«Воскрешение» — последнее сновидение в мире без снов

Автор: Лена Сучкова. Редактор: Азат Гизятуллов.

На Фестивале КАРО/АРТ СЮР/РЕАЛИЗМ я посмотрела три фильма: «Сентиментальную ценность» Йоакима Триера, «Звук падения» Маши Шилински и «Воскрешение» Би Ганя. В каком-то смысле все три картины перекликаются между собой — и не в заявленной тематике фестиваля, а в структуре: это фильмы о персонажах из разных времён и поколений, находящихся в одном обособленном пространстве. В «Сентиментальной ценности» — пространство дома, полного детских травм и переживаний; в «Звуке падения» истории объединяет река, нагоняющая на фильм удушающее ощущение неизбежности смерти; а в «Воскрешении» — само пространство кинотеатра, иллюзорный мир фильма, по которому путешествует главный герой.

Фильм разделен на пять сегментов, которые не только отличаются по времени действия и стилистике, отдающей дань уважения разным жанрам кинематографа, но и каждый из них отвечает за свое ощущение.

Первая, обрамляющая история рассказывает про главного героя — Мечтателя (в оригинале «Fantasmer» — Джексон Йи), который живет в мире, где человечество утратило способность мечтать. Однако Мечтатель по-прежнему очарован угасающими иллюзиями мира грез, и это его постепенно убивает. В опиумном притоне в предсмертном состоянии его находит Великая Другая («The Big Other» — Шу Ци). Она заворожена Мечтателем и хочет облегчить его страдания, поэтому показывает измученному созданию в последние секунды его жизни несколько красочных снов. Завязка снята в экспрессионистской манере 1910-х годов с множеством оммажей в сторону еще более раннего кинематографа (от «Политого поливальщика» (Луи Люмьер, 1895) до фенакистископа — предтечи самых первых устройств, воспроизводящих движущиеся картинки). Первые минуты фильма — это калейдоскоп декораций, цветовых пятен и оптических иллюзий, они олицетворяют зрение, ведь немой фильм — это исключительно визуальный медиум.

В каждом сне Мечтатель видит себя в новом образе, в новом времени и месте действия. Вторая история отсылает к нуарным 1940-м: в туманном городе, где всегда царит ночь, Мечтатель убивает обезумевшего музыканта, который заказал у него новое зеркало для его терменвокса [бесконтактный музыкальный инструмент, управляемый движениями рук в электромагнитном поле — прим. редактора]. Мрачный детектив ведет расследование и пытается понять мотивы загадочного убийства. Самый насыщенный сюрреалистичными образами сегмент в кульминации отсылает к фильму «Леди из Шанхая» (Орсон Уэллс, 1947): зеркала размножают героев, смешивая изображения и реальность. В центре сюжета здесь, пожалуй, самый таинственный музыкальный инструмент — терменвокс, чья гипнотическая, тягучая мелодия обволакивает героев дымкой безумия. Эта история олицетворяет слух.

Следующий сон переносит Мечтателя на тридцать лет вперёд — в притчу о бывшем монахе, оставшемся на ночь в заброшенном буддийском храме. Ночью к нему является Дух Горечи (Чэнь Юнчжун), живший у героя в гнилом зубе. В какой-то момент Мечтатель выкладывает на снегу ханьцзы 甘 («сладость») и 苦 («горечь»), чтобы у зрителя не осталось сомнений, что эта история олицетворяет вкус. Вкус здесь и метафоричный (горькое/сладкое воспоминание), и буквальный (горький на вкус камень/сладкая картошка).

Сон номер четыре — и снова прыжок во времени, еще на двадцать лет вперёд. Мечтатель — циничный аферист в кожаной куртке, нанимающий девочку, чтобы выдать ее за свою дочь и обманом выманить у богача деньги. Он учит ее угадывать масть карты по запаху (хотя на деле это простой мухлеж), и эта самая приземленная история отвечает за обоняние.

Наконец, последний, пятый сегмент происходит в 1999 году, в ночь накануне нового тысячелетия, когда многие думали, что в полночь наступит конец света. Мечтатель встречает в порту таинственную девушку-вампиршу, с которой у них, оказывается, есть что-то общее: он никогда не целовался, а она никогда никого не кусала. В теории этот сегмент олицетворяет осязание, но мне кажется, он больше про ощущение времени. История снята одним долгим планом — приемом, уже ставшим для Би Ганя визитной карточкой. Пятая история закрепляет за «Воскрешением» ауру последнего фильма на свете, и оставляет за собой апокалиптическое ощущение пустоты как от «Прибежища Дракона» (2003) Цая Минляна, хоть стилистически картины максимально друг от друга далеки. Мечтатель ждет конца света, девушка — своего первого и последнего рассвета: для них обоих конец фильма будет обозначать конец всего. В какой-то момент камера поворачивается к окну и останавливается, происходит таймлапс в несколько часов, в течение которых толпа на улице смотрит того самого «Политого поливальщика», но люди движутся в ускоренном темпе, а фильм — в обычном, как будто для хаотичной скорости наступающего века кинематограф стал слишком медленным и устаревшим.

Гань скорбит по времени, когда зритель отдавался фильмам полностью, всеми органами своих чувств, а не оставлял их для шума на фоне. Для его страдающего Мечтателя сны, мелькающие со скоростью 24 кадра в секунду, реальнее самой реальности, и посмотрев тысячи фильмов он прожил тысячи жизней. «Воскрешение» — это ода эскапизму через кинематограф, последнему сновидению в мире без снов; ода ушедшему времени, навечно запечатленному на пленку. Оно все еще там, по ту сторону экрана, и все еще жаждет внимания чуткого зрителя. Нужно лишь раскрыть ему свое сердце — и оно тебя уже никогда не отпустит.

Материал подготовлен для VK группы Издания «Интертитры»