«Музыкальная журналистика окончательно лишилась своей исключительности»: интервью с Дэвидом Стаббсом

Наш разговор состоялся в накануне его выступления в рамках интеллектуального марафона «Здесь и сейчас» при Молодёжном центре Эрмитажа. Дэвид Стаббс показался мне очень дружелюбным человеком, который мог бы разговаривать о музыке часами, если бы не его привычка периодически поглядывать на часы, которая сильно меня смущала. Мне было интересно поговорить с Дэвидом Стаббсом о том, что меня сильно волновало — нынешнее состояние культурной журналистики.

Вы уже достаточно долго работаете в сфере музыкальной журналистики. Как она поменялась с тех времён, когда вы только начинали?

Печатную журналистику, в том виде, с которой я начинал, уничтожил интернет. В настоящее время, слушатели имеют открытый доступ и к музыке, и к музыкальным журналам. И всё это за гроши или же совсем бесплатно. Журналы 1970-х годов вроде «Rolling Stone», «NME», «Melody Maker», были единственными источниками информации, где жаждущий меломан мог прочитать и получить более глубокое понимание творчества Pink Floyd или Led Zeppelin. В 1990-х годах, еще до появления интернета, солидные газеты всегда имели колонку, посвященную новостям музыки. Музыкальная журналистика окончательно лишилась своей исключительности. Несмотря на это, она трансформируется и выживает. Такие журналы, как «Q», «Record Collector», «Mojo», продолжают существовать, однако они чаще обращаются к прошлому и стараются переосмыслить его. Журналы вроде «Pitchfork», «The Quietus», с другой стороны, достойно пишут об актуальных артистах и музыкантах, и для обоих свойственен отказ от погони за прибылью. В такой сфере, это почти невозможно.

Что бы вы посоветовали начинающему музыкальному журналисту?

Ничего. Не стоит даже начинать. Последнее, что нужно старикам вроде меня — это чтобы молодые создавали мне лишнюю конкуренцию. Так что не надо. Интересно, испытывает ли какой-нибудь подросток такой интерес к музыкальной журналистике, учитывая её нынешние очевидные недостатки? Это я сгущаю краски, всё не совсем так: я не из тех стариков, которые искренне верят, что все таланты остались в их поколении. Я слышу новые голоса, эрудированность которых меня пугает.

Вам не кажется, что нынешнее освещение артистов и музыкантов в журналах — это в большей степени их продвижение, сам факт появления на обложке? Или положительная рецензия с хорошей оценкой на «Pitchfork», которая проталкивает музыкантов-аутсайдеров на фестивали вроде «Coachella». Это далеко от музыкальной критики.

В некоторых случаях, да. Но и сами критики не имеют возможности написать, например, разгромный отзыв о новом альбоме или негативно оценить артиста, что было характерно для музыкальной критики в период её расцвета
1970-х-80-х годов. Музыкальная журналистика, вероятно, всегда была в большей степени позитивной по отношению к музыкальным группам. И это логично, ведь основными читателями таких статей были фанаты групп — это, в некотором роде, сводилось к ублажению слушателя и укреплению их любви к музыкальной группе. Кстати, было бы приятно почаще видеть негативные и разгромные статьи! Редакторы журналов должны иметь это в виду, им стоит выйти из типа мышления, где всем всё нравится, всё хорошо и здорово.

Журналист был человеком, открывавшим музыку для людей. Теперь, когда у каждого есть доступ к стриминговым сервисам и прочему, что может предложить музыкальный журналист? Хорошо изложенное мнение о чём-то или интересную интерпретацию? Узнаваемый и неповторимый стиль?

Да, однако такое будет интересно музыкальным гикам, а не рядовым слушателям. Музыка должна стать чем-то большим, чем звуковыми волнами. Давайте рассмотрим пример The Beatles и Radiohead и подобных групп. Большой частью этой музыки было грамотное продвижение через интервью и появления в новостях. Другая часть включала в себя работы фотографов и музыкальных журналистов, которые формировали узнаваемый образ группы и создавали дискурс вокруг них. Без этого контекста, музыка была бы намного менее интересной — просто серией записей, которые можно послушать. Журналист может дать информацию для тех, кто заинтересован музыкой. Не пассивному слушателю.

Как вы считаете, имеет ли сейчас значение мнение журналиста? Я говорю о среднестатистическом журналисте в среднестатистическом музыкальном журнале. Могут ли они повлиять на мнение читателя и слушателя музыки?

В меньшей степени, чем раньше. Во многих крупных журналах, журналистам рекомендуют не выпячивать свою личность и ставить её выше журнальной повестки. Например, заголовок в журнале «Uncut» выглядел бы так: «Uncut встретился с Элвисом Костелло и т.д.» Думаю, что людям легче принять решение, слушая музыку напрямую без посредника. Тем не менее, у журналиста есть роль — осмыслить музыку, поместить её в контекст, выявить неочевидные детали, которые слушатели могли упустить при рутинном прослушивании нового альбома утром по пути на работу.

Я беру достаточно много интервью для музыкального журнала, и иногда мне кажется, будто у меня появляется шанс взять интервью у артиста только тогда, когда им необходимо внимание со стороны медиа, например, перед их предстоящим туром. Вы ощущали такое, работая в журналах?

Так было всегда — интервью возможны тогда, когда артист продвигает что-то: альбом, концерт и т.д. И именно в этот момент они становятся открытыми для взаимодействия с прессой.

Как думаете, удешевило ли музыку то, как мы её сейчас потребляем?

Конечно. В 70-х, мы копили деньги с завтраков, чтобы купить понравившуюся пластинку. Помню, как мы, приставляя микрофон к радио, записывали на кассетные магнитофоны шоу Джона Пила. Тогда мне не хватало музыки, сейчас же, слушателей накрывает лавина потока информации, с которым они не в силах справиться.

Авангардное искусство, музыка или кино все еще имеют потенциал завоевать широкую аудиторию? Может, у вас есть примеры из 21 века?

Авангардное искусство – это как раз то, что я освещаю в своей книге «Fear of Music: Why People Get Rothko But Don't Get Stockhausen». Речь идет о почти противоположных судьбах визуального, нефигуративного искусства 20 века (чрезвычайно популярного, чрезвычайно прибыльного, о чем свидетельствует Тейт Модерн) и его музыкального эквивалента. Странно, ведь точка отсчета у них была одна. У авангардной музыки есть точка опоры, однако она в какой-то степени стала жертвой той скорости, с которой она способна распространяться. Кроме того, абсолютный, укоренившийся в умах консерватизм подавляющего большинства людей, когда речь идет о музыке, будь то танец, рок или классика, никогда не перестает меня пугать. Тем не менее, есть небольшие признаки прогресса, скромные успехи и продолжающаяся деятельность. Музыка также начинает находить свой путь в художественные галереи, что обнадеживает.

Что касается авангардного кино, то мне кажется, что кино могло бы быть гораздо более авангардным, если бы не разговоры – до этого казалось, что у него есть потенциал развиваться в тандеме со всеми великими, радикальными движениями начала 20 века. Я наслаждался недавним возвращением артистов вроде Гари Лукаса, Faust, Pere Ubu, Asian Dub Foundation при написании саундтреков к фильмам. Кстати, есть хороший пример! Недавно я послушал саундтрек к фильму «Мать» (1926 г.) Всеволода Пудовкина, который написали Aggie Peterson, Per Martinsen, Sergey Suokas (Electron Hemisphere). Рекомендую!

Каково было находиться в центре культурной жизни 1990-х? 1990-е годы — это время, в которое вы оглядываетесь назад с любовью, презрением, или вы испытываете смешанные чувства?

Должен признаться, в 1990-е годы я чувствовал, что что-то от меня ускользает. Я наслаждался музыкой начала десятилетия – MBV, Radiohead, Orbital, The Orb и т.д. Возможно я был на рейвах 90-х? Нет, я не ходил на рейвы – я был женат, беспокоился о семье, не интересовался наркотиками и не чувствовал себя достаточно независимым или мобильным, чтобы стать частью этого движения. Как человек, который всегда наслаждался городскими клубами, я внезапно почувствовал культурный конфликт поколений. Затем появился брит-поп, эстетика мужских журналов с машинами, техникой и обязательными фото обнаженных девушек на обложках — это середина 90-х, которая полностью оттолкнула меня. 90-е годы были десятилетием анти-тоски, десятилетием анти-Joy Division. Это была эпоха белых ностальгирующих мужчин, чье коллективное бессознательное ощущало потребность во вторых The Beatles в эпоху музыкальной фрагментации. Они получили это в виде Oasis.
Меня это не злило, но подвигло перейти к сатире, я писал разное на страницах Talk Talk Talk – не только Mr Agreeable, но и такие персонажи, как Pepe Le Punk, Derek Kent, Diary Of A Manics Fan. Это забавно, но даже тогда, являясь штатным автором ММ, я был более отстранен от культурных процессов 90-х, чем сейчас!

Это было особенное десятилетие, свободное от геополитической тревоги после падения Берлинской стены (которая возобновится после 11 сентября) и эпохи, в которой, по крайней мере, была иллюзия процветания. Мне интересно, как это повлияло на популярную культуру в целом, а не только на ярких представителей эпохи.

Существует мнение, что великое искусство, музыка, литература и кино создаются во времена политических и социальных бедствий. Сегодняшний климат — исключением из этого правила, или же мы должны копать глубже, чтобы найти примеры?

Да, теория “часов с кукушкой” Орсона Уэллса. Я всегда в нее верил. В музыке за последние 30-40 лет я видел, как подъемы и падения почти точно совпадают с периодами экономического роста и спада, особенно в конце 80-х/начале 90-х. Тем не менее, я думаю, что длительный период экономического штиля с середины 90-х до конца нулевых сломал этот цикл. Рок-музыка перестала быть музыкой протеста. Это можно было наблюдать последние несколько лет. Это не 1968 год. Эта естественная взаимосвязь разорвана. Может быть, для укрепления позиции музыки, положение вещей должно ещё немного ухудшиться.

Возрождение ультраправых групп, политика постправды, Эд Ширан: есть ли выход? Есть ли у вас вера в массы, способные поменять ситуацию? Или они окончательно кастрированы?

Являясь культурным критиком, я усвоил одну вещь: когда происходят изменения, они не обязательно являются результатом предписания или предположений, которые были отвергнуты . Такие изменения происходят довольно часто, когда вы убеждаете себя, что вещи стали настолько парализованными и постмодернистскими, что возможности появление нового нет. Даже когда что-то новое случается, часто возникает искушение притвориться, что все это уже было раньше. Это можно наблюдать в том, как беллетристы из «NME» писали о панке. Они проповедовали вызывающее зевоту, пресыщенное чувство дежавю и антиклимакс, но понятия не имели о том, что это за преобразующая сила, и как она расколет историю британского рока надвое. Случались и будут случаться новые вещи, о которых я и не подозревал и, вероятно, буду недооценивать, даже когда они будут происходить у меня под носом. Осознание этого и скромность помогают.
Мой старый друг, Саймон Рейнольдс, кстати, всегда отлично улавливал новые течения, в частности, новые движения клубной/андеграундной музыки.

Почему группы неизбежно портятся?

Это происходит не всегда, но когда происходит, то дело оказывается в отсутствии любопытства, большом количестве потраченного времени в герметичных студиях. Меня часто угнетали гастролирующие группы, скажем, в Европе, которые проводили так много времени на саунд-чеке, при этом не встречаясь в вестибюле отеля, что им не удавалось собраться вместе, чтобы провести по крайней мере час или около того в городах, через которые они проезжали. Иногда мне казалось, что оркестры чем-то напоминают смотрителей маяков – при всей их кажущейся роли великих просветителей, сама природа работы держала их несколько в затруднительном положении и отрезала от мира. Говорить с музыкантами на темы, отличные от того, как все прошло в студии, может быть тяжелой работой.Моя тактика всегда заключалась в том, чтобы потратить первые 20 минут на вопросы о студийной работе, просто чтобы разогреть их, а затем задать фактические вопросы, как только мы избавились от материала, который представлял для них огромный интерес, но не представлял никакого интереса для среднестатистического читателя.

Интервью провёл и перевёл Никита Морозов

Дизайн: Алексей Павлихин

За возможность провести интервью спасибо: Молодёжному центру Эрмитажа и Ладомиру Зелинскому