[Частная собственность и коммунизм]

Ad pag. XXXIX. Но противоположность между отсутствием собственности и собственностью есть ещё недифференцированная, нерассматриваемая в своем активном отношении к своему внутреннему положению противоположность; она не есть ещё противоречие, пока она не рассматривается как противоположность между трудом и капиталом. Эта противоположность может выражаться в первой форме и без наличия прогрессивного движения частной собственности (в древнем Риме, Турции и т. д.). В этом виде она ещё не кажется вытекающей из самой частной собственности, но труд, субъективная сущность частной собственности, как исключающий собственность момент, и капитал, объективированный труд, как исключающий труд момент, — такова частная собственность как развитая до степени противоречия форма указанной противоположности, а поэтому как энергичная, побуждающая к разложению форма ее.

(Ad ibid.). Снятие самоотчуждения происходит таким же образом, как и само самоотчуждение. Сперва частная собственность рассматривается только со своей объективной стороны, но через труд как свою сущность. Поэтому формой бытия её является капитал, «который должен быть уничтожен как таковой» (Прудон). Либо же особенный вид труда — например, нивелированный, раздробленный и поэтому несвободный труд — рассматривается как источник всех пагубных свойств частной собственности и её отчужденной от человечества формы существования. Фурье, который, подобно физиократам, тоже считает земледельческий труд, по крайней мере, наилучшим видом труда, в то время как, наоборот, Сен-Симон считает промышленный труд, как таковой, сущностью богатства и желает только единоличного господства промышленников и улучшения положения рабочих.

Наконец, коммунизм есть положительное выражение уничтоженной частной собственности, являясь на первых порах всеобщей частной собственностью. Рассматривая частную собственность в её всеобщности, коммунизм:

1) является в своей первой форме только обобщением и завершением её. В качестве этого завершения он имеет двоякий вид: с одной стороны, он так переоценивает роль и господство вещественной собственности, что он хочет уничтожить ecei что не может стать достоянием и частной собственностью всех; он хочет насильственным образом устранить таланты и т. д. Непосредственное физическое обладание является в его глазах единственной целью жизни; форма деятельности рабочего здесь не уничтожается, а распространяется на всех людей.

Отношение частной собственности остается отношением коллективности к миру вещей; наконец, это движение, стремящееся противопоставить частной собственности всеобщую частную собственность, выражается в совершенно животной форме, когда оно противопоставляет браку (являющемуся, конечно, известной формой исключительной частной собственности) общность женщин, когда, следовательно, женщина становится у него общественной и низкой собственностью.

Можно сказать, что в этой идее об общности женщин высказана тайна этой еще совершенно грубой и бессмысленной формы коммунизма. Подобно тому как женщина покидает брак для царства всеобщей проституции, так и весь мир богатства, т. е. предметной сущности человека, переходит из состоянии исключительного брака с частным собственником ко всеобщей проституции с коллективностью.

Проституция есть лишь особенное выражение всеобщей проституции рабочего, и так как проституция захватывает не только проституируемого, но и проституирующего (низость которого еще больше), то в эту категорию попадает и капиталист, и т. д. Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием. Всеобщая, ставшая силой, зависть есть лишь прикрытая форма того, как утверждает себя и как удовлетворяет себя алчность. Мысль каждой частной собственности, как таковой, обращена — по крайней мере, против более крупной частной собственности — стороной зависти и стремления к нивелированию, составляющих даже сущность конкуренции. Грубый коммунизм есть лишь завершенная форма этой зависти и этой жажды нивелирования, установления некоторого равного для всех минимума. У него определенная, ограниченная мера. Что это уничтожение частной собственности не есть вовсе действительное присвоение и обогащение, показывает присущее ему абстрактное отрицание всего мира, образования и цивилизации: оно есть лишь возвращение к неестественной простоте нищего и нуждающегося человека, который не только не переступил за грани частной собственности, но даже не достиг ещё уровня её.

Коллективность, согласно этой теории, есть лишь общность труда и равенство заработной платы, которую выплачивает общинный капитал, коллективность как всеобщий капиталист. Обе стороны отношения между трудом и капиталом возведены в степень мнимой всеобщности: труд — как удел каждого члена коллективности, капитал — как признанная всеобщность и сила коллективности.

В отношении к женщине, как к добыче и объекту, служащему для удовлетворения общественной похоти, выражена бесконечная деградация человека, когда он существует сам для себя, ибо тайна отношения между человеком и человеком находит своё недвусмысленное, решительное, открытое, явное выражение в отношении между мужчиной и женщиной и в подходе к этому естественному, непосредственному родовому отношению. Непосредственное, естественное, необходимое отношение человека к человеку, это — отношение муж­чины к женщине.

В этом естественном родовом отношении отноше­ние человека к природе есть непосредственным образом его отноше­ние к человеку, подобно тому как его отношение к человеку есть непосредственным образом его отношение к природе, его собственное природное свойство. Следовательно, в этом отношении проявляется в чувственном, наглядно-фактическом виде то, насколько стала для человека природой человеческая сущность или насколько природа стала человеческой сущностью человека. Поэтому на основании этого отношения можно вообще судить о степени развития человека. Из характера этого отношения видно, насколько человек стал родо­вым существом, стал человеком, до какой степени он это понимает. Отношение мужчины к женщине есть естественнейшее отношение че­ловека к человеку. Следовательно, в нем обнаруживается, насколько естественное поведение человека стало человеческим или насколько человеческая сущность стала для него естественной сущностью, на­ сколько его человеческая природа стала для него природой. В этом отношении обнаруживается также, насколько потребность человека стала человеческой потребностью, т. е. насколько другой человек стал для него, как человек, потребностью; в нём обнаруживается, на­ сколько человек в своем индивидуальном бытии является в то же время общественным существом. Таким образом, первая положи­тельная форма уничтожения частной собственности, грубый комму­низм, есть лишь форма проявления низости частной собственности, желающей утвердить себя как положительная социальность.

2) Коммунизм: а) по политической своей природе демократиче­ский или деспотический, б) уничтоживший государство, но предста­вляющий строй, ещё не доведенный до конца и все еще сохраняющий частную собственность, т. е. отчуждение человека. В обеих этих формах коммунизм является уже реинтеграцией, или возвращением человека к самому себе, уничтожением человеческого самоотчуждения; но так как он еще не понял положительной сущности частной собственности и человеческой природы потребности, то он еще на­ходится под влиянием частной собственности. Он, правда, уже постиг понятие частной собственности, но не понял еще сущ­ности ее.

3) Коммунизм, в качестве положительного уничтожения частной собственности, рассматриваемой как человеческое самоотчуждение, и поэтому в качестве действительного присвоения человеческой сущ­ности человеком и для человека, поэтому в качестве полного, проис­ходящего сознательным образом и с сохранением всего богатства прежнего развития, возвращения человека к себе как к обществен­ному, т. е. человеческому, человеку. Этот коммунизм, как закончен­ный натурализм, совпадает с гуманизмом, как законченный гума­низм совпадает с натурализмом; он — истинное решение спора между человеком и природой и человеком и человеком, он — истин­ное решение спора между существованием и сущностью, между объективированием, опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом. Он — реше­ние загадки истории, и он знает, что он есть это решение.

Поэтому все движение истории есть, с одной стороны, действи­тельный акт порождения его — акт родов его эмпирического бытия, а с другой — оно является для его мыслящего сознания постигнутым в понятии и познанным движением его становления, вышеуказанный же, ещё не совершенный, коммунизм извлекает из отдельных, противо­стоящих частной собственности исторических образований и из настоящего историческое доказательство в свою пользу, вырывая от­дельные моменты движения (особенно любят пользоваться этим конь­ком Кабэ, Виллегардель и т. д.) и указывая на них как на доказа­тельство своей исторической зрелости; но этим он только и показы­вает, что несравненно большая часть исторического движения про­тиворечит его утверждениям и что если он и существовал когда-нибудь, то это его прошлое бытие опровергает претензии его сущности. Не трудно увидеть необходимость того, что в движении частной собственности дан как эмпирический, так и теоретический фунда­мент не только политической экономии, но и всего революционного движения.

Материальная, непосредственно чувственная частная собствен­ность есть материальное, чувственное выражение отчуждённой чело­веческой жизни. Её движение, производство и потребление, это — чувственное откровение движения всего прежнего производства, т. е. осуществление или действительность человека. Религия, семья, государство, право, мораль, наука, искусство и т. д. — это только осо­бенные формы производства, подчиняющиеся его всеобщему закону. Поэтому положительное уничтожение частной собственности — этого элемента жизни человеческой действительности — как при­своения человеческой жизни, есть положительное уничтожение, сня­тие всякого отчуждения, т. е. возврат человека из религии, семьи, государства и т. д. к своему человеческому, т. е. общественному, бы­тию. Религиозное отчуждение, как таковое, происходит только в области сознания, в сфере внутреннего человека, но экономическое отчуждение, это — отчуждение действительной жизни: поэтому уничтожение его охватывает обе стороны. Само собой разумеется, что вопрос о том, когда впервые начинается движение у различных народов, зависит от того, как протекает их истинная признанная жизнь: более ли в сфере сознания или во внешнем мире, является ли она более идеальной или реальной жизнью. Коммунизм начи­нает сперва (Оуэн) с атеизма, но атеизм на первых порах далеко не коммунизм, как и вообще этот атеизм является скорее еще абстрак­цией. Поэтому филантропия атеизма есть на первых порах только философская абстрактная филантропия, филантропия же коммунизма носит с самого начала реальный характер и направлена непосредственно на действие.

Мы видели, что при допущении положительного уничтожения частной собственности человек производит человека, производит са­мого себя и другого человека; что предмет, который есть непосред­ственное осуществление его индивидуальности, есть в то же время его собственное бытие для другого человека, бытие которого есть для него. Но таким же образом и материал труда, и человек как субъект являются результатом и исходным пунктом движения (исто­рическая необходимость частной собственности заключается именно в том, что они должны быть этим исходным пунктом). Следовательно, всеобщий характер всего движения означает его общественный харак­тер: подобно тому, как общество производит человека как человека, так оно и производится им. Деятельность труда и дух как по своему содержанию, так и по способу возникновения общественны: это — общественная деятельность и общественный дух. Человеческая сущ­ность природы существует только для общественного человека: только в обществе природа является для него связью с человеком, бытием его для другого и другого для него, только в обществе природа является основой его собственного человеческого бытия. Только в обществе его естественное бытие есть его человеческое бытие, а природа становится для него человеком. Таким образом, общество есть законченное существенное единство человека с природой, подлинное воскресение природы, завершенный натурализм человека и завер­шенный гуманизм природы.

Общественная деятельность и общественный дух проявляются не только в форме непосредственно коллективной деятельности и непосредственно коллективного духа, хотя коллективная деятель­ность и коллективный дух, т. е. деятельность и дух, обнаруживаю­щиеся и утверждающие себя непосредственно в действительном общении с другими людьми, окажутся повсюду там, где вышеуказанное непосредственное
выражение общественности обосновано в сущ­ности её содержания и соответствует его при­роде.

Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т. д. деятельно­стью, — деятельностью, которую я могу выполнить сам, без непо­средственного общения с другими, — я всё же действую обществен­ным образом, ибо действую как человек. Мне не только дан, в каче­стве общественного продукта, материал для моей деятельности — в том числе и сам язык, при помощи которого проявляется дея­тельность мыслителя,— но и моё собственное бытие есть
обществен­ная деятельность; поэтому то, что я делаю из себя, я делаю из себя для общества, сознавая себя как общественное существо.

Моё всеобщее сознание есть лишь теоретическая форма того, живой формой чего является реальная коллективность, общественное существо, между тем как в настоящее время реальное общее сознание является абстракцией от действительной жизни и, как таковая, про­тивостоит враждебно последней. Поэтому и деятельность моего все­общего сознания, как таковая, есть моё теоретическое бытие как общественного существа.

Особенно следует избегать того, чтобы снова противопоставлять «общество», как абстракцию, индивиду. Индивид есть общественное существо. Поэтому его проявление жизни (если бы оно даже не выражалось в непосредственной форме коллективного, происходя­щего одновременно с другими, выражения жизни) есть проявление и выражение общественной жизни. Индивидуальная и родовая жизнь человека не отличаются друг от друга, хотя бы неизбежным образом форма бытия индивидуальной жизни была более или менее частной
или всеобщей формой родовой жизни, или хотя бы родовая жизнь была более или менее частной или всеобщей индивидуальной жизнью.

Человек утверждает в качестве родового сознания свою реальную общественную жизнь и повторяет в мышлении только своё реальное бытие, как и, наоборот, родовое бытие утверждает себя в родовом сознании и существует в своей всеобщности, как мыслящее существо, для себя.

Поэтому, хотя человек и есть некоторый особенный индивид, — и именно его особенность делает из него индивида и действительное индивидуальное
общественное существо, — но он есть также и цело­купность, идеальная целокупность, субъективное бытие мыслимого и ощущаемого общества для себя, подобно тому как он существует и в действительности, с одной стороны, как созерцание и действи­тельный дух общественного бытия, а с другой — как целокупность человеческого проявления жизни.

Таким образом, хотя бытие и мышление и отличны друг от друга, но в то же время они находятся в единстве друг с другом.

Смерть, в качестве суровой победы рода над индивидом, кажется чем-то противоречащим этому единству, но определенный индивид есть только определенное родовое существо и, как таковое, смертен.

Подобно тому, как частная собственность есть лишь чув­ственное выражение того, что человек становится предметным для себя и в то же время становится для себя чужим и нечеловеческим предметом, что его проявление жизни становится его отрешением от жизни, что его осуществление становится его рассуществлением, чужой действительностью,— подобно этому приходится рассматри­вать положительное уничтожение частной собственности, т. е. чувственного присвоения человеческого существа и жизни, присвоения предметного человека, созданных человеком и для человека человеческих вещей, не в смысле непосредственного, одностороннего
наслаждения, не только в смысле владения, в смысле обладания. Чело­век присваивает себе свою разностороннюю сущность разносторон­ними способами, т. е. как целостный человек. Каждое из его чело­веческих отношений к миру — зрение, слух, обоняние, вкус, чув­ство, мышление, созерцание, ощущение, хотение, деятельность, лю­бовь, — словом, все органы его индивидуальности, равно как и те органы, которые даны непосредственно в форме общественных орга­нов, являются в своем предметном отношении, или в своем отноше­нии к предмету, присвоением последнего.

Присвоение человеческой действительности и его отношение к предмету, это — осуществление человеческой действительности. Поэтому оно столь же многосторонне, как многосторонни существенные свойства человека и формы деятель­ности его. Человеческая деятельность и человеческое страдание, рассматриваемые по-человечески, это — самонаслаждение человека.

Частная собственность сделала нас столь тупыми и односторон­ними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т. е. когда он существует для нас как капитал, когда мы им непосредственно владеем, едим его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т. д., когда мы, говоря коротко, потребляем его. Но с точки зрения частной собственности все эти непосредствен­ные формы владения являются, в свою очередь, только средствами к жизни, а жизнь, для которой они служат средствами, есть жизнь частной собственности — труд и капитализирование.

Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало про­стое отчуждение всех этих чувств, чувство обладания. До такой вот абсолютной нищеты должна была быть доведена человеческая сущ­ность, чтобы она могла породить из себя свое внутреннее богатство! (О категории обладания см. Гесса в «Двадцати одном печатном листе»). Поэтому уничтожение частной собственности представляет пол­ное освобождение всех человеческих чувств и свойств, но оно является этим освобождением именно потому, что эти чувства и свойства стали человеческими как в субъективном, так и в объективном смысле. Глаз стал человеческим глазом, подобно тому, как его предмет стал общественным, человеческим предметом, созданным человеком для человека. Поэтому чувства стали непосредственно в своей практике теоретиками. Они имеют отношение к вещи ради вещи, но сама вещь есть предметное человеческое отношение к вещи и к человеку, и на­ оборот. Я могу на практике относиться к вещи только по-челове­чески, если вещь относится к человеку по-человечески. Поэтому потребность или наслаждение утратили свою эгоистическую природу в природе, утратили свою голую полезность, поскольку польза стала человеческой пользой.

Точно так же чувства и дух других людей стал моим собственным присвоением. Поэтому, кроме этих непосредственных органов, образуются общественные
органы, в форме общества: так, например, деятельность непосредственно в обществе с другими и т. д. стала органом проявления жизни и способом присвоения человеческой жизни.

Ясно, что человеческий глаз видит иначе, чем грубый, нечелове­ческий глаз, что человеческое ухо слышит иначе, чем грубое ухо, и т. д.

Мы видели, что человек не теряется лишь тогда в своем предмете, когда последний становится для него человеческим предметом, или предметным человеком. Это возможно лишь постольку, поскольку этот предмет становится для него общественным предметом, а он сам для себя общественным существом, подобно тому как общество становится для него существом в этом предмете.

Поэтому, поскольку повсюду для человека в обществе предмет­ная действительность становится действительностью человеческих сущностных сил, становится человеческой действительностью, а зна­чит и действительностью собственных его существенных сил, по­стольку для него все предметы становятся опредмечиванием его са­мого, утверждающими и осуществляющими его индивидуальность предметами, становятся его
предметами, т. е. предметами его самого. То, как они становятся его предметами, зависит от природы предмета и природы соответствующей ей сущностной силы, ибо именно опре­деленный характер этого отношения создает особенную действитель­ную форму утверждения. Для глаза какой-нибудь предмет имеет иной вид, чем для уха, и предмет глаза — иной, чем предмет уха. Специфический характер каждой существенной силы составляет именно её собственную сущность, а значит, и специфическую форму её опредмечивания, её предметного, действительного, живого бытия. Поэтому человек утверждается в предметном мире не только через посредство мышления, а и через посредство всех чувств.

Выразим это иначе, с субъективной стороны: только музыка пробуждает музыкальное чувство человека; для немузыкального уха прекраснейшая музыка не имеет никакого смысла, она для него не есть предмет, потому что моим предметом может быть только утвер­ждение одной из моих существенных сил, и, следовательно, предмет может существовать для меня только так, как существует для себя, в качестве субъективной способности моя, существенная сила— по­тому что смысл какого-нибудь предмета для меня (имеет смысл только для какого-нибудь соответствующего ему чувства) в точности соответствует моему чувству; поэтому чувства общественного человека иные, чем у необщественного; только благодаря (предметно) объективно развернутому богатству человеческой сущности получается богатство субъективной человеческой чувственности, полу­чается музыкальное ухо, глаз, умеющий понимать красоту формы, — словом, отчасти впервые порождаются, отчасти развиваются челове­ческие, способные наслаждаться чувства, чувства, которые утвер­ждаются как человеческие существенные силы.

Не только обычные пять чувств, но и так называемые духовные чувства, практические чувства (воля, любовь и т. д.), одним словом, человеческое чувство, человечность органов чувств, возникают только благодаря бытию их предмета, благодаря очеловеченной природе. Образование пяти чувств, это — продукт всей всемирной истории. Чувства, находящиеся в плену грубой практической потребности, обладают только ограни­ченным смыслом. Для изголодавшегося человека не существует человеческой формы пищи, а существует только ее абстрактное бытие как пищи: она могла бы с таким же успехом иметь самую грубую форму, и невозможно сказать, чем отличается этот способ удовлетворения потребности в пище от животного способа удовлетворения её... Нуждающийся, полный забот человек не способен понять пре­краснейшей пьесы; торговец минералами видит только денежную стоимость, но не красоту и особенную природу минералов: у него нет минералогического чувства. Таким образом, необходимо было опредмечение человеческой сущности и в теоретическом, и в практи­ческом отношении, чтобы как очеловечить чувства человека, так и создать соответствующий человеческий смысл для понимания всего богатства сущности человека и природы.

<Подобно тому, как благодаря движению частной собственности и порождаемого ею богатства и бедности — или материального и духовного богатства — возникающее общество находит весь необ­ходимый для указанного образования чувств материал, так возник­шее общество производит, как свою постоянную действительность, человека со всем этим богатством его существа, производит богатого и наделенного всеми чувствами человека>

<Мы видим, что лишь в общественном состоянии субъективизм и объективизм, спиритуализм и материализм, деятельность и страда­ние теряют свою противоположность, а значит и свое бытие, в каче­стве подобных противоположностей>

Мы видим, что решение теоретических противоположностей воз­можно только практическим путем, только благодаря практической энергии человека, и что поэтому решение их отнюдь не является задачей только познания, а действительно жизненной задачей, ко­торой философия не могла решить именно потому, что она видела в ней только теоретическую задачу.

Мы видим, что история промышленности и возникшее предмет­ное бытие промышленности есть раскрытая книга человеческих сущ­ностных сил, чувственно предлежащая пред нами человеческая психо­логия, которой до сих пор не рассматривали в её связи с сущностью человека, а всегда лишь под углом зрения внешнего отношения по­лезности, потому что, оставаясь в плоскости отчуждения, усматри­вали всегда во всеобщем бытии человека, в религии или истории в её абстрактно-всеобщей сущности, как политика, искусство, литера­тура и т. д., действительность человеческих существенных сил, чело­веческую родовую деятельность.

В обыкновенной, материальной промышленности (которую можно рассматривать и как часть вышеука­занного всеобщего движения, и как особенную часть промышленности, так как вся человеческая деятельность была до сих пор трудом, т. е. промышленностью, отчужденной от самой себя деятельностью), мы имеем под видом чувственных, чужих, полезных предметов, под видом отчуждения, опредмеченные существенные силы человека. Психология, для которой эта книга, т. е. именно чувственно-реальнейшая, доступнейшая часть истории, закрыта, не может стать действительно содержатель­ной и реальной наукой. Что вообще думать о науке, которая высокомерно отворачивается от этой огромной части человеческого труда и не чувствует своей неполноты, когда все это богатство человече­ского творчества выражается для неё лишь в таких словах, как «потребность, «общая потребность». Естествознание развило колос­сальную деятельность и накопило непрерывно растущий материал. Но философия оставалась всегда чуждой естествознанию, подобно тому как и последнее оставалось чуждым философии.

Происшедшее на момент объединение их было только фантастической иллюзией. Имелась налицо воля к такому объединению, но не хватало сил для этого. Сама историография лишь случайно считается с естествозна­нием, смотря на него под углом просвещения, полезности, отдельных великих открытий. Но тем более практическим образом ворвалось зато естествознание, через посредство промышленности, в человече­скую жизнь, преобразовав её и подготовив освобождение челове­чества, хотя непосредственным образом на первых порах оно при­вело к обесчеловечению его.

Промышленность есть действительное историческое отношение природы, а следовательно и естествознания, к человеку; поэтому, если рассматривать её как экзотерическую форму раскрытия человеческих существенных сил, то можно понять также человеческую сущность природы, или естественную сущность чело­века; естествознание отказывается тогда от своего абстрактно-материального или, вернее, идеалистического направления и становится основой человеческой науки, подобно тому как в настоящее время оно уже стало — хотя и в отчужденной форме — основой действи­тельно человеческой жизни; предположение, будто есть одна основа для жизни, а другая для науки, уже априори ложно.

<Становящаяся в человеческой истории — этом акте возникновения человече­ского общества — природа есть действительная природа человека; поэтому природа в том отчужденном виде, какой она принимает благодаря промышленности, есть истинная антропологическая при­рода>

Чувственность (см. Фейербах) должна быть основой вся­кой науки. Лишь поскольку наука исходит из чувственности, в её двояком виде чувственного
сознания и чувственной потребно­сти, иначе говоря, лишь поскольку наука исходит из природы, по­стольку она есть действительная наука. Вся история является подготовительной историей, историей развития того, как «человек» становится предметом чувственного сознания и как потребность «человека как человека» становится потребностью. Сама история есть действительная часть истории природы, становления природы че­ловеком. Впоследствии естествознание будет охватывать науку о человеке, подобно тому как наука о человеке будет охватывать естествознание <обе станут одним>, будет одна наука.

Человек есть непосредственный предмет естествознания, ибо непосредственной чувственной природой для человека является непосредственно человеческая чувственность (или — то же самое — другой, чувственно данный для него человек, ибо его собственная чувственность существует для него, как человеческая чувственность, лишь через другого человека). Но природа есть непосредственный предмет науки о человеке; первый предмет человека — человек — есть природа; подобно тому как чувственность и особенные чув­ственные человеческие сущностные силы находят своё предметное осуществление только в естественных объектах, так они приходят к своему самопознанию только в науке о природе. Даже основной элемент мышления, элемент, в котором выражается жизнь мысли — язык — чувственной природы. Общественная действительность при­роды и человеческое естествознание или естественная наука о чело­веке, это — тожественные выражения.

<Мы видим, как на место политико-экономического богатства и нищеты становятся богатый человек и богатая человеческая потреб­ность. Богатый человек, это в то же время — человек, нуждаю­щийся в выражении человеческой жизни во всей её полноте, это — человек, в котором его собственное осуществление дано как внутрен­няя необходимость, как нужда. Не только богатство человека, но и бедность его получают — при наличии социализма — человеческое, а следовательно общественное, значение. Она есть пассивная связь, заставляющая человека ощущать потребность в том величайшем бо­гатстве, каким является другой человек. Власть предметной сущ­ности во мне, бурное чувственное проявление моей существенной деятельности, это — страсть, которая, таким образом, становится здесь деятельностью моего существа?>

Какое-нибудь существо является в своих глазах самостоятель­ным лишь тогда, когда оно стоит на своих собственных ногах, а стоит оно на своих собственных ногах лишь тогда, когда оно обязано своим бытием лишь самому себе. Человек, живущий милостью другого человека, считает себя зависимым существом. Но я живу вполне милостью другого человека, когда он не только поддерживает мою жизнь, но когда, кроме того, он создал мою жизнь, когда он источ­ник моей жизни; моя жизнь имеет необходимо такой источник вне себя, если она не есть мое собственное творение. Поэтому трудно вытеснить из народного сознания представление о творении. Ему непонятно чрез-себя-бытие природы и человека, потому что оно про­тиворечит всем фактам практической жизни.

Представление о сотворении земли получило сильный удар со стороны геогнозии, т. е. науки, изображающей образование земли, становление земли, как некий процесс, как самопорождение. Generatio aequivoca, это — единственное практическое опровержение тео­рии творения.

Легко, конечно, сказать отдельному индивиду то, что сказал уже Аристотель: Ты рожден своим отцом и своей матерью; в твоём случае совокупление двух людей, т.е. родовой акт человека, произвел человека. Ты видишь, следовательно, что человек и в физическом отношении обязан своим бытием человеку. Поэтому ты должен иметь в виду не одну лишь сторону, не один лишь бесконечный процесс, в силу которого ты можешь спросить дальше: кто породил моего отца? кто породил моего деда? Ты должен помнить также и круговое движение, которое дано чувственно-наглядным образом в этом поступательном движении, — круговое движение, в силу которого человек в акте рождения повторяет самого себя, и, следовательно, человек остается всегда субъектом.

Но ты можешь ответить на это: Если я уступлю тебе это круговое движение, то ты должен уступить мне поступательное движение, которое непрерывно гонит меня все дальше, пока я не спрошу, кто создал первого человека и природу вообще? На это я могу ответить тебе только следующее: Сам твой вопрос — продукт абстракции. Спроси себя, каким образом ты при­ ходишь к этому вопросу; спроси себя, не продиктован ли этот вопрос такой точкой зрения, на которую я не могу дать ответ, ибо она со­вершенно неправильна? Спроси себя, существует ли для разумного мышления это поступательное движение как таковое? Когда ты спра­шиваешь о сотворении природы и человека, то ты абстрагируешь от человека и от природы. Ты принимаешь их небытие и все же хочешь, чтобы я доказал тебе их бытие. Я говорю тебе: откажись от своей абстракции, и ты откажешься от своего вопроса; если же ты хочешь придерживаться своей абстракции, то будь последователен, и когда ты мыслишь природу и человека как не существующих, то мысли, в качестве несуществующего, и самого себя, хотя сам ты тоже и природа, и человек. Не мысли, не спрашивай меня, ибо, лишь только ты начинаешь мыслить и спрашивать, как твое абстрагирование от бытия природы и человека теряет всякий смысл. Или, может быть, ты такой эгоист, что признаешь небытие всего, желая в то же время спасти свое бытие?

Ты можешь мне возразить: Я не хочу утверждать небытие при­роды и т. д., я спрашиваю об акте их возникновения, подобно тому как я спрашиваю анатома об образовании костей и т. д.

Но, поскольку для социалистического человека вся история есть не что иное, как образование человека человеческим трудом, как ста­новление природы для человека, постольку он обладает наглядным, неопровержимым доказательством своего рождения самим собою, процесса своего возникновения. Поскольку существенность (Wesenhaftigkeit) человека и природы, поскольку человек для человека как бытие природы, а природа для человека как бытие человека стали, практическими, чувственными, наглядными, постольку стал практи­чески невозможным вопрос о каком-то чужом существе, о существе, стоящем над природой и человеком, вопрос, заключающий в себе признание несущественности (Unwesentlichkeit) природы и человека.

Атеизм, как отрицание этой несущественности, не имеет больше ни­ какого смысла, ибо атеизм есть отрицание бога, утверждающее по­средством этого отрицания бытие человека; но социализм, как социа­лизм, уже не нуждается в этом посредничестве: он начинает с теоре­тически и практически чувственного сознания человека и природы как сущности. Он есть положительное, получающееся уже не через посредство уничтожения религии самосознание человека <не на­ходящееся более в противоположности уничтожения религии>, по­добно тому как действительная жизнь есть положительная, полу­чающаяся уже не через посредство уничтожения частной собственности­, а через посредство коммунизма, действительность человека. Коммунизм есть положительное утверждение (Position), как отрицание отрицания, являясь поэтому действительным, необходимым для ближайшего исторического развития моментом человеческого освобо­ждения и возрождения. Коммунизм есть необходимая форма и энер­гический принцип ближайшего будущего. Но коммунизм не есть, как таковой, цель человеческого развития, — форма человеческого общества.