«Ratmir Vanbuuren Taruts: Разочарование от не случившегося бейс дропа», интервью с Алексеем Таруцем

С творчеством Алексея Таруца я впервые познакомился на фестивале Электро-механика в 2017 году. Говоря о работах Алексея, необходимо рассматривать их как одно глобальное поле исследования, где каждая из работ включена в большой нарратив. Проект «Ratmir Vanbuuren Taruts», с которым Алексей работает сейчас – это результат перформативной практики, которая вылилась из работы с видео, поэтому для понимания текущих проектов необходимо обратиться к предыдущим работам Алексея.

Алексей учился на режиссуре игрового кино, позже время от времени снимал коммерческие работы. Его уход от этого и разочарование в индустрии очертили те противоречия, с которыми он начал работать в своих художественных практиках.

Некоторое время Алексей работал с видеоартом, затрагивая вопросы воспроизводимости реальности и её растворения в медиа и последующем размытии в сознании зрителя, однако быстро ушёл от него из-за чрезмерной герметичности материала.

PREMIUM CLASS TRIUMPH

1 of 6

Уход от видеоарта стал первым шагом к более раскрепощённым художественным практикам. 20 января 2016 года состоялось событие «Premium Class Triumph». Попасть можно только по приглашению в закрытую группу на Facebook. Описание мероприятия — правда, очевидная ложь, преувеличенные факты о событии и о том, как будет организовано пространство галереи во время выступления. Гости собираются в галерее и пьют шампанское в плохо освещённом помещении, на стенах висят баннеры и принты. Все формальные аспекты открытия выставки соблюдены. В помещении есть лестница, ведущая на цокольный этаж, перед ней стоит охранник. Спустя 45 минут оттуда становятся слышны пульсирующие низкие частоты, которые пропадают через несколько минут. Охранник отходит от лестницы, и гости начинают спускаться вниз. Там гости видят группу других людей, которые занимают всё пространство вокруг сцены, гостям не удаётся подойти к ней. Начинает играть музыка, выступающий имитирует пение. Через 15 минут выступление прекращается, выступающий и окружавшие сцену зрители (массовка) выходят из помещения.

УЛЬТРАПРИСУТСТВИЕ/ULTRAPRESENCE

Мероприятие проходит в недавно построенном офисном двухэтажном здании, на втором этаже которого виден силует человека, стоящего на фоне видеопроекции. На первом этаже выключено всё освещение, за исключением одной лампы, которая бросает свет на металлический стол с бокалами вина. Бокалы дрожат от низкочастотного шума, исходящего от 6-киловаттной звуковой системы. Затем шум сменяется замедленным фрагментом песни Ланы Дель Рей. По освещённой красным светом лестнице зритель поднимается на второй этаж, где видит перформера, стоящего рядом с проецируемым на стену видеорядом, на видео — собака. Периодически камера начинает тереться о шерсть собаки, и трение совпадает с низкочастотным звуком, доносящимся с первого этажа. Поверх видео — субтитры, описывающие то, что видит зритель на втором этаже. Реальность смешивается с происходящим на экране, когда субтитры начинают повествовать о событиях, которые ещё не произошли. Видео собаки сменяется фрагментом из фильма «Нечто» Джона Карпентера, аудио так же сменяется на замедленный отрывок из песни Ланы Дель Рей, на экране появляются субтитры: «I DON’T WANNA DO THIS ANYMORE, IT’S SO SURREAL I CAN’T SURVIVE IF THIS IS ALL THAT’S REAL»

HIGH-ENERGY OBJECTS

Три модели астероида «(99942) Апофис» расположены в трёх локациях города Штутгарт, Германия.

1 of 2

Объекты дополняются музыкальным сопровождением, записанным штутгартским музыкантом Körpa Klauz. На записи музыкант прогуливается по Штутгарту, описывая всё вокруг с помощью high-energy objects.

Понятие «high-energy objects» (высокоэнергетические объекты) фигурировало в предварительном докладе следственной группы Нидерландов о крушении рейса MH17: именно они стали причиной трагедии, и в данном контексте высокоэнергетические объекты представляют одновременно абстрактную и вполне конкретную опасность.

Рассмотрев некоторые работы Алексея Таруца, мы очертили определённую проблематику его работ. Теперь же направим наш фокус на его текущий проект «Ratmir Vanbuuren Taruts».

RATMIR (сломанное обещание медиа эффективности, сожженное до смерти в вечно эхом автомобильной аварии)

VANBUUREN (эйфорический шок, разделяемый ревущей и технологически продвинутой толпой на фестивале EDM, преодоление большого стресса с еще большим стрессом)

TARUTS (ивент менеджмент) [2]

Можно утверждать, Ratmir Vanbuuren Tartuts обобщил все те семантические поля, с которыми работал Алексей Таруц в своих предыдущих проектах, при этом проект обрёл конкретную форму, способную трансформироваться под перформативное пространство. Мне удалось созвониться с Алексеем, чтобы поговорить с ним об этом проекте, ведь у меня было достаточно много вопросов о Ratmir Vanbuuren Taruts и его предыдущих проектах, которые в некоторой степени находят своё выражение в нынешнем.

Наш разговор я решил начать как раз с того, как я познакомился с творчеством Алексея. Тогда я работал на Электро-механике, где большую часть вечера провёл в одной гримёрке с Princess Century, Vulva Sun и Алексеем. Тогда мы обменялись буквально несколькими фразами, и он попросил меня сфотографировать его. Он заинтересовал меня, и я посчитал, что обязан посмотреть его выступление.

Дежурный свет в зале. Ощущение, будто попал на репетицию, а не на само выступление, на сцене — человек, даже не похожий на выступающего, он не поёт, а будто подражает пению. Тексты песен — похожие на маркетинговые слоганы повторяющиеся фразы-клише музыкальной индустрии, наложенные на субверсивные транс, хаус и эмбиент треки. На некоторых отсутствуют высокие частоты, что создаёт некоторую дистанцию между мной и выступлением, это ощущение, будто я слышу музыку из-за железной двери клуба, в который меня не пустили. Напомнило видео подобной тематики. С его выступления я вышел с ощущением какой-то встряски, разрушения ожиданий, и меня это сильно зацепило.

После того выступления я начал следить за твоими работами, они часто меняются и трансформируются. Каким образом происходят изменения, и как бы ты классифицировал свой проект?

Это что-то на грани перформанса и концерта, я сам не могу однозначно об этом утверждать. Наверное, мне удобнее об этом говорить как о перформансе, так как он ситуативно трансформируется. Говоря об Электромеханике, мне хотелось продемонстрировать редуцированную, наивную ситуацию, которая прерывала бы привычность фестивального просмотра, потому что все артисты, выходя на сцену, соглашались со стандартным зонированием зала за счет света. Я сразу попросил техников убрать это разделение. Я думаю, это читалось, потому что на лицах я видел недоумение, и я понял, что у меня получилось. В данной ситуации происходит прерывание автоматизма: иногда это выходит совсем явно, иногда – менее очевидно.

Да, для меня тогда это было хорошей встряской. Я почувствовал, будто меня вытеснили из зоны комфорта. Обычно фестивали стараются понравиться зрителю.

Всё верно, я как раз хотел артикулировать паузу, которая возникает между выступлениями артистов. Я хотел быть не артистом, а человеком, который выявляет эту паузу и делает её тяжелее. Паузу ожидания выхода другого, профильного артиста. Поэтому я стараюсь играть с идентичностью и с тем, что мною говорит, когда у меня в руках микрофон, и я нажимаю плейбек.

После выступления я спросил у нескольких человек об этом выступлении: кто-то повесил на это ярлык «непонятного современного искусства», кто-то сказал о том, что это некоторая провокация – саботаж музыкальной индустрии.

Мы все раздаём эти клише налево и направо, и я не думаю, что меня это сильно смущает. Все клише сплетаются воедино, и выходит новое. В целом, я могу частично согласиться с тем, что они сказали.

Я вспомнил, как ты в одном интервью сказал, что грань между искусством и креативной индустрией заключается в целеполагании. Креативная индустрия, в первую очередь, ублажает зрителя, а твоё искусство направлено на саму идею ублажения зрителя. В данном контексте, ты также говорил, что в твоих работах это становится некоторой формой проявления выстраивания властных отношений. Здесь я вспомнил, как ситуационисты позиционировали своё искусство. Они говорили о том, что оно поможет зрителю преодолеть «отчуждение собственной жизни». Ты бы сказал, что цель твоего искусства и искусства в целом – это попытка вытянуть зрителя из зоны комфорта?

Во-первых, я не думаю, что у искусства есть какая-то цель. Во-вторых, я думаю, что этот высокомерный разговор о подразделении на обывателей и спекулянтов слишком идеализирует отношения зрителя и культурных институций. Ты знаешь, какое-то количество времени искусство находилось в позиции, что оно критикует получение удовольствия. Тенденция предлагать зрителю расшифровку сложных семантических полей в произведениях искусства все-таки ослабла, и креативная индустрия вторглась в процесс производства и медиации искусства.

Можно посмотреть на то, как переформатировался Фонд «Виктория — искусство быть современным» (Фонд V-A-C). Существует некоторая тенденция «демократизации», хотя ещё непонятно, демократизация это или нет. Креативная индустрия выполняет в этом случае роль посредника, я не даю этому положительных или негативных оценок – это фактическая действительность. Мировые институции начали применять практику «демократизации» раньше, у нас только недавно. Институции поняли, что продать контент очень сложно, поэтому креативные технологии помогают наладить связь между зрителем и институцией, – сделать её более дружелюбной, открытой, неолиберальной, или, как сейчас модно говорить в бизнес-среде, «более бирюзовой». Это когда твоя корпорация организована таким образом, что иерархия власти становится более сглаженной.

Проблема в том, что искусство не может быть демократичным для всех, институции выбирают ту аудиторию, на которую они хотят ориентироваться. Не зря «Гараж» существует в Парке Горького, фонд V-A-C будет находиться рядом с Красным Октябрём, –это одни из наиболее репрезентативных культурно-досуговых зон модернизированной Собяниным Москвы. Напомню, я не даю этому оценок, я понимаю, что и «Гараж», и Фонд V-A-C просто отвечают и реагируют на запрос. Благодаря этому художники начинают работать таким образом, что аскеза и сухость начинают уходить из произведений и критики в пользу небольшой уступки в сторону получения удовольствия для зрителя. Наверное, нельзя быть всё время в этой сухости и аскезе. Эта уступка, внутри повестки дня, так или иначе зажимается – нельзя до конца получить вау-эффект. Мой подход отличается от креативной индустрии тем, что, если он выявляет момент получения удовольствия, то всегда его слегка подавляет, чтобы сделать это подавление более очевидным для зрителей.

Вспомню ещё одно твоё высказывание, где ты говоришь о том, что современный арт-критик объективируется как производитель текстов, художник – производит контент. В итоге, всё сводится до некоторых правил поведения, отыгрывания ролей. Существует ли, на твой взгляд, система отношений, где художник перестаёт объективироваться как производитель контента?

В состоянии позднего капитализма — не вижу. Знаешь, есть такой известный мем «There is no ethical consumption under late capitalism» (при позднем капитализме этического потребления не может быть). Капитализм – это не только об экономике, это скорее психологическое состояние. Это одна из оптик, с помощью которых можно описывать действительность. Я не вижу смысла его демонизировать, так как просто открывая Инстаграм, мы уже находимся в нём. Ставя лайк пишущему о феминистской критике или пишущему ультраправый манифест, тебя засасывает в позднекапиталистическую реальность, и она абсолютно всеядна. У меня нет желания выйти за её предел, жест отказа здесь, на мой взгляд, будет тупиковым. Можно быть пассивным, и в этом будет какая-то тактика взаимодействия, но вместо той постоянной эффективности, которой от тебя требуют, чтобы ты постоянно производил оценки и мнения, ты можешь быть пассивным, например, это тоже может быть способ существования.

Мне кажется ошибочным поляризовать действительность, людей, себя. Риторика исключения часто применяется в левом дискурсе, и это очень расстраивает, потому что похоже на коррупцию

Однако в твоих работах можно наблюдать некоторую попытку разбудить зрителя. Какая в этом цель?

Я не вывожу человека из этой модели поведения, я лишь делаю её видимой. Я не хочу учить людей и не хотел бы разделять дидактическую, или моралистскую, или мессианскую, или патриархальную позицию. Я могу попытаться сделать отношения видимыми, временно приостановив их, однако для того, чтобы это приостановить, необходимо ускорение.

Летом я был на концерте Армина ван Бюрена в Москве в Gipsy, его сет был в три часа ночи, и был полный зал. До этого я был там один раз, лет семь назад, и всё ещё более усугубилось. Люди всё так же курят кальяны, и очень наглядно зонирован танцпол: с одной стороны битком стоят люди тонкой цепочкой, их охраняет бодигард, и за ним тут же стоят люди в микрозоне и курят кальян. Я не знаю, сколько стоит эта зона с кальяном. Я увидел много людей, отстоявших огромную очередь, и они хорошо выглядят, у каждого второго Apple Watch. Может, ты знаешь, в коммерческой транс музыке часто встречаются подборки "best trance female vocal". Часто тексты отсылают слушателя к запредельному эйфорическому опыту, который выводит их из агрессивной реальности, разрешает все противоречия и дарует ультимативное счастье. Якобы такой опыт людям предлагает эта музыка на терминальной громкости. Я помню, что когда начинался какой-то из этих треков, многие вокруг подпевали.

У Армина ван Бюрена много таких треков.

Да, это разрядка, когда слушателю рассказывают о райском мире, который где-то существует, и предлагает частично погрузиться в него на танцполе. Затем выходит Армин ван Бюрен, на нём чуть больше света, чуть громче, к нему приковано больше внимания. Я помню, как из гранатомёта выстрелили в американское посольство – это первое детское воспоминание, связанное с громким звуком, который было тогда не с чем сравнить. Выстрел прозвучал в арке соседнего дома и казалось, что обрушится потолок. Однако это не сравнится по плотности звука с тем концертом: уровень громкости там ещё остаётся чистым, не перегружается, находясь на своей предельной мощности, которую можно расширить ещё и ещё. Это абсолютно аннигилирует. Бейс дроп впечатывает твоё сердце в позвоночник – вот это встряска. Это не то, что делаю я, однако встряска вписана в ультракомфорт. Это стресс, который выводит слушателя из бытового стресса, при этом он остаётся нормативным стрессом.

Конечно, ведь слушатель понимает, что этот стресс скоро закончится.

Он, на самом деле, не заканчивается, люди живут от одного мероприятия к другому — выходят своеобразные волны. Кстати, что ты имеешь в виду под встряской? Не совсем понимаю.

В ней есть пафос пробуждения, однако, на мой взгляд, об этом уже было много сказано.

Да, я думаю, что сейчас уже все пробуждены. К тому же термины, связанные с пробуждением, в настоящее время очень часто коррумпированы, и я не готов описывать этими терминами то, что я делаю.

Я вижу, как эти идеи стали знаком для потребления.

Неким символическим потребительским продуктом, да.

Говоря о выступлениях Армина ван Бюрена, можно наблюдать идею эксклюзивности события. Твоё творчество включает в себя работу с отчуждением небольшой группы от чего-то большего. Форма подачи продукта через ауру эксклюзивности – это необходимая стратегия организации ивентов? Необходим религиозный и мистический опыт для зрителя?

Я думаю, что такие приёмы были всегда. Это скорее вопрос для организаторов. Мне интересно эти приёмы психоделизировать, чтобы усилились противоречивые зоны. Ratmir Vanbuuren Taruts – это один из моих художественных проектов, и через несколько лет, возможно, будет другое название, так как это очень текучая категория. Все имена, которые там есть, лишь очерчивают контур некоторых отношений, которые меня волнуют. Пока, под этим названием я буду делать и другие работы, однако, конкретно в этой форме, вероятнее всего, это одно из последних выступлений.

То есть, в данном виде ты его завершаешь?

Да, я уже работаю с ним год. Я не музыкант, и музыка меня интересует лишь как частный случай культурной индустрии. Я хочу высказаться критически относительно того удовольствия, которое она предлагает. В ближайшее время у меня будут другие работы, они будет совершенно по-другому устроены, там не будет клубной мизансцены и создания условного пространства в каждой из площадок, на которых я выступаю, ведь я каждый раз пытаюсь создать условное место, которое похоже на все остальные места.

Ты можешь что-нибудь рассказать о том, как связаны твои видео в Инстаграме с проектом Ratmir Vanbuuren Taruts? В качестве музыкального сопровождения ты используешь транс, который во мне пробуждает напряжение – своеобразный саспенс. Некоторые музыканты сейчас используют это кристаллизованное чувство разгона в своих работах. Ты считаешь свои ролики визуальным продолжением проекта, или это просто иная форма материала?

Этот мир существует параллельно и, естественно, относится к той производственной критике, которой занимается Ratmir Vanbuuren Taruts. Это тот же месседж, который воплощается в другой форме. Проект Ratmir Vanbuuren Taruts ориентирован на саунд-дизайн и перфомативность, при этом он не является медиум специфичным, он может использовать и такой формат как Инстаграм. И нет, я не пытаюсь использовать этот саспенс для того, чтобы подогреть интерес к проекту. Может, я заигрываю с логикой подачи медиапродукта, но это субверсивное заигрывание.

Говоря о саспенсе и разгоне, я вспомнил одну интересную историю. Был один авантюрист или стартапер, он сделал промо гигантского люксового музыкального фестиваля в США на Багамах, на который прилетели люди со всей страны.

На проморолике, на остров прибывали люди на красивых белых катерах в райскую лагуну, там прекрасная сцена и замечательная еда – типовой проморолик, который обещает рай. Этого в итоге не случилось: люди приехали, там шёл дождь, всё развезло, они не могли оттуда улететь, в итоге на организатора подали в суд. Я помню фото, где люди сидят в аэропорту и ждут вылета обратно, потому что за ними никто не летит. Они сидят и выглядят так, будто летят с зоны боевых действий. Это не люди после open-air – на отходах и уставшие. Они на отходах от не случившегося бэйс дропа, событие не случилось, событие – это они сами, это то, что их обманули, они не могут улететь домой, и их кормят едой как беженцев. Они находятся в зоне боевых действий не как мигранты, а как люди, которые спасаются от самого события, точнее говоря, от невозможности события, и этот образ сильно резонирует с тем, что положено в основу нарратива Ratmir Vanburren Taruts.

1 of 3

Это идея ожидания и конечного разочарования от случившегося?

Идея разочарования в принципе. Это тот результат, который производит вау-эффект вне зависимости от того, был он успешен или нет, за ним всегда следует разочарование, и человеку приходится жить дальше. Здесь очень много растоптанной надежды внутри мировой нестабильности, когда катастрофы порождают зоны бедствия, которые имеют хорошо узнаваемые визуальные проявления: люди, которые хотели ультракомфорта, оказываются в ситуации чистого события. Для этих людей, это было похоже на откровение ­ – буквально явленное разочарование в чистой его форме.

Катастрофа в самом широком смысле слова.

Да, причём отсутствие этого фестиваля и есть катастрофа. То, от чего хочется им бежать.

Очень иронично, что люди тянулись к красивому образу, от которого им в итоге пришлось бежать.

Конечно, да. Я бы на самом деле хотел оказаться среди этих людей.

Серьёзно?

Да, это был бы очень интересный опыт. Кстати, говоря об иронии. Когда мы смотрим на мост, в него всегда вложен страх обрушения, или, к примеру, системы безопасности в публичных пространствах, в которые на каком-то символическом уровне вкладывают возможную террористическую атаку – это параллельно существующие миры. Говоря о фестивалях, всегда что-то идёт не так, но тот пример – это событие, которое доводится до абсолюта. Его невозможность становится новым событием, которое исключает всю позитивность. Эта история выражает определённую симптоматику современности. Мы живем в культуре аффективных состояний, моментального очарования и разочарования, и в той ситуации это расстояние еще более сократилось.

За возможность пообщаться с Алексеем спасибо ойгн эдженси, который организует первый самостоятельный, внефестивальный перформанс Алексея в Петербурге 13 октября в Клубе. Также спасибо Алексею Таруцу за то, что нашёл время со мной пообщаться.

Автор статьи: Никита Морозов, статьи можно найти в moisture по тегу #mstr_morozov

Использованы материалы, предоставленные Алексеем лично, некоторые цитаты были взяты из интервью Алексея для aroundart.org