Радикальный исламизм: кто виноват и что делать?
Многих до сих пор будоражат новости из Европы, где за последний месяц произошел целый ряд террористических актов. Особенно на слуху инцидент во Франции, где учитель средней школы был обезглавлен фанатиком за то, что показывал ученикам нашумевшие в свое время карикатуры на пророка Мухаммеда. Но и другие события из этого ряда - например, стрельба по синагоге в Вене, - также не обойдены вниманием СМИ.
Как оказалось, сколько ни повторяй мантры про мультикультурализм и идентичности, проблема религиозного экстремизма никуда не исчезает. Но и поддаться на вульгарную шовинистическую истерию, объявляющую всех мигрантов из мусульманских стран «источником заразы», тоже невозможно. Мы как марксисты (а значит, интернационалисты), не можем удовлетвориться таким ответом.
Зато, как марксисты (а значит материалисты), мы можем попытаться разобраться в причинах сложившейся ситуации - и сделать из нее практические выводы.
Кто виноват
Прежде всего, не стоит думать, что религиозно мотивированное насилие - нечто, свойственное только исламу. Хотя коранические нормы, пожалуй, легче трактовать в радикальном ключе, чем, к примеру, евангельские, - кто ищет повод, тот всегда найдет. Так, своего рода идейным аналогом нашумевшего французского убийства могут выступить неоднократные нападения протестантских террористов на врачей в США. Печально известный теракт 1977 г. в московском метро также был организован армянскими националистами, для которых приверженность апостольской церкви всегда была важной частью идентичности. Целый ряд массовых погромов во время гражданской войны в Ливане был организован отрядами «Катаиб» - праворадикальной (по сути фашистской) партии христианского меньшинства. Не единичны и случаи нападений ортодоксальных иудеев на израильских арабов, а также этнорелигиозного насилия со стороны буддистов Мьянмы (а читатели постарше могут вспомнить и японскую секту «Аум Синрикё»). И это не говоря о тех, кто мотивирован не религиозно.
Так что дело явно не в самом по себе вероисповедании. Но в чем же тогда? Возможно, любой иммигрант из бедной страны таит в себе потенциальную опасность? И снова нет: западный мир знает массу примеров успешной интеграции мигрантов, во всяком случае во втором-третьем поколении. Включая выходцев из мусульманских стран: у многих на слуху, скажем, мэр Лондона Садик Хан, футболист Зинедин Зидан, актриса Изабель Аджани или архитектор Заха Хадид.
Проблема оказывается не такой простой, как хотят убедить нас правые, и корень ее лежит не в религии или происхождении иммигрантов, а в векторе мировой политики.
Как известно, 1940-е - 1970-е годы стали временем расцвета т. н. «социального государства». Послевоенный экономический бум позволял обеспечивать рост производства и, как следствие, увеличение числа рабочих мест в странах Запада. А существование сильного рабочего движения вместе с идеологическим прессингом со стороны СССР (долгое время служившего живой альтернативой капитализму) заставляло стремительно обогащавшийся правящий класс охотно «делиться» частью изъятой прибавочной стоимости, «лишь бы чего не вышло». Все это приводило к росту благосостояния трудящихся «первого мира», заодно опиравшихся на щедро финансируемые программы социальной поддержки.
Такая политика позволяла во многом смягчить, если не решить, проблему миграции. Новоиспеченный иммигрант мог рассчитывать по крайней мере на комплексную соцподдержку и практически гарантированное рабочее место - причем, как правило, в производстве, где сама коллективная организация труда способствует сближению сотрудников невзирая на происхождение. Все это существенно облегчало интеграцию в западное общество. В ряде стран, таких как Швеция, были развернуты специальные программы, предполагавшие получение мигрантами социального жилья и образования по шведским стандартам. Но даже в США, несмотря на глубокую сегрегацию и присущий американскому обществу расизм, периоды длительного экономического роста (в 1900-х - 1920-х и в 1940-х - 1960-х) позволял найти свое место в жизни: работы хватало, и «плавильный котел» исправно переваривал всё новых людей. Помогало в этом и то, что сам по себе поток иммигрантов был куда скромнее, чем сегодня, т. к. не подпитывался непрерывными разрушительными войнами, вынуждающими людей массово покидать родные места.
Ситуация начала меняться с конца 1970-х, когда на смену «социальному государству» пришла политика неолиберализма. Социальные программы также начали неуклонно сворачиваться и рассчитывать на помощь от государства становилось всё труднее. В полном соответствии с монетаристской доктриной соцпрограммы заменялись выплатами (узнаёте российскую «монетизацию льгот»?), а государственные выплаты, в свою очередь, частным кредитом. Под сокращение попали, разумеется, и интеграционные инициативы вроде шведской, и проекты доступного социального жилья. Помимо этого многие производства были закрыты и перенесены в страны «третьего мира». Место заводов и фабрик заняла раздутая сфера услуг, где работники намного более атомизированы, чем в цеху. В худшем случае старые промышленные центры (такие, как американский Детройт или шахтерские города Уэльса) просто стали стремительно терять население - а переезд всегда означает ослабление социальных связей. Вишенкой на торте стала идеология крайнего индивидуализма, личного успеха, которая только усугубляла разобщённость общества, порожденную социально-экономическими реформами.
В итоге, если раньше иммигрант, приезжая в новую для себя страну, мог рассчитывать на целый пакет мер господдержки, то сегодня он во многом предоставлен сам себе. Вместо более-менее достойного рабочего места в производстве его ждёт либо самая грязная неквалифицированная работа в сервисе, либо пособие по безработице. Вместо коммунального жилья в районе с развитой инфраструктурой - максимально дешёвая аренда на окраине, давно превратившейся по сути в гетто. Вместо программ интеграции - надежда на помощь земляков-единоверцев.
«Выбиться в люди» с такого низкого старта оказывается не в пример сложнее, чем ещё 40-50 лет назад. Это не может не порождать недовольство, запрос на социальную справедливость и даже враждебность к окружающему буржуазному обществу. Конечно, просто игнорировать эту социальную напряжённость или решать ее в фашистском духе тоже не получается: кто-то должен чистить туалеты и жарить шаурму, и с ними надо как-то жить. Следуя духу помянутого выше индивидуализма, буржуазные идеологии прикрывают этот срам фиговым листком «политкорректности», «мультикультурализма» и «политикой идентичности». Не желая (и будучи не в силах) вернуться к целенаправленной интеграции иммигрантов, что потребовало бы от государства больших инвестиций и социальных обязательств, неолиберальные правительства просто нормализуют этнорелигиозные гетто и объявляют социальные и культурные вопросы делом сугубо личным.
Вот только личное - это политическое, и от общественной напряжённости никуда не деться, сколько её не маскируй. Никакая идентичность не отвлечет от чувства глубокого недовольства и несправедливости. Поэтому не стоит удивляться, что многие молодые выходцы из иммигрантских семей ощущают враждебность к обществу эпохи неолиберального империализма. Это понятно и логично. Но всё же не до конца отвечает на вопрос: почему они выбирают именно радикальный ислам? Почему, например, не «левеют»?
Полумесяц против серпа
Для этого вновь обратимся к истории и коротко разберём корни успеха радикального ислама. Напомним, что активное распространение ислама началось в VII в. н. э., и для своего времени нормы этой религии были безоговорочно прогрессивны. Так, среди Пяти столпов ислама - не только пятидневная молитва, пост и хадж, но и обязательный «социальный налог» закят. В числе коранических предписаний содержатся забота о вдовах и сиротах, запрет ростовщичества и вообще достаточно жесткое регулирование торгово-финансовых операций, поощрение благотворительности и даже формально равное для обоих полов право на развод. Положа руку на сердце, такие принципы и сегодня в чём-то выигрывают на фоне внутренней политики некоторых формально светских государств.
Помимо этого умма (община единоверцев) вообще является краеугольным понятием исламского мировоззрения. Во многих стихах Корана и хадисах подчеркивается важность единства, братства и взаимной поддержки членов общины, поощряются совместные мероприятия, а общий пятничный намаз и вовсе полагается обязательным. При этом, что важно, ислам интернационален: это прозелитическая религия, которая, как и христианство, «не знает ни эллина, ни иудея». В свое время это позволило исламу распространиться от Испании до Индонезии. Но и сегодня любой, вошедший в общину и следующий религиозным нормам, - по крайней мере формально «свой» вне зависимости от происхождения.
Добавьте к этому открытое противопоставление «единственно верного учения» «неверным» - и станет ясно, почему радикальный ислам находит такую популярность среди новообращенных. Что скорее выберет юный выходец с Востока в западной стране? Попытки встроиться в глубоко индивидуалистичное, конкурентное, а иногда и прямо враждебное общество - или крепкое братство единоверцев, да ещё и по-своему взывающее к справедливости? Для многих выбор оказывается очевидным.
Но это лишь одна сторона вопроса. Другая - история собственно современного радикального ислама. История эта далеко не такая длинная, как может показаться на первый взгляд. Нашумевший в свое время «ваххабизм», основанная на буквальной трактовке Корана доктрина «чистого» ислама, возник лишь в XVIII в. - прежде всего как реакция населения Аравии на колониальную политику Османской империи, ассоциировавшейся с исламом «искаженным». И очень долгое время ваххабизм оставался движением «местечковым». А потом пришла Холодная война.
Светские, зачастую лево-националистические движения, пришедшие к власти в арабских странах в 1950-х - 1960-х (такие как БААС в Сирии и Ираке, АСС в Египте и Ливии и др.) в той или иной степени ориентировались на Советский Союз. Поддержку из Москвы получала и Организация освобождения Палестины и, разумеется, афганская НДПА. И даже прямо не сближавшийся с СССР, но развернувший программу национализации нефтяных месторождений иранский премьер-министр М. Мосаддык также вызывал большую обеспокоенность в Вашингтоне и Лондоне.
Ответом на это со стороны США стала негласная поддержка радикального ислама. Свойственный (как мы видели выше) исламу определенный социальный популизм сделал будущих заклятых врагов НАТО - как собственно ваххабитов, так и идейно близких им талибов, ХАМАС и даже иранских радикальных шиитов, - неплохой «альтернативой» социалистам и левым арабским националистам. В итоге за последние 50 лет действительно практически везде в арабском мире прежние режимы - диктаторские и давно забывшие про социалистическую ориентацию, но все же светские, - уступили свое место исламистам.
По иронии судьбы, всякий раз победители быстро обращали свой праведный гнев на вчерашних спонсоров. И, как помнят многие читателя, всякий раз это означало новую военную операцию стран НАТО. А где война, там нищета. Где нищета, там беженцы. Не будет преувеличением сказать, что в попытках избавиться от нелояльных (сначала просоветских, затем просто не слишком сговорчивых) диктаторов, Запад сам взрастил не одно поколение иммигрантов. Причем изначально не слишком довольных Западом иммигрантов. Заведомо восприимчивых к тому самому радикальному исламу.
«Но есть один нюанс...»
Лучшее доказательство взаимосвязи миграции и войны - статистика беженцев по странам происхождения. Так, в середине 10-х среди них все большую долю (от 15,2% в 2013 г. до 36% в 2015 г.) занимали выходцы из Сирии и Ирака. В начале 10-х это место занимали мигранты из Ливии и других стран Северной Африки. С конца 90-х продолжается поток из Косова, с начала 90-х - из Эритреи.
Не следует, однако, обольщаться простыми ответами и спрашивать «почему же бегущие от исламистов сами становятся исламистами». Во-первых, далеко не все иммигранты мотивированы сугубо политически. Следует помнить, что война приносит не в последнюю очередь именно длительный экономический упадок; это хорошо иллюстрирует не прекращающийся до сих пор «исход» косоваров и эритрейцев. А во-вторых, большая часть попадающих в новостные сводки террористов - это люди молодые, зачастую иммигранты уже во втором или даже в третьем поколении. Они выросли на Западе, и на Западе восприняли идеи радикального ислама, плодородной почвой для распространения которого служит отчуждение этнорелигиозных гетто от «приличного светского общества».
Единственным противоядием против распространения заразы подобных, крайне правых по сути, идеологий могла бы стать только политика целенаправленной интеграции и прямой соцподдержки мигрантов - в сочетании, конечно, с отказом от империалистической агрессии и инвестициями в разрушенную экономику Ближнего Востока. Но империалисты, - особенно сегодняшние, освободившиеся от старого врага в лице сильного рабочего движения, - не могут, разумеется, на это пойти. Им нужно неравенство между центром и отсталой периферией, им нужны потоки дешёвой рабочей силы, им выгодна сегрегация этой рабочей силы от коренного населения и невыгодны инвестиции в общественное благосостояние. Поэтому невозможно хотя бы смягчить проблему терроризма без усиления рабочего движения, которое могло бы хоть как-то сдержать аппетиты империалистов. А без победы этого движения и установления диктатуры пролетариата невозможно решить эту проблему окончательно.
Тем не менее, говоря об этом, важно не впадать в вульгарный механицизм. Вульгарно и категорически неверно частое, к сожалению, среди левых мнение, что надстроечные вопросы (в т. ч. религиозный и национальный) просто решатся сами собой по мере изменения базиса, а до тех пор их можно по сути игнорировать.
Во-первых, как мы можем видеть, «автоматически» они не решатся. С одной стороны, при всём внимании большевиков к национальному вопросу, при всех усилиях советской власти, в итоге руководству СССР так и не удалось окончательно превратить «дружбу народов» из лозунга в практическую реальность. Например, целый ряд организационных недочётов, политических ошибок и вынужденных полумер привел к тому, что уже в 1980-х верхушки Союзных республик легко и уверенно встали на националистические рельсы. С другой - даже без радикального изменения базиса политика европейских «социальных государств» довольно долго позволяла существенно смягчать проблему миграции за счёт интеграционных и других социальных проектов. Всё это свидетельствует, что потребуются специальные меры в решении надстроечных вопросов, которыми пренебречь, надеясь на «базисный авось», просто не получится.
Во-вторых, что, пожалуй, ещё более важно, чем больше численность мигрантов, тем важнее включить их в общее движение трудящихся. Не только идеологические, но и сугубо прагматические соображения говорят нам, что сегрегация рабочему движению вредит. Она порождает штрейкбрехеров, способствует конфликтам на рабочих местах и др. А преодолеть эту сегрегацию коммунисты не смогут, если не проявят в своей агитации и пропаганде достаточно чуткости и внимания к специфическим нуждам мигрантов. Можно сколько угодно произносить лозунги о единстве рабочих, но агитация начинается там, где существует «скидка на аудиторию». Ленин это понимал, прямо говоря, что «с извозчиками надо говорить иначе, чем с матросами, с матросами иначе, чем с наборщиками». Точно так же и с выходцами из другой культуры с другим жизненным опытом, нежели у «местных», тоже нужно говорить по-своему.
Жаль, иные «ленинисты» не видят этого в упор и только рады обвинить то «прирожденных штрейкбрехеров», то «ленивых проедателей пособий» в то время, как стоило бы задуматься о поиске подхода к этим слоям. К счастью, такие инициативы, как профсоюз «Курьер» пока что достаточно успешно объединяют работников с разным, как говорится, бэкграундом. И чем скорее нам, российским левым - а равно и нашим западным товарищам, - удастся найти и закрепить правильный подход к мигрантским сообществам, тем выше вероятность, что молодые рабочие «нетитульных» национальностей пойдут слушать нас, а не радикального имама, и понесут под мышкой томик Маркса, а не нож.