«Одиссея»: экзистенциальный кризис героя Троянской войны
Автор: Маша Кузьмич. Редактор: Маша Шкуропат.
В неофициальном российском прокате уже неделю идёт новый фильм Кристофера Нолана — «Одиссея». Свежая работа режиссёра бьёт рекорды по сборам и получает заметный отклик у зрителей и критиков. В нашей рецензии разбираемся, каким получился очередной «интеллектуальный блокбастер» постановщика.
Двадцать лет Итака живёт без своего правителя Одиссея (Мэтт Дэймон), отправившегося на Троянскую войну и затерявшегося после её окончания. Всё это время Пенелопа (Энн Хэтэуэй) стойко ждёт мужа, а их сын Телемах (Том Холланд) ещё надеется однажды увидеть отца. Тем временем вокруг трона собираются женихи во главе с амбициозным Антиноем (Роберт Паттинсон), который стремится заполучить не только руку Пенелопы, но и власть над Итакой. Пытаясь узнать хоть что-нибудь об отце, Телемах отправляется в Спарту к царю Менелаю (Джон Бернтал) и его жене Елене Прекрасной (Лупита Нионго), из-за которой когда-то и разразилась война. А далеко от родного дома Одиссей долгие годы живёт на острове нимфы Калипсо (Шарлиз Терон). Одурманенный её волшебными цветами, он смутно пытается вспомнить взятие Трои и опасные скитания по островам со своим отрядом.
Тема войны как ужасающего события, меняющего человеческую природу, заботит Кристофера Нолана уже давно. Впервые она появляется в «Дюнкерке» (2017): несмотря на всю техничность и местами стерильность фильма, режиссера прежде всего интересовало то, как меняются люди в ходе сражений и какие тревоги они испытывают после удачного боя, но еще не выигранной войны. В предпоследнем фильме постановщика — «Оппенгеймере» (2023) — война происходит где-то вне глаз героев, но при этом остается экзистенциальной угрозой. Чтобы поднять нравственный аспект этой темы на новый уровень, как нельзя лучше подошла «Одиссея» Гомера — эпическое произведение с трагическим конфликтом внутри, которое можно менять под себя и под свою идею. Несмотря на всю успешность решения экранизировать поэму, получилось у Нолана это довольно вяло. Основную часть фильма мы наблюдаем за тем, как Одиссей вспоминает скитания по островам со своим отрядом, каждый раз теряя близких союзников. В мире, где правит иногда хаос, иногда воля богов, а иногда — даже воля огромных существ, способных взять твое бренное тело и откусить от него голову, герой вдруг прозревает и осознает ценность человеческой жизни. Основная мораль буквально вываливается на зрителя в финале, когда Одиссей понимает, что взятие Трои было одной большой ошибкой.
Изменив саму логику древнего мира, Нолан явно не сделал ничего ужасного: миф на то и миф, что он переходит от сказителя к сказителю, из уст в уста, сохраняя только основную структуру легенды. Но голливудский формат повествования с «Одиссеей» смешался не очень хорошо. Попытавшись наложить христианское видение нравственности на древнегреческий быт и рассказать это лаконичным современным языком, Нолан лишил «Одиссею» её главного противоречия. В оригинальном мифе человек оказывается зажат между собственной волей, волей богов и хаосом мира — и далеко не всегда может найти в происходящем понятную мораль. У режиссера же этот хаос постепенно превращается в историю о том, как человек через душевные страдания приходит к пониманию ценности человеческой жизни. Миф становится слишком удобным: вместо трагического столкновения человека с непостижимым миром мы получаем не очень внятную историю о нравственном озарении.
Если же отвлечься от глобального замысла версии Нолана и начать анализировать её отдельными фрагментами, можно заметить, что постановщик всё-таки находит интересные визуальные и драматургические решения для изображения поэмы. Масштабный подход режиссёра позволяет интересно оформить приключения героя. «Одиссее» очень идут натуралистичные пейзажи, огромные существа, корабли и армии мужественных атлетов — всё это создаёт картину, которая впечатляет зрителя и возвеличивает эстетику мифа. При этом на фоне подобного огромного мира особенно остро ощущается одиночество главного героя — оно глубоко экзистенциально: с той христианской этикой, которую утверждает Нолан, Одиссею сложно встроить себя в мрачную действительность Древней Греции. Остаётся надеяться, что на западе, куда он уплывает с Пенелопой, потерянный царь Итаки наконец найдёт себя.
Отдельно приятно наблюдать и слышать работу постоянных творческих партнеров Нолана — оператора Хойте Ван Хойтема и композитора Людвига Горанссона. Режиссёр одержим возможностями технологии IMAX и с каждым разом повышает планку качества изображения — хотя основная часть зрителей этого, конечно, не заметят: в большинстве кинотеатров картинка выходит очень темной, и значительная часть той работы, которую проделали Нолан и Хойтема, попросту теряется. Особенно обидно, что именно в «Одиссее» есть на что посмотреть: огромные пространства, фактура природы и монументальные образы требуют большого экрана и хорошей проекции. Не менее интересно звучит и музыка Горанссона. В основе одной из главных тем фильма лежит звук лиры, который должен напоминать щипок тетивы лука Одиссея. Эта деталь превращается в повторяющийся мотив и связывает героя с его главным оружием. Сама же музыка получилась очень грустной и вызывает ощущение потерянности, хорошо работая на отображение состояния персонажа.
В конечном итоге у Нолана получился очень уверенный «интеллектуальный блокбастер» — его масштабный подход встретился с благодатной почвой трагической истории в основе «Одиссеи». Режиссёр превратил древний миф в большое зрелище, не лишая его ощущения опасности и одиночества, а техническое совершенство фильма временами действительно работает на содержание. Но попытка подчинить этот хаотичный мир слишком ясной нравственной логике оказывается слабее самой мифологической истории. Возможно, «Одиссее» Нолана не хватило именно этой противоречивости оригинальной поэмы — ощущения, что происходящее не всегда можно объяснить и свести к однозначному выводу.
Материал подготовлен для VK группы Издания «Интертитры»