Непокорённый

Публикуем истории ветеранов Московского метрополитена из первых уст.

До войны

Родился я 20 августа 1934 года в деревне Новый Починок Смоленской области. Отец вспоминал, что, увидев сына, обрадовался: «Хозяин будет!» Так и стал меня величать – Маленьким хозяином. Папа был конюхом и секретарём партийной ячейки сельсовета. Он подобрал мне лошадь. Я забирался на неё с тына и верхом в сопровождении верной собаки Дружка отправлялся пасти лошадей. Ещё я помогал отцу с мамой на огороде и во всех сельских работах. А в свободное время играл с ребятами в лапту, чижика и ловил раков. Так протекала моя жизнь до того, как на Смоленщину пришли немцы.

Оккупация

Радио у нас не было, и о начале войны мы не знали. Пока отцу, как партийному работнику, не сообщили об этом по единственному телефону в сельсовете. Никто из деревенских такой новости не поверил. А через день в небе, ясном и солнечном, мы увидели самолёты. Считать я уже умел (научился у старшей сестры-школьницы) и насчитал 52 железные птицы. Ровным строем они летели в сторону Москвы. Затем мы видели ещё и ещё самолёты. И всё равно не верилось. А потом по Большаку (старой смоленской дороге) пошли танки, машины, мотоциклы и другая немецкая техника. Сомнений не осталось: война.

Когда начинало темнеть, немцы сворачивали в деревни на ночёвку. И стали заезжать к нам в Новый Починок. Заходили в избы и спрашивали: «Клопи ё?» Сначала их не понимали. Потом, когда разобрались, что они боятся останавливаться там, где клопы, люди специально начали разводить насекомых. И в нашу избу тоже пришёл немец. Мы с братом, маленькие, прижались к маме: чужак с наганом – вдруг всех перебьёт. А он говорит что-то вроде: «Айн кляйн шпэк». Оказалось, просит сало. Мать отрезала щедро, но он много не взял. А через время прибежал с другим, который знал русский. Хвалили: «Очень вкусный саля!»

Они тогда проявляли дружелюбность. Даже угощали конфетами. Мама им не верила, велела не есть: вдруг отрава. Говорят, поначалу у них был приказ: не озлоблять население. Но всё изменилось, когда не сбылись их планы пройти по Красной площади в кованых ботинках (были у них такие, специальные, в рюкзаках). Вот тогда немцы озлобились, начали нас грабить. Отбирали продукты, отнимали тёплую одежду и ходили, как женщины, укутанные в вязаные шерстяные платки.

Партизаны

Отцу пришла повестка. Но на фронт его забрали не сразу, сначала направили в партизанский отряд. Ему нужно было прибыть в Батурино. Мы с тётей поехали его провожать. Там, на месте, отец предложил мне остаться с ним. Говорит: «Михаил будет помогать. Я буду стрелять, а он патроны подавать». Оба, и отец, и сын, были тогда наивными. Нас осадил бывалый офицер без руки: «Ты кого привёл? На фронте тебе не в деревне, не кулачный бой. На дальнем расстоянии стреляют. Уложат твоего пацана сразу». Я ударился в слёзы! Но строгий офицер успокоил: «Не расстраивайся. Найдём тебе дело». Да и куда было деваться? Я тут, а тётя уже уехала. И дело нашлось.

Меня познакомили с другим мальчиком – Игорьком. Он был на два года старше. Приехал из Смоленска к бабушке. И вот вдвоём, закинув за плечи мешки, мы выходили на Большак как нищие, просить еду. Собирали, что дадут, и всё время в уме считали и складывали: сколько танков, машин и мотоциклов прошло. В конце дня докладывали главному. Им был староста деревни. Немцы его назначили, а он же был командиром партизанского отряда. Деревня вся знала, но никто не продал. И потом, когда мы с Игорьком отомстили немцам, нас тоже никто не выдал. Это было так…

В дом к бабушке Игоря пришёл фриц – любитель выпить. Ей было лет 40–50. Красивая была. Он напился и стал приставать. Она боевая русская женщина – как навернула его с крыльца! Он упал, выхватил автомат и дал очередь. Убил её на глазах у нас с Игорьком.

Месть

Мы, плача, побежали к командиру: «Что будем делать?» «Ну, – отвечает, – будем хоронить». Похоронили. А у нас мысль засела, что должны мы фашистов уничтожить. В то время приехали в бабушкин дом на пяти мотоциклах 14 немцев. Печку натопили, расположились отдыхать. Мы с Игорьком решили действовать сами. Облили избу бензином и подожгли. А ставни и дверь заперли. Бензин быстро разгорается, никто оттуда не выбрался. Замок и скобы мы потом в лес занесли и выбросили в разных местах. Все выглядело так, будто немцы, напившись, сами себя подпалили.

Мы с Игорьком продолжили ходить в разведку. Какая ещё была у нас задача? Искали склады с винтовками и автоматами. Найти нужное оружие «помогали» сами немцы своей аккуратностью: на ящиках они рисовали картинки с грузом. Так мы ходили октябрь и ноябрь. Сообщали о находках партизанам, те ночью склады чистили. А в декабре выпал снег, и наш отряд вычислили по следам.

Плен

Партизан всех уложили. Детей оставили. Нас ждало другое – плен и отправка в Германию. На переработку. Известно, что фашисты делали изделия из человеческой кожи. Мы, мальчишки, были для них подходящим материалом. Нас бросили в машину, где уже сидели другие ребята, и довезли до Орши в Белоруссии.

Это был крупный железнодорожный узел. Начальником паровозного депо там работал Константин Заслонов. Легендарный человек. Руководитель подпольного сопротивления. Заслоновцы устраивали необычные диверсии. Например, изготовляли угольные мины. Едет поезд с фашистами, ведут его подпольщики – машинист, помощник и кочегар. И вот кочегар кричит: «Николай Петрович, бросаю последний шухель!» (Так называли совковую лопату.) В этот момент заслоновцы выпрыгивают, спасаясь от взрыва. После мне довелось пообщаться с двумя выжившими машинистами-партизанами.

И вот нас, мальчишек, привезли в Оршу и стали сортировать для отправки в Германию. Грузили в вагоны для перевозки скота, так называемые телятники. Константин Заслонов это увидел. А в то время были сильные холода. И подпольщики погодой воспользовались – они заморозили все водокачки. Парализовали движение. Так что планы немцам пришлось изменить. Нас бросили поближе – в сторону Гомеля. Условия в пути были ужасные. Вагоны закрыли наглухо. Про нас как будто забыли. Чтобы не умереть от жажды, пили мочу. Выгрузили нас в деревне Озаричи.

Концлагерь

Здесь был большой концлагерь для военнопленных. Нас, детей, разместили в бывшем свинарнике, где сколотили нары в три яруса. Мы с Игорьком легли на соседних: он на первом этаже, я на втором. Мы постоянно были голодные. Кормили дважды в день какой-то баландой. Через время вышла маленькая радость: нам разрешили ходить к местным, помогать в хозяйстве. Запомнилась мне бабушка Фрося. Жалела всегда, гладила по голове, подкармливала картошкой. Давала прям сырую, чтобы немец не заметил. Увидит – накажет.

Была в лагере надзиратель – полицайка тётя Шура по кличке Квадрат. Жестокая. Особенно к тем, кто был из семей большевиков, как я. Однажды она увидела, что я положил в рот картофелину, и чуть не убила. Сбила с ног и лупила кованым ботинком по голове. Спас меня Игорёк – услышал, вмиг прилетел и накрыл своим телом. Вот вы спрашивали: что помогло продержаться и выстоять? Отвечаю: дружба.

Через многое пришлось пройти. Не хочется вспоминать. Пытали. Били. Детям удары наносили только по голове, рукам и ногам, чтобы кожу на теле не испортить. Время от времени заключённых водили в баню. Собирали в группы, говорили: «Раздевайтесь, складывайте вещи, сегодня будет парилка». Это были страшные слова. Все догадывались, куда их ведут. Пленных в такой бане закрывали и пускали газ.

Шёл 44-й. Третий год пребывания в лагере. Однажды Квадрат собрала мальчиков и сказала: «Готовьтесь, вас отправляют в Германию». Всех подстригли и вымыли. Под нас приготовили вагоны. А перед отправкой случилось чудо. Я поверил тогда: Бог есть.

Свобода

Это произошло 30 апреля 1944 года. Ломая колючую проволоку, в лагерь въехали советские танки. Мы услышали крик: «Мальчики, вы свободны!», бросились к танкам, обнимали и целовали броню. Каждый солдат совал нам то сухарь, то конфету. Бывший с ними военный врач очень тревожился и ругался: «Что вы делаете?! Перекормите ребят, заворот кишок случится. Сразу нельзя».

После освобождения нас направили на карантин в Калинковичи в Белоруссии. Вывели вшей и вылечили от коросты (чесотки). Потом передали в детский дом. Игорёк тогда поехал к своим. Он звал с собой, но я отказался: времена тяжёлые, зачем в семье лишний рот. В детском доме кормили хорошо, макаронами, американской тушёнкой. А в 1946 году меня нашла мама. Когда открылась дверь и я увидел её, то просто потерял сознание.

Семья

Моих родных (маму, тётю, сестру и маленького брата) тоже гнали в Германию. И также привезли на сортировку в Оршу. Здесь их выручила одна женщина, Галина. Местным разрешали брать себе работников, и она оставила всю нашу семью в своём доме. Малыша ей предложили бросить в колодец за ненадобностью. Но она остановила: сказала, сама разберётся.

Женщин привлекали на работы. Например, перешивать железнодорожный путь. Немецкие поезда более узкие, и требовалось уменьшить колею. А потом настал день, когда им нужно было перемещать рельсы обратно – уже для своих поездов после освобождения Орши. И мама начала меня искать. Обошла пол-Белоруссии. Не остановилась, пока не нашла.

О судьбе отца мы узнали в 2019 году. Внучка нашла информацию в интернете. Он ушёл на фронт и значился пропавшим без вести. Выяснилось, что он погиб в 1941 году у села Недельного Калужской области. Я посетил это место. Там несколько могильных курганов. На обелисках периодически появляются новые имена погибших бойцов – по мере архивных поисковых работ. Имя отца тоже внесли. Я убедился в этом, взял земельку с братской могилы и привез её туда, где захоронена мама.

После войны

После того как мама забрала меня из детдома, мы остались жить в Белоруссии в деревне Озерок Оршинского района. Послевоенные годы были непростыми. В 47-м в наши края пришёл голод. Да такой, что всю траву съели. Из конского щавеля пекли хлеб. Вместе с опилками. Но все в деревне выжили.

У меня два свидетельства о рождении. Одно выдали в Белоруссии после войны. Я его храню как память о спасении. Но в нём ошибка. Год рождения указан неверно – 36-й вместо 34-го. А второе правильное. Мне было важно его восстановить, чтобы подтвердить свой реальный возраст, потому что открылась возможность работать в столице. Но сделать это оказалось непросто. После оккупации на Смоленщине архивы не сохранились. Помогли мудрые местные женщины, подсказали: «Напиши батюшке Кириллу в собор Смоленщины». Это тот самый Кирилл, который сейчас патриарх. Он мне помог. Прислал выписку о крещении, и я сумел получить новое свидетельство и паспорт.

Метрополитен

В 1951 году по приглашению дяди Серёжи я приехал в Москву и устроился на Завод по ремонту подвижного состава в метрополитен. После смены ездил в школу рабочей молодёжи в депо «Сокол». Преподаватель со мной намучилась. Столько орфографических ошибок она в жизни не видела. Я ведь учился в Белоруссии, а там как слышишь – так и пишешь. Было непросто, но я продолжал учиться.

Знаете, как говорят? Сдал начертательную геометрию – можешь влюбиться, сдал сопромат – можешь жениться. Я следовал этому правилу. Поступил во Всесоюзный заочный институт инженеров железнодорожного транспорта. Работал и учился. А после сопромата сыграл свадьбу.

С самого начала работы в метро я стал рационализатором. На заводе, где я начинал, мы с коллегами имели дело с высоковольтной частотной установкой и испытывали головные боли. Так вот для защиты от магнитного поля я предложил сделать экран из бронзовых листов и придумал конструкцию. Это было первое моё рацпредложение. А всего их больше полусотни. И есть изобретения. Например, вспомогательные тележки для мотовозов и снегоуборочная машина.

В метрополитене мне довелось потрудиться в разных подразделениях, на разных должностях. По моим стопам в метро пришла дочь Елена, сегодня она председатель первичной профсоюзной организации Службы безопасности. И внук Михаил тоже выбрал метрополитен, работает в Дирекции информационно-технологических систем и систем связи. Так что я основал трудовую династию.