95 лет исполнилось Алексею Алексеевичу Киселеву одному из создателей кольского краеведения
«Я рос страшно стеснительным, мне даже было стыдно появиться в трусах на уроке физкультуры в школе. Но постоять за себя умел. Когда мы переселились в дом № 6 по Безымянному ручью, у нас в соседях появилась типография. Из остатков свинцовых шрифтов я отлил себе «наган». Из него можно было стрелять. Этот пугач я даже сумел увезти в эвакуацию.
Это оружие мне нужно было для самоутверждения: мальчишки на Монче постоянно дрались...»
Да, мы все - ученики Алексея Алексеевича Киселева. Здесь нет, на мой взгляд, никакого преувеличения. Учить можно по-разному: и на лекциях (таких учеников у Киселева много, думаю, и не сосчитать), и вне институтов и академий - самой жизнью. О ней мы и попытаемся рассказать, используя архив редакции и автобиографическую книгу юбиляра «Грани моей жизни».
Разбил бога
На Кольский Север он, уроженец Ульяновской области, попал, по сути, случайно. Отцу, крепкому крестьянину, в конце 20-х, в начале коллективизации, стали угрожать раскулачиванием. Тот и завербовался в Мурманский округ. В поселке Имандра поступил работать лесорубом в леспромхоз. Вызвал к себе семью: жену, дочь и сына. Четыре года жили они в Имандре. За это время сестренка умерла, а самого Алексея родители на год отправили к сестре матери в Ловозерье - спасали от голода. Началось освоение Мончетундры, переехали туда. Восьмилетку Алексей Киселев окончил в поселке Монча, нынешнем Мончегорске. Жизнь начиналась в палатке, где семье выделили угол. Палатка - огромная, армейская, на шестьдесят человек… Ближе к зиме переселились в дом, где жили три семьи. Одни стены. Еще без пола, но - с крышей. И это, по словам моего собеседника, уже был праздник. Настоящий. Неподдельный.
- Мы жили бедненько. Трудно… - вспоминает Киселев. - Но не голодали. Хлеб был. Пусть не очень хороший, но все же на Монче построили свою пекарню. Мясо на нашем столе тогда водилось не всегда. Но была рыба. Много. И достаточно дешевая. Чай очень любили. Суррогатный, из сухофруктов.
В школе Алексей учился хорошо, с удовольствием, с учителями конфликтов особых не возникало:
- Только - бюст Кирова я как-то неловко задел, и он разбился. А Киров тогда для Мурмана был бог, главный покровитель. И времена стояли суровые. Основной вопрос, который возник, - преднамеренно или случайно я это сделал. Но как-то бог миловал, на жизнь мою последующую это никак не повлияло. Еще с учителем физкультуры немножко повздорил - не хотел приходить на его уроки в спортивных трусах. Слишком худенький был тогда, стеснялся… Отговаривался тем, что у меня трусов нет.
Впервые Алексей, тогда еще Алеша Киселев, увидел город, почетным гражданином которого станет через несколько десятков лет, в 1939-м: отец взял с собой, когда отправился по делам и за покупками. В Мончегорске ведь продавалось только самое необходимое, а многого, конфет например, было и не купить.
- Мурманск произвел тягостное, печальное впечатление. Я же ожидал море увидеть, а тут и моря-то нет. Мечтал большой город увидеть, а тут от вокзала - деревянные домишки неприглядные. И несколько настоящих, каменных домов как-то не вписывались в общий строй. Отец сделал свои дела, и мы - по магазинам. Купили тех самых конфет, о которых я уже читателям «Мурманского вестника» рассказывал. Подушечек. Целый чемодан!
Что дешевле, то и ладно
- А шоколадных не было?
- Да были, думаю. Но мы их не покупали. Их, наверно, не так просто найти было. И - цена. Они ж дорогие… А мы в те годы жили по принципу: что дешевле, то и ладно. Да, а подушечки эти у нас потом в поезде слиплись вместе, стали большим куском сластей - сидели-то мы в вагоне рядом с печкой, зима же. Так что дома их топором разрубали.
Жили, видимо, очень нелегко, но Алексей Алексеевич рассказывает о бытовом неустройстве и разных печалях тех лет по-мужски спокойно, без нерва.
- Мы ведь считали, что так и должно быть, - поясняет он. - Нет фруктов, апельсинов-мандаринов, так ведь и не знали, что это такое. Я впервые увидел свежий огурец, когда мы с отцом выезжали в среднюю полосу, на его родину - в Ульяновскую область. Помню, когда ехали вдоль полей, отец сказал: «Вот хлеб растет - пшеница, рожь». Я его все спрашивал: «А где хлеб-то?». Представлял же, что хлеб сразу готовый растет - буханками, калачами! Увидеть его в колосьях - это было открытие. Или вот на станции Волховстрой впервые увидел вареных раков. И бросился в вагон с криком: «Папаня, там продают огромных тараканов!»
С началом Великой Отечественной, по словам Алексея Алексеевича, вся жизнь переломилась, пошла по иному руслу. По законам военного времени.
- Мы в первую очередь начали рыть щели. Все ждали бомбежек. Вот и началось: стекла заклеили бумажными лентами и принялись укрытия от бомб сооружать. Ждали - сейчас посыплются. Мы, комсомольцы, старались помочь всем делам, что делались в городе. Светомаскировку обеспечивали. На этот случай у нас уже имелся опыт финской войны. Знали, что это такое…
- А случалось, что кто-то с улицы подавал сигналы немецким самолетам?
- Случалось - и в Мончегорске, и в Мурманске. Была ж агентура немецкая, диверсанты. Нашим чекистам работы хватало… Но в первые дни войны вспыхнула шпиономания, которая больше навредила.
- Как это?
- Задерживали кого ни попадя. Особенно мы, мелюзга, старались отличиться. Если кто незнакомый появился в поселке - сразу в милицию. В Мончегорске дошло до того, что в районе рудника задержали директора комбината - Дмитрия Ивановича Матюшкина. Местное население-то его в лицо не знало! Показался подозрительным. А что это он там делает? Доложили, куда следует… Но лично я ничего подобного не видел - на моих глазах никого не задерживали. Мы в первые дни войны, в первых числах июля, уехали в эвакуацию.
Их везли через Кандалакшу (Кировскую железную дорогу фашисты уже перерезали) до Архангельска, дальше - до Котласа. Обосновались в итоге на родине отца. Оттуда Алексей Киселев ушел на войну. Мобилизовали его осенью 43-го. Зиму провел в запасном полку в Заволжье. Затем - 3-й Белорусский фронт. Он к тому времени окончил школу младших командиров и в 16-ю Литовскую дивизию прибыл сержантом, приняв под команду взвод новобранцев. С ними в зиму 1944-45 года освобождал Восточную Прибалтику.
Кому война, а кому...
- Война - она разная, - признается бывший сержант. - Как говорят, кому война, а кому - мать родна. Некоторым жилось очень даже неплохо. Очень важно - начало. Куда и к кому попал… Тут могла судьба как угодно сложиться. Мы ведь в маршевых ротах ехали на фронт. И на каждой остановке - зазывалы-офицеры: «Ребята, давайте к нам!». Почему? Все просто. У них - сбежали, у других - отстали. А личный состав нужно пополнить. Мы тоже как-то в Пензе отбились от поезда: пошли втроем на рынок. А что солдату? Дальше фронта не пошлют, ниже рядового не разжалуют! Нам выдали белье новое и мыло - дефицит в ту пору страшный. Вот и пошли - менять на спиртное, на ерунду всякую вкусную вроде семечек. Жуть хотелось семечек! А эшелон тем временем взял да и пошел… В общем, пока до фронта доберешься, таких приключений хватало. Эшелоны до фронта ходили неделями! А там уж, как попадешь. Если наступление, уцелеть трудно. Тут, считай, тебе хана. Или - смерть, или - ранение. Другое дело, спокойная фаза войны - переформирование, затишье и так далее. Мне повезло: на фронте оказался, когда готовилась новая операция.
В первый же минометный обстрел он едва не погиб - взрывной волной выбросило из окопа.
Командовал расстрелом
- Первая неделя - тяжелейшая: ни спать, ни есть не хочешь, - вспоминает Алексей Алексеевич первые дни на фронте. - А потом ничего. Вошел в ритм. В запасном полку была голодуха страшная, а здесь с продовольствием все путем, грех жаловаться. Только разнообразия не хватало - выручали американские консервы, второй фронт - как их называли: высокие такие квадратные банки, сантиметров двадцать пять. Консервы имели особый, характерный привкус и воспринимались, как деликатес. Спишь, кстати, на фронте, как воробей - сторожко, урывками: все время просыпаешься, оцениваешь обстановку - жив - нет и что делать, куда бежать... Я не думал ни о чем и не знал многого. Слушал командира взвода, а уж комроты для меня, как небожитель. Но я-то был грамотный солдат. А ребята многие вообще ни о чем не задумывались. Все в общем строю: бежать - бежит, стрелять - стреляет, грабить - грабит...
- И никого не судили за это?
- Судили. Приказы были строгие. Но больше все-таки судили за дезертирство и невыполнение приказа. Мне довелось быть в тяжелой роли - я командовал отделением, которое расстреляло двух осужденных за дезертирство литовцев. Они были из Литовской дивизии и не хотели служить. Двух этих бедолаг расстреливали перед строем полка. Они старики уже, под пятьдесят обоим. До сих пор мне об этом вспоминать страшно. Но приказ есть приказ. Тяжелое это дело - война. Почему я потом в армии и не остался после войны, хоть оставляли настойчиво… Очень много там несправедливого. Особенно остро это проявлялось в войну, когда приказ часто сопровождался бессмысленной жестокостью.
После победы Киселева перевели в 96-й отдельный танкосамоходный полк. Будущий историк служил на самоходках, затем на Т-34 - заряжающим, командиром орудия. Тогда же снова начал учиться - в дивизионной партшколе. Сегодня рассказывает об этом с улыбкой, но не без горечи:
- Начал учиться и понял, что ничего из того, что знал до войны, во мне не осталось. Наверно, когда из окопа меня выбросило, все и вылетело из головы. Вот слушаю лекцию по марксизму-ленинизму - и ничего не понимаю! Дуб дубом.
- В одно ухо влетало - в другое вылетало?
- Даже не влетало! - смеется профессор. - И так - месяца три. Тут еще сталинские работы пошли по языкознанию. А я ну ничего не понимаю! Но потом все же оправился. Через год кое-что стал усваивать…
После армии Киселев окончил десятилетку с золотой медалью. Потом - высшая партшкола и истфак ЛГУ, аспирантуру которого окончил в начале шестидесятых.
Что же касается краеведения, то интерес к родной земле, по словам самого историка, жил в нем всегда. С детства, еще когда жил на Имандре, его интересовали окрестности, растения, полезные ископаемые, Хибины. Он как-то обмолвился: «Я краевед всегда приземленный, близкий к земле…».
Родное Заполярье
Публикаций у Алексея Алексеевича - без счета. И три десятка книг, в том числе классический труд по советской истории Мурманской области «Родное Заполярье». Вместе с другим именитым мурманским историком Иваном Федоровичем Ушаковым он стал основателем кольского краеведения - науки о прошлом нашего края.
Вместе с Ушаковым
- А вы помните свое знакомство с Ушаковым?
- С Иваном Федоровичем познакомился в конце пятидесятых. Я уже учился заочно в аспирантуре. Приехал на научную конференцию, которую пединститут ежегодно проводил в апреле. Выступил с докладом об освоении богатств Кольского полуострова в 30-е годы. После пленарного заседания мы вместе с завкафедрой истории СССР Абрамом Моисеевичем Шнитманом, завкафедрой марксизма-ленинизма Юрием Николаевичем Климовым и Иваном Федоровичем пошли по проспекту Ленина, тогда еще Сталина, в столовую. Тогда поближе познакомились. Ушаков и все остальные для меня в ту пору были мэтры. Они все мужики были матерые. Очень эрудированные, серьезные. Я как подмастерье в эту артель пришел.
А в 1963-м Киселев пришел в пединститут работать. На ту самую кафедру истории СССР.
- Ушаков читал досоветский период, а советский читал другой преподаватель. Плохо читал, скажем прямо. Вот ему на смену я и пришел. С тех пор стали с Иваном Федоровичем работать ноздря в ноздрю, вместе. Позже я возглавил кафедру…
«…Иногда вспоминается тот Мурманск, когда я вплотную занялся краеведением. Можете представить себе, что тогдашний город Мурманск фактически заканчивался там, где сейчас улица капитана П. А. Пономарева (поселки Строителей и Кооперативный стояли особняком). Я, отправляясь на лыжную прогулку, добирался на автобусе до Дома спорта (лыжная база), переходил к тому месту, где потом построили магазин «Океан», становился на лыжи и скатывался с этой возвышенности в низину, откуда была лыжня к Долине Уюта.
Все эти места тогда не были застроены, да и район проспекта Кирова тоже еще продолжал застраиваться. На месте дома, где сейчас расположена поликлиника № 2, был молокозавод, рядом (ближе к проспекту Ленина) - льдохранилище, а напротив, к северу, большую площадь занимали цеха комбината «Стройконструкция», даже железнодорожная ветка сюда была протянута. Сейчас здесь торговый комплекс «О,кей». Мурманск менялся на глазах. Панельные дома росли как грибы, старые бараки исчезали».
«Хотя лекций к этому времени я прочитал уже немало, и на партийной работе, и от общества «Знание», но в институте надо было менять их методику. Со студентами я быстро нашел общий язык, старался заинтересовать и увлечь их, особенно обращал внимание на последние ряды столов, на камчатку. Между тем там сидели отнюдь не самые ленивые. Если память мне не изменяет, одно время в правой части этой камчатки сидел Василий Филиппович Костюкевич, а в левой части, только в другое время, позже, сидел со скучающим видом ставший теперь писателем Дмитрий Коржов.
Сколько студентов слушали мои лекции, сейчас трудно сосчитать. Мы как-то с одним журналистом пытались определить эту цифру. За более чем 40 лет моей работы, пожалуй, счет пойдет на тысячи, учитывая дневное, вечернее, заочное отделения, различные курсы, факультативы и т. д. Поэтому со мной здороваются на улице очень и очень многие, а мои спутники удивляются - это все Ваши ученики?
...Перечитывая свои материалы разных лет, вижу, что раньше я меньше уделял внимания деталям, лишь бы скорее рассказать о событии, факте, не задумываясь, как его прочитают и интерпретируют, истолкуют. Зато в последующем, опять же на мой взгляд, скрупулезность стала у меня преобладающим принципом в работе. Надо было мне тщательнее заняться историей знаменитой фотографии «деда Семена» у своей избы. Дмитрий Ермолаев в своей книге «Звенья» установил, что этот снимок Николай Доризо сделал не в Мурманске. Не довел я до конца и исследование о Казимире Кетлинском, установить место его захоронения - наш долг...»
«Мурманский вестник» от 21.10.2021 и 22.10.2021.