Трудовому кодексу 1979 г. возглавила «Группа десяти», состоявшая из лидеров умеренных фракций христианских демократов и радикалов, которые изначально выступали за разрешение автономной деятельности профсоюзов, что позволило бы предотвратить возрождение марксистского рабочего движения [37]. В то же время Национальный координационный профцентр (CNS) совместно с немногочисленным Единым фронтом трудящихся (FUT) – эти организации включили в свой состав другие группы христианских демократов, социалистов и коммунистов – прилагали усилия к тому, чтобы возродить CUT как единую профсоюзную организацию и составить оппозицию диктатуре и проводимым ею реформам в сфере труда, которые в тот момент выглядели как фронтальное наступление на условия жизни трудящихся [38]. Неолиберальный натиск заставил разрозненные профсоюзные организации образовать Комитет защиты профсоюзных прав, в состав которого вошли Национальный координационный профцентр и Группа десяти, переименовавшаяся в Демократическое объединение трудящихся (UDT).

Реформа пенсионной системы, начавшаяся в конце 1980 г., и новая социальная политика, проводившаяся Национальной службой планирования (Odeplan), стали венцом неолиберального порядка в трудовой сфере. Отныне пенсионные взносы стали индивидуальными, социальные расходы переориентированы на «действительно нуждающихся», а тысячи служащих и рабочих оказались исключены из числа получателей социальных выплат, которых они добились после десятилетий борьбы. Это были первые попытки диктатуры построить «народный пиночетизм»: работники должны были сделаться «собственниками» предприятий, так как их накопления превращались в инвестиции, а предпринимательская деятельность, поощряемая государством, призвана была заложить основы нового класса предпринимателей, независимых от протекционистских мер государства.

В начале восьмидесятых годов, однако, не было заметно никаких признаков восстановления экономики. Напротив: инфляция и безработица [39] всё больше подтачивали жизненный уровень рабочих. Между тем глубинная проблема заключалась в другом: неолиберальные реформы были нацелены на трансформацию принципов солидарности, заложенных профсоюзами. В долгосрочной перспективе воспроизводство рабочей силы всё больше зависело от индивидуальных усилий рабочих и их способности находить доступ к новым рынкам социальных услуг, вследствие чего профсоюзные организации и политические партии начали постепенно утрачивать практический смысл.

По мере продвижения структурных реформ росло сопротивление со стороны профсоюзов. Между 1979 и 1982 гг. происходит серия забастовок на предприятиях по добыче меди и угля, на металлургическом заводе «Мадеко», на текстильных фабриках «Виктория» и «Паналь» и на предприятиях «Сумар Нилон» и «Винекс» [40]. В конце 1982 г. в нарушение ограничений, наложенных новым Трудовым кодексом, работники центральной гидроэлектростанции «Колбун-Мачикура» устроили стачку из-за низкой зарплаты и плохих условий труда: ещё важнее, что их требования стали первым опытом вовлечения в переговоры нескольких предприятий и борьбы работников на субподряде против неравных условий труда, которую они вели в союзе с фабричными рабочими [41].

Все эти трансформации нашли отражение в изменениях социальной структуры чилийского рабочего класса. В самом деле: между 1971 и 1982 гг. удельный вес рабочих в структуре общества уменьшился с 34.5 до 24.4 % (Таб. 1).

Источник: Собственные расчёты на основе национального обследования занятости (ENE), проведенного Национальным институтом статистики (INE), триместр октябрь-декабрь [42].

Самым важным изменением в эти годы стало резкое сокращение численности рабочих в обрабатывающей промышленности и строительстве (Таб. 1). Между 1971 и 1982 гг. удельный вес этой группы рабочих падает с 25.8 до 7.5 % (ок. 487.000 чел.). Однако эта деиндустриализация не только привела к уменьшению удельного веса промышленных рабочих в структуре общества, но и положила начало разложению одной из наиболее организованных в профсоюзном и политическом отношении народных сил.

В отличие от индустриальных рабочих, удельный вес шахтёров в структуре общества, несмотря на некоторые колебания, сохраняется неизменным и составляет приблизительно 1 % (Таб. 1). Это обстоятельство было связано со стратегическим значением добывающей промышленности для чилийской экономики, а также с позицией шахтерских профсоюзных лидеров. Начиная с 1978 г. профсоюзы горняков возглавляют различные протесты, координируемые с забастовками других рабочих, вызванными общим ухудшением условий труда. В то же время удельный и абсолютный вес работников торговли и сферы услуг в структуре общества начинает расти (Таб. 1), хотя кризис 1982-1983 гг. не пощадил и их, и некоторые их профсоюзные организации в конце концов отказались от безусловной поддержки диктатуры.

Неспособность диктатуры вывести страну из экономического кризиса оборачивалась для трудящихся всё новыми издержками. Новые законы 18.134 и 18.198 пересматривают минимальный уровень оплаты труда с целью инициировать коллективные переговоры об изменении критериев индексации зарплат [43]. В результате принятия этих законов корректировка зарплат начала отставать от индекса потребительских цен, усугубляя процессы прекаризации, роста неформальной занятости и открытой безработицы, от которых трудящиеся и без того уже страдали. Волна рабочей мобилизации увенчалась Национальным днём протеста 11 мая 1983 г. в защиту трудовых прав. Возглавляла протест Конфедерация рабочих медной промышленности (CNT) – одна из немногих профсоюзных организаций, не затронутых репрессиями диктатуры.

Ответом военной хунты, помимо усиления репрессий, стала поддержка крестьянских хозяйств и самозанятых, а также разработка Программы минимальной занятости (PEM) и Программы занятости для глав домохозяйств (POJH), т.е. распространение специфических форм неполной занятости, спонсируемых государством. Несмотря на то, что идеологи диктатуры хотели видеть в этих новых «предпринимателях» базис нового «народного капитализма», в действительности большинство их были рабочими, вынужденными бороться за выживание в тяжёлых условиях, навязанных им экономическим кризисом и волной приватизации восьмидесятых годов.

Выступление профсоюзов в дни протеста в 1983-1984 гг., которые стали первым открытым вызовом, брошенным диктатуре, сопровождалось выступлением других народных групп. В то же время страх потерять рабочие места подрывал способность к мобилизации наёмных работников, чего нельзя сказать о молодых безработных, женских организациях и маргинальных группах. Вместе с тем лозунги профсоюзных организаций пересекались с требованиями восстановления демократии, выдвигавшимися оппозиционными политиками. Стремление этих сил координировать усилия привело к созданию Национального совета трудящихся (CNT), в состав которого вошло партийное руководство христианских демократов, коммунистов и различных фракций социалистов, а также основные профсоюзные организации: CNS, FUT и UDT.

Политические разногласия, порождавшие различие стратегий борьбы с диктатурой, разделили профсоюзные организации, входившие в состав Совета. В частности, наиболее консервативные круги христианских демократов выступали за переговоры с хунтой, что привело к их выходу из UDT [44]. CNT, со своей стороны, делал ставку на мобилизацию и репрезентацию союза разных народных групп: он инициирует издание «Чилийского манифеста» (“Pliegos de Chile”) в 1984-1985 гг. и публично поддерживает Гражданскую ассамблею в 1986 г. Однако фундаментальная проблема для тысяч рабочих, наводнивших улицы, заключалась в том, что их рабочие места постепенно исчезали вместе с исчезновением поколения предпринимателей, ориентированных на развитие национальной экономики. Говоря в общем, их лидеры и даже профсоюзы могли сохраняться, однако основы существования промышленного рабочего класса разрушались в ходе процессов деиндустриализации и реиндустриализации, разворачивавшихся в национальной системе производства [45].

Структурные изменения в составе рабочего класса (1971-1989)

Восстановление экономики, начавшееся в 1986 г., позволило заметно поднять уровень заработной платы всех категорий рабочих, включая фабрично-заводских. Однако динамичнее всего росла занятость в третичном секторе, абсолютная численность которого после 1989 г. почти сравнялась с численностью индустриальных и строительных рабочих (Таб. 1). Именно сфера торговли и сфера услуг сосредоточили в себе большую часть новых рабочих мест, и в дальнейшем именно в этой сфере будет занято больше всего наёмных работников. Однако проблема не сводится лишь к изменению численности основных категорий рабочего класса: важна фундаментальная трансформация каждой из составляющих его групп.

Если проанализировать трансформации в составе рабочих добывающей промышленности, то можно отметить рост численности работников, занятых на малых и средних предприятиях по добыче меди и других полезных ископаемых, в то время как удельный вес крупных предприятий по добыче меди значительно сократился (Таб. 2). Рабочие крупных предприятий по добыче меди, большая часть которых оставалось государственными, пострадали от автоматизации производства и передачи ряда производственных функций на аутсорсинг, хотя и смогли сохранить переговорные позиции и разработанные ими механизмы защиты труда и уровня жизни.

Как уже отмечалось выше, до 1973 г. главной структурной составляющей чилийского рабочего класса, как и всего чилийского общества, были промышленные рабочие. Однако приватизация производства и деиндустриализация привели к резкому сокращению их численности. В период между 1971 и 1982 гг. значительно сокращается их удельный вес в составе национальной рабочей силы и, несмотря на частичное восстановление численности индустриального рабочего класса в 1986-1989 гг., восстановление это сопровождалось важными изменениями его внутренней структуры (Таб. 2).

Источник: Собственные расчёты автора.

В 1980-1989 гг. удельный вес работников традиционной промышленности снизился с 45.9 до 42.5 %, а количество государственных служащих в промышленности сократилось с 9.0 до 3.3 % (Таб. 2). Именно традиционные отрасли промышленности имели меньше всего экономических возможностей для того, чтобы выдержать конкуренцию после резкой либерализации экономики, навязанной диктатурой, так что сокращение численности рабочих на государственных предприятиях можно объяснить происходившей в тот период приватизацией. Удельный вес рабочих импортозамещающих предприятий, которые из рук государственных олигополий перешли под контроль локальных экономических групп, возрастает в результате экономического восстановления, начавшегося в 1986 г. Однако насильственная приватизация ослабила их социальную защищённость и лишила их целого ряда трудовых прав, которыми обладали государственные служащие. В дальнейшем условия труда этих индустриальных рабочих ухудшились, а занятость оказалась значительно прекаризирована вследствие производственных трансформаций, произошедших в чилийской промышленности [47]. Категорией промышленных рабочих, чей удельный вес более всего вырос, стали строительные рабочие: с 1980 по 1989 гг. их относительная численность увеличилась с 24.9 до 30.5 %

Речь при этом шла не просто о количественных изменениях: трансформации затронули социальное положение, политический и культурный статус чилийского рабочего класса. Сокращение численности рабочих в традиционной промышленности и приватизация предприятий в стратегических секторах экономики оказали влияние на работников, занятых в сфере ручного труда. Одни лишились работы, другие были вынуждены стать самозанятыми или согласиться на много более прекарные и незащищённые условия труда. Целое поколение трудящихся утратило трудовые права, завоёванные после десятилетий борьбы, при том что возможностей для профессиональной переподготовки у них практически не было; одновременно аппарат пропаганды диктатуры и новая предпринимательская идеология способствовали тому, чтобы неустойчивые и прекарные условия занятости этих новых работников воспринимались как естественные. В то же время, увеличение численности строительных рабочих было связано с ростом инвестиций в строительство коммерческих офисов и жилья, на которые после кризиса возник большой спрос. Однако больший вес корпоративистской идеологии в традиции их профсоюзного движения и естественная склонность к частой перемене мест работы препятствовали превращению строительного пролетариата в центр притяжения для прочих групп наёмных работников, занятых в сфере ручного труда, каковым некогда были промышленные рабочие.

Работники третичного сектора представляли собой наиболее многочисленную и быстро растущую категорию трудящихся, что свидетельствовало об изменении той структуры рабочего класса, которая сложилась к 1973 г. В 1980-1989 гг. основу этой структуры составляют профессии, не связанные с ручным трудом, прежде всего профессии в сфере услуг (их удельный вес вырос с 14.4 до 31.4 %) и офисах частных компаний (с 30.0 до 31.1 %): в этих сферах растёт также численность средних слоёв бюрократии [48]. Несмотря на низкую квалификацию этих сотрудников, динамика производства в тех компаниях, где трудились эти «работники сферы услуг», была ближе к новой неолибреальной модели накопления. Так, постоянное взаимодействие с «белыми воротничками» и администрацией порождало у этих работников ощущение включённости в трудовой процесс, для которого изначально была характерна неустойчивость и непредсказуемость, и потому их отношение к таким условиям труда радикально отличалось от того, которое было свойственно для рабочих прежних поколений, занятых в промышленности или на государственной службе. Эти новые наёмные работники, пусть только на периферии, включаются в процессы модернизации: прежде всего, они получили доступ к более высокому уровню потребления по сравнению с тем, которого достигли их отцы, трудившиеся преимущественно в промышленности или сельском хозяйстве, или если его сравнить с уровнем жизни рабочих во время экономического кризиса семидесятых-восьмидесятых годов.

В конце восьмидесятых годов мы можем наблюдать частичное восстановление занятости в промышленной сфере, однако качественного восстановления индустриального рабочего класса за этим не последовало. Напротив, профессиональные траектории рабочих оказываются обусловлены процессом роста третичного сектора экономики (terciarización), который объединил в своем составе работников, не связанных с ручным трудом и обладающих определённой квалификацией, и тех, чьи компетенции сводились к исполнению рутинных операций в офисе, сфере услуг и торговле [50]. Ключевое обстоятельство заключается в том, что обе категории работников третичного сектора, квалифицированные и неквалифицированные рабочие, занимают разное место в цепочке создания стоимости, и потому такие понятия, как маргинальность, исторически обусловленная особенностями периферийного развития, в значительной степени теряют свой смысл, ведь существовало значительное количество работников, не связанных с ручным трудом, которые не могли найти себе места из-за невостребованности их компетенций.

В итоге всех этих процессов дистанция между новыми типами наёмных работников, занятыми в сфере ручного труда и за её пределами, постепенно становится всё больше по сравнению с тем, как это было в индустриальной рабочей культуре до 1973 г. Старые профсоюзные лидеры перестают представлять большинство наёмных работников, а индивидуальные стратегии «интеграции» в рынок посредством потребления и закредитованности подрывают возможности коллективного действия. Однако подобные трансформации не объясняются исключительно траекториями структурных изменений и не являются абсолютно неизбежными. Напротив, именно те конкретные пути, которые политические силы избрали для перехода к демократии, обусловили возрождение старого индустриального рабочего класса и вместе с тем открыли организационные возможности для новых категорий наёмных работников в сфере торговли и услуг.

Профсоюзы накануне перехода к демократии: возрождение без промышленных рабочих

Спад протестной активности к 1985 г. и провал покушения на генерала Пиночета в 1986 г. укрепили позиции тех, кто выступал за компромисс и переговоры с диктатурой [51]. Набирает силу союз между наиболее консервативными кругами христианских демократов с новыми группами социалистов, сформировавших в 1983 г. Демократический альянс. Несмотря на разногласия между членами Народно-демократического движения, состоявшего в основном из коммунистов и прочих социалистов, на профсоюзном уровне они объединяются вокруг новоиспеченного Центрального объединения трудящихся (CUT) в 1988 г.

По инициативе CNT и CNS была созвана Национальная конференция, где рассматривались различные вопросы, связанные с созданием нового профсоюзного движения на принципах демократии, которое открыло бы двери тем категориям наёмных работников, исторически не входившим в профсоюзы [52]. В процессе образования CUT был разработан свод принципов, в котором провозглашалась борьба с эксплуатацией в сфере трудовых отношений, защита реальной демократии и признание экономических и социальных прав, однако достижение этих целей никак не связывалось ни с каким конкретным политическим проектом [53]. Речь шла о попытке найти компромисс между, с одной стороны, установками христианских демократов и реформированных социалистов, не принимавших классовой позиции CUT, и, с другой — принципами «альмейдистских социалистов» и коммунистов, считавших, что защита прав трудящихся неразрывно связана с классовой борьбой.

Выборы в руководящие органы Центрального объединения трудящихся, Национальной ассоциации сотрудников налоговых органов и Коллегии профессоров привели на председательские места верхушку христианских демократов, которые, в союзе с новыми социалистами, активно присоединились к кампании «Скажи нет!» на плебисците 1988 г. и совместно поддержали кандидата от христианских демократов Патрисио Эйлвина в 1989 г. В его политической программе ясно просматривается стремление коренным образом реформировать те формы институционализации трудовых отношений, которые утвердились в стране после 1979 г., вернуть трудящимся их основополагающие права и укрепить профсоюзные организации [54]. Однако какими бы ни были его намерения, новая политика соглашательства, укоренённая в неолиберальной модели, и страх возвращения авторитаризма делали принципиально невозможной любую существенную реформу в сфере труда.

Идеологическое обновление политики DC и PS, а также вытеснение PC из публичного поля препятствовали возвращению к более боевой политике, в большей степени ориентированной на вовлечение рабочих. Прогрессивные и народно-национальные движения, во главе которых при президентах Фрее и Альенде стояли христианские демократы и социалисты, оказались успешно исключены из политического процесса при образовании альянса, из которого в 1988 г. выросла Коалиция за демократию (Concertación de Partidos por la Democracia). В девяностые годы в стране проводится неолиберальная модернизация, совершенно игнорировавшая социальные интересы рабочего класса, как, впрочем, и интересы прогрессивного среднего класса. Хотя именно эти слои населения играли ключевую роль в исторических проектах DC и PS [55].

В дальнейшем идеологи Коалиции провозгласили окончательное завершение эпохи классовой борьбы и начало новой эры консенсуса. Таким образом, упадок чилийского рабочего класса был вызван не только реформами, навязанными диктатурой, и той стратегией действий, которую реализовывали в этот период рабочие организации. Несмотря на структурные деформации, которые пришлось пережить рабочему классу в конце восьмидесятых, как промышленность, так и политическое влияние промышленных рабочих всё ещё можно было восстановить [56]. Однако уже в период президентства Эйлвина, в девяностые годы, начинается процесс, продолживший и усугубивший неолиберальные реформы эпохи военной хунты: политические институты, сформировавшиеся в эпоху перехода к демократии, были сохранены; экономика оставалась открытой и ориентированной на производство товаров первичного сектора на экспорт в ущерб промышленности, ориентированной на производство для внутреннего рынка; продолжалась приватизация социальных услуг и политика адресной социальной помощи [57].

С переходом к демократии чилийский рабочий класс не восстановил своих позиций. Разумеется, нормативная база, унаследованная от диктатуры, и трансформации в сфере производства этому препятствовали. Показатели участия в профсоюзах не достигали прежних значений [58], а конгломерат небольших профсоюзов, каждый из которых мог действовать только на одном конкретном предприятии, обладал незначительным пространством для манёвра на переговорах с патронатом. Последующие реформы в трудовой сфере и политика Коалиции добили профсоюзные организации, пережившие период диктатуры со всеми его пертурбациями [59]. Традиционные профсоюзы, основным представителем которых продолжала оставаться CUT, постепенно утрачивают влияние: сфера их активности по-прежнему ограничивается государственным сектором, хотя они и сохраняют определённые рычаги давления – скорее, благодаря политическим связям их руководства, чем мобилизации сторонников.

Процесс развития, пройденный профсоюзными организациями в девяностые годы, всё больше отдалял их от новых категорий наёмных работников, преимущественно занятых в сфере услуг. Причину этого следует видеть как в структурных трансформациях экономики, так и в тех социально дискриминационных формах, которые принял переход к демократии, а также в позиции политических партий, которые некогда выступали организующей силой чилийского рабочего класса.

пер. с испанск. П.В. Соколова

Библиографический список:

[1] Перевод выполнен по: Boccardo G. La clase obrera chilena durante la dictatura (1973-1989): transformaciones en su acción y estructura social // Izquierdas (Santiago). Núm. 44. 2018. URL: https://www.scielo.cl/scielo.php?script=sci_arttext&pid=S0718-50492018000700058#fn1.

[2] Julián D. Tendencias de un sindicalismo fracturado. Sindicalismo autoritario v/s sindicalismo movimientista // Actuel Marx Intervenciones. Vol. 13. 2012. P. 95-113.

[3] Cortázar R. Políticas de reajustes y salarios en Chile: 1974-1982 // Colección Estudios, Cieplan. Vol. 10. 1983. P. 45-64; Díaz A. La reestructuración industrial autoritaria en Chile // Revista Proposiciones. Vol. 17. 1989. P. 14-35; Drake P. El movimiento obrero en Chile: De la Unidad Popular a la Concertación // Revista de Ciencia Política (Santiago). Vol. 23/2. 2003. P. 148-158.

[4] Критику этих подходов см. в: Baño R. Más allá de culpas y buenas intenciones // Id. Unidad Popular 30 años después. Santiago: Lom Ediciones, 2003. P. 291-318.

[5] Brunner J.J. Bienvenidos a la modernidad. Santiago: Editorial Planeta, 1994; Tironi E. La irrupción de las masas y el malestar de las élites. Chile en el cambio de siglo. Santiago: Editorial Grijalbo, 1999.

[6] Moulian T. Chile actual: Anatomía de un mito. Santiago: Lom Ediciones, 1997.

[7] Araya R. “Ha llegado la hora de decir basta”. El movimiento sindical y la lucha por la democracia en Chile, 1973-1990 // Izquierdas. Núm. 27. 2017. P. 191-211; López A. El mundo del trabajo entre el disciplinamiento y la resistencia. Chile, 1973-1981 // Procesos. Revista ecuatoriana de historia. Núm. 44. 2016. P. 75-101.

[8] Angell A. Partidos políticos y movimiento obrero en Chile. México: Ediciones Era, 1974.

[9] Aranda S., Martínez A. Estructura Económica: algunas características fundamentales // CESO, Chile, hoy. Santiago: Siglo XXI Editores, 1970. P. 55-172.

[10] Faletto E., Ruiz E. Conflicto político y estructura social // CESO, Chile, hoy. Santiago: Editorial Siglo XXI, 1970. P. 213-254.

[11] Grez S. De la" regeneración del pueblo" a la huelga general: génesis y evolución histórica del movimiento popular en Chile (1810-1890). Santiago: RIL Editores, 2007.

[12] Gaudichaud F. Chile 1970-1973. Mil días que estremecieron al mundo. Barcelona: Editorial Sylone, 2017.

[13] Zapata F. Clases sociales y acción obrera en Chile. México D.F.: Colegio de México, Centro de Estudios Sociológicos, 1986.

[14] Winn P. El Taylorismo y la gran huelga de Yarur de 1962 // Proposiciones. Vol. 19.1990. P. 202-222

[15] Vergara A. Conflicto y modernización en la Gran Minería del Cobre (1950-1970)// Historia (Santiago). Vol. 37. Núm. 2. 2004. P. 419-436.

[16] Winn P. Op. cit.

[17] Ruiz C. Reseña del libro de Eugenia Palieraki ¡La Revolución ya viene! El MIR chileno de los años sesenta // Actuel Marx Intervenciones. P. 211-218.

[18] Между 1965 и 1970 зарплаты в реальном выражении выросли в среднем на 10 % (см. Cortázar R. Op. cit).

[19] Di Tella T., Touraine A. Huachipato et Lota. Étude sur la conscience ouvrière dans deux entreprises chiliennes. P.: Centre National de la Recherche Scientifique de Paris (CNRS), 1966.

[20] Более благоприятная для трудящихся политическая динамика в 1965-1973 гг. привела к росту забастовок на средних и малых предприятиях (Mac-Clure O. La acción reivindicativa sindical en Chile // Proposiciones. Vol. 17. 1989. P. 110-123).

[21] Faletto E. La dependencia y lo nacional-popular // Nueva Sociedad. Núm. 40. 1979. P. 40-49.

[22] В 1971-1972 гг. число рабочих, вовлеченных в легальные забастовки, сократилось с 41.343 до 12.986, в то время как количество участников нелегальных забастовок возросло с 130.966 до 193.862 (Armstrong A., Aguila B. Evolución del conflicto laboral en Chile: 1961-2002. Santiago: Ediciones Universidad Católica de Chile, 2006). Следует, однако, отметить, что число нелегальных забастовок увеличивалось в Чили начиная с шестидесятых годов и было вызвано внутренними ограничениями институтов, сложившихся к тому времени в сфере трудовых отношений.

[23] Baño R. Op. cit.

[24] Ruiz C., Boccardo G. Los chilenos bajo el neoliberalismo. Clases y conflicto social. Santiago: El Desconcierto-Fundación Nodo XXI, 2014.

[25] Boccardo G. Cambios recientes en la estructura social de Argentina, Brasil y Chile 1980-2010 // Entramados y perspectivas. Núm. 2. 2014. P. 43-70.

[26] По данным Национальной комиссии по делам политических заключенных и мониторингу пыток 8.206 человек (30.1 %) были квалифицированными рабочими, служащими, сотрудниками государственных ведомств и предприятий, в то время как 5.681 человек (20.8 %) – неквалифицированными промышленными и строительными рабочими, работниками торговли и сферы услуг.

[27] До 1977 было зарегистрировано 7.077 профсоюзов, в которых состоял 916.471 член, в 1979 г. насчитывалось 581.483 члена в 5000 профсоюзов, а в 1983 г. было лишь 320.903 человека в 4.401 профсоюзе (Campero G. El sindicalismo chileno en el régimen militar (1973-1984) // Ibero-Americana: Nordic Journal of Latin American Studies, Vol. 14. 1985. P. 175-188).

[28]Araya R. Op. cit.

[29] Новый трудовой кодекс, общий закон о кооперативах, социальный устав предприятий и устав социального страхования. Однако только закон о кооперативах и социальный устав обрели силу закона, и только первый из них после своего принятия применялся на практике (Campero G. Op. cit.).

[30] Ibid.

[31] Ruiz C., Boccardo G. Op. cit.

[32] Foxley A. Hacia una economía de libre mercado: 1974-1979 // Revista de Estudios, Cieplan. Núm. 4. 1981. P. 5-37.

[33] Frías P. El Trabajo ¿Servidumbre o realización? Santiago: Ediciones Radio Universidad de Chile, 2017. Правда, после 1986 г. мы видим рост занятости к сфере промышленности, однако, сам по себе количественный рост удельного веса рабочих не означает автоматически возрождения промышленного рабочего класса как организованной социальной силы. См.: Díaz A. Op. cit.

[34] Piñera J. La revolución laboral en Chile. Santiago: Zig-Zag, 1992.

[35] Rojas I. Las reformas laborales al modelo normativo de negociación colectiva del Plan Laboral // Ius et Praxis. Vol. 13. Núm. 2. 2007. P. 195-221. В период 1932-1973 гг. формально не велось отраслевых переговоров, не говоря уже о соглашениях.

[36] Mac-Clure O. Op.cit.

[37] Campero G. Op. cit.

[38] Araya R. Op. cit.

[39] Cortázar R. Op. cit. Согласно расчетам, в 1984 г. открытая безработица находилась на уровне 24 %, однако, если учесть государственные программы, она будет достигать 30 %. См.: Campero G. Op.cit.

[40] López A. Op. cit.

[41] Интервью Хосе Виллегаса, председателя профсоюза «Колбун-Мачикура», в журнале «Апси» (Vol. 117, Núm 25. 1983. P. 8).

[42] Здесь представлены точечные расчеты за каждый год с использованием соответствующих факторов увеличения. Данные по 1982 и 1986 гг. уже были опубликованы Руисом в приведенной работе. С целью большей наглядности нами не были учтены ни доверительный интервал, ни ошибка выборки. Для 1971 и 1980 гг. приведены данные Эухенио Тирони и Хавьера Мартинеса (Las clases en Chile; cambio y estratificación. Santiago: Sur Ediciones, 1985). Если не указано обратное, в дальнейшем точечные расчеты берутся из того же источника.

[43] Ruiz C., Boccardo G. Op. cit.

[44] Araya R. Op. cit.

[45] Díaz A. Op. cit.

[46] Речь идет о крупных добывающих предприятиях, производящих на территории страны медь марки «блистер», рафинированную огневым или электролитическим методом, в количестве не менее 75.000 метрических тонн ежегодно, в результате добычи и разработки полезных ископаемых на собственных месторождениях или на месторождениях их филиалов или партнеров (Закон 18.940). Представляется невозможным с той же детальностью проанализировать данные за 1971 г.

[47] Montero C. La revolución empresarial chilena. Santiago, Cieplan: Dolmen Ediciones, 1997.

[48] Ruiz C., Boccardo G. Op. cit.

[49] Moulian T. Op. cit.

[50] Ruiz C., Boccardo G. Op. cit.

[51] Otano R. Nueva crónica de la transición. Santiago: Lom Ediciones, 2006.

[52] Araya R. Op. cit.

[53] Zapata F. Transición democrática y sindicalismo en Chile // Foro Internacional. Vol. 130. 1992. P. 703-721.

[54] Programa de gobierno: Concertación de Partidos por la Democracia, 1989.

[55] Ruiz C. De nuevo la sociedad. Santiago: LOM Ediciones, 2015.

[56] Díaz A. Op. cit.

[57] Ruiz C., Boccardo G. Op. cit.

[58] Показатель участия в профсоюзах наемных работников составлял 16.1 % в 2008 г., 17.3 % г. и 15.8 % в 2010 г. По подсчетам Бюро труда: Compendio de señes estadísticas. 1990-2011. Santiago: Departamento de Estudios, 2011.

[59] Boccardo G. Trabajo y el ocaso de la izquierda histórica en Chile // Cuadernos de Coyuntura, Fundación Nodo XXI. 2015. P. 17-27.

​