Экономическая идеология русского крепостничества

Проблемы экономики (№2). Соцэкгиз. 1937. Автор: марксист И. Блюмин.

Центральную проблему России в первой половине XIX в. составляла проблема ликвидации крепостного права. В этом центральном узле скрещивались все экономические и политические вопросы эпохи.

В области промышленности тогда весьма уверенно развивался капи­тализм, несмотря на все крепостнические рогатки. Сельское хозяйство России до самой «реформы» 1861 г. оставалось цитаделью феодально-крепостнических отношений. Вот почему все споры вращались вокруг одного кардинального пункта — должно ли сельское хо­зяйство развиваться по старому феодальному пути или оно должно быть перестроено на капиталистический лад. Феодализм или капитализм — к атому сводились, в конечном счете, все споры.

Русская публицистика была в своем подавляющем большинстве дворянской. Она не ставила и не могла ставить вопроса о ликвидации помещичьего землевладения. Даже такой радикальный мыслитель, как Пестель, в «Русской Правде» писал, что «освобождение крестьян от рабства не должно лишить дворян дохода, ими от поместий своих получаемого». Демократическое крыло русской общественной мысли в первой половине XIX в. играло сравнительно незначительную роль.

Борьба велась, в основном, между двумя главными направлениями — помещичье-буржуазным либерализмом и феодально-крепостническим течением. Полемика обоих основных направлений русской экономической мысли отражала борьбу буржуазных и феодальных тенденций в русском дворянстве.

Наиболее ярким органом крепостнически настроенного дворянства был журнал «Дух журналов» (издавался в 1815—1820 гг.). Полное название журнала — «Дух журналов или собрание всего, что есть луч­шего и любопытнейшего во всех других журналах по части истории, политики, государственного хозяйства, литературы, разных искусств, сельского домоводства и проч.». В «Духе журналов» печаталось не­много оригинальных статей. В основном журнал состоял из статей, перепечатанных из других журналов (в подавляющей своей части ино­странных). Но издателю удавалось так подобрать и.мобилизовать разнообразный материал, что получилась законченная концепция. «Дух журналов» стал боевым органом воинствующего крепостничества.

Основную задачу «Духа журналов» составляла апологетика крепостнического строя. Для того чтобы лучше выполнить свою задачу, «Дух журналов» решил не ограничиваться лишь чисто оборонительными действиями, т. е. восхвалением существующего строя и возражениями всяким критикам последнего. «Дух журналов», памятуя, что лучшей обороной является наступление, перешел в наступление на защитников капиталистического строя. Это обстоятельство придает весьма большой интерес данному журналу. Впервые на русском языке была так подробно развернута критика капитализма, было за­острено внимание читающей публики к растущим бедствиям рабочего класса в промышленных странах, был поставлен вопрос о том, что Россия должна избегнуть капиталистического пути развития.

Для того чтобы дать идеализацию крепостнического строя России в условиях развивающегося капитализма на Западе, нужно было до­казать превосходство крепостнических отношений над капиталистическими. Эту, по существу, неразрешимую задачу маги и волшебники из «Духа журналов» старались «разрешить» при помощи следующего трюка: совершенство и превосходство крепостнического строя они обосновывали при помощи выявления несовершенства капиталистического строя. Из правильно констатированных фактов тяжелого положения наемных рабочих идеологи «Духа журналов» делали совершенно неожиданный вывод, что крепостному крестьянину живется, мол, хорошо. Вот почему «Дух журналов» так охотно подбирал и печатал на своих страницах всякие проявления феодальной критики, критики капитализма справа.

Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте» писали, что «аристократия потрясала нищенской сумой пролетариев, как знаменем, чтобы собрать вокруг себя народ». Это «знамя» решили ис­пользовать и русские крепостники для обоснования своего весьма «простого» тезиса, что раз капитализм несет с собой новые несчастья, то не к чему заботиться о новшествах. Пусть лучше все останется по-старому.

«Дух журналов» постарался прежде всего использовать те статьи феодальных критиков капитализма, в которых последний характеризуется как новая форма рабства. Так, в сентябрьской книжке «Духа журналов» за 1818 г. приведены отрывки из французской статьи «Еще нечто о запретной системе» (в примечании от редакции эти отрывки характеризуются, как «превосходные замечания на счет французской торговли»). В этой статье капитализм сопоставляется с феодализмом. «Наши преобразователи разорили привилегированные мельницы, а вместо того завели повсюду привилегированные исключительные фабрики; уничтожили внутренние таможни и феодальные права, но зато заставили всех граждан поголовно, от первого до последнего, платить оброк — не помещикам или господам, а бог знает, каким фабрикантам, которых иной и в глаза не видывал». В другой статье — «О сохранных кассах» — капитализм характеризуется как «истинное рабство». «Какая же участь,— пишет автор, — ожидает его (т. е. наемного рабочего.— И. Б.) в старости, в болезни и непредвиденном несчастьи?— Неизбежное нищенство. В таком положении находится рабочий класс народа во всех тех странах, где система наемничества заступила место крепостного подданства». «Вот самое глубочайшее уничтожение человечества, истинное рабство, в которое приведен народ системой наемничества». «Дух журналов», орган воинствующего крепостничества, не стеснял­ся в резких выражениях по адресу конкурирующего класса, носителя нового способа производства — промышленной буржуазии. Во всех многочисленных статьях, напечатанных в «Духе журналов» в связи с полемикой о таможенном тарифе, слышен один лейтмотив — тамо­женные пошлины являются средством обогащения немногих фабри­кантов за счет разорения всего остального населения. Замалчивая со­вершенно зверства крепостнических эксплоататоров, «Дух журналов» не щадил красок, когда речь шла о критике плутократии, т. е. об эксплоатации со стороны другого класса. Так например, в рецензии на книгу Н. Тургенева «Опыт теории налогов» отмечается, что в Анг­лии «богачи все захватили, всеми управляют, высосали весь народный тук, не оставили даже дневного пропитания бедным; жадность богат­ства, как смерть, ненасытима; ей все мало: мало, что все имущество земляков себе присвоили; алкают все, везде, во всех государствах, во всех странах света, похитить и прибрать в свои руки, несмотря на средства, хороши ли оные или худы, праведны или неправедны». Правда, «Дух журналов» не стеснялся иногда критиковать и помещиков, но свою критику он распространял только на тех помещиков, которые выступают в капиталистических условиях и действуют в соответствии с требованиями капиталистического строя. Так, на стра­ницах «Духа журналов» можно встретить весьма красноречивую кри­тику огораживания и «очистки имений» в Англии. В частности, в статье «Еще некоторые причины бедности народной в Англии» дается следующая характеристика «очистки имений», проделанной графиней Стаффорд в графстве Сутерлэндском: «Куда девались те тысячи трудолюбивых поселян, которые потом своим удобрили землю, осушили болоты, очистили леса, и где отцы и деды их питались трудами рук своих? Жестокий помещик нашел выгоду отдать всю землю в содержание одному арендатору, а сей, находя более пользы от многочисленных стад овец и лошадей, обратил пашни и луга в пастбища, срыл крестьянские избы, а поселян согнал с поля». В политическом раз­говоре «Как судить о всеобщих смятениях в Европе, а особливо в Англии?» высказывается мысль, что «вся удобная земля Великобритании может прокормить более 40 миллионов человек, вместо 16 миллионов, коих ныне пропитать не в состоянии. Но обширнейшие про­странства, можно сказать, целые области заняты парками и зверин­цами богатых помещиков, где на раздолье гуляют дикие козы, олени и вепри, для забавы охотников».

Эти высказывания свидетельствуют о том, что «Дух журналов» весьма пристально следил за социальными сдвигами, происходившими на Западе. В особенности большое внимание журнала привлекали факты усиливающегося обнищания рабочего класса. «Дух журналов» с радостью подхватывал эти факты, для того чтобы «обосновать» свое центральное положение, что лучше быть крепостным, нежели наемным рабочим. В результате получилось весьма оригинальное положение — беспардонные апологеты крепостничества давали довольно правдивую картину экономических условий существования рабо­чего класса. Апологеты крепостничества обращали внимание на такие факты капиталистической действительности, мимо которых равно­душно проходили буржуазные либералы, видевшие в капиталистических противоречиях лишь случайные перебои «идеального» ме­ханизма.

Любопытна в этом отношении рецензия на «Опыт теории налогов» Н. Тургенева. Рецензия написана в явно крепостническом духе. Но в ней имеется одно интересное замечание. Автор указывает, что обычно путешественник, проезжающий через английскую деревню, видит только чистенькие и красивые домики зажиточных фермеров. «Бедности нигде не приметно, а везде выказывается изобилие; от того, что бедность так бедна, что едва питаться может, а иметь дом, хозяйство и надежды не имеет. Но в сих слободках взгляни в ярус подземельный, на чердаки, в сараи: там увидишь работников с семей­ствами, помещенных по углам, где настлано соломы; некоторые отгорожены ветошками, а другим и отгородиться нечем, не имея даже и ветошек или рогожек:там дети, едва имущие покров; а иные, как цыганята, совсем голые, валяются на соломе; хоть мало подрослые, все ищут работы, какая бы ни была, только бы добыть копейку». Автор письма «О переселениях» (из рейнских областей), рассматривая положение сельскохозяйственных рабочих, отмечает, что «арен­датор не щадит их поту и крови; последние силы выжмет для своей корысти. Почему обыкновенно называют сих несчастных рабочим скотом (разрядка автора). Но и это еще милостиво: ибо в самом деле арендатор гораздо больше бережет своих лошадей и волов, нежели работников; лошадь и вол, когда заболеют или падут, то арендатор бывает в накладе и должен других купить; а когда зане­может или умрет работник, ему нужды нет: на его место найдется десять других». В статье «О земледелии в Альзасе» автор указывает, что в Эльзасе «беднее всех провинции так называемые мануфактурные. Я нигде не видел такой отвратительной нищеты, как около Седана, Аббвиля и других городов, наиболее славных своими фаб­риками. Одни только фабриканты живут достаточно, а некоторые и богато; а мастеровые и работники так бедно, так гнусно, что образа человеческого в них не видно».

Наибольшее внимание «Дух журналов» уделял Англии. Внимательно следил он за ростом рабочих восстаний в Англии в 1815—1816 гг.

Статья «О причинах умножившейся бедности в Англии» в соответствующем журналу стиле сигнализирует, что «пламя мятежа, зачавшееся в отдаленных провинциях, распространилось уже по всему королевству; в самой столице происходят большие беспорядки, грабитель­ства умножаются; толпы буйных нищих не дают проходу на улицах; повсюду слышны мятежнее крики: хлеба и работы. Что причиной такой внезапной народной нищеты среди богатства и роскоши других состояний народа?». Статья пытается дать ответ на этот вопрос.

Она перечисляет следующие причины: а) размножение фабрик и мануфактур к ущербу земледелия; «великие выгоды, получаемые от фабрик, привлекли туда множество рук от земли; а от того естественно цены на жизненные припасы возвысились, а через них и на все другие вещи соразмерно»; б) восстановление мира (после наполеоновских войн); в) обесценение денег и рост дороговизны; г) умножение разных машин, заменяющих работу человека: «бедный работник, куда бы ни пришел искать работы и хлеба, — везде отталкивает его сила паровой машины. Нельзя не радоваться успехам ума человече­ского в изобретении полезных орудий, сокращающих труд и уско­ряющих действия; но как и не скорбеть, что сия бездушная сила отсекает, так сказать, руки у человека, коими он доставал себе пропита­ние, и повергает его и семейство его в нищету и бедствие».

В своей критике капиталистического строя Англии «Дух журналов» иногда использовал даже такие «опасные» материалы, как прокламации бастующих рабочих Англии. В статье «Сравнение мастеровых на фабриках с состоянием земледельцев» автор приводит следующую выдержку из прокламации рабочих: «Объявляем торжественно, что мы находимся в самом бесчеловечном угнетении и рабстве, и при нынешней малой плате, при величайшем напряжении сил, не в состоя­нии вырабатывать и столько, сколько необходимо нужно для самого скудного пропитания».

Приведенные выдержки из статей «Духа журналов» могут кое у кого создать впечатление, что журнал проявляет действительное со­чувствие к рабочему классу. Такое впечатление является совершенно обманчивым. По отношению к авторам «Духа журналов» поистине применимо выражение — крокодиловы слезы. Проливая столько слез по адресу рабочих, эти пророки, бичующие капитализм и посылаю­щие на его голову столько проклятий, больше всего думали о том, чтобы закрепостить рабочих или во всякое случае сохранить крепостное право там, где оно существует.

Рабочий в условиях капитализма, как известно, «свободен» в дво­яком отношении. «Во-первых, он должен располагать своей рабочей силой как свободная личность своим товаром, во-вторых, не должен иметь для продажи никакого другого товара, должен быть гол, как сокол, свободен от всех предметов, необходимых для практического применения рабочей силы». Буржуазные апологеты при оценке ка­питализма видят только первую сторону и стараются всячески зама­зать наемное рабство и продолжающуюся в новых формах, на новой основе эксплоатацию человека человеком. Апологеты крепостничества при оценке капитализма видят только вторую сторону.

Автор рецензии на книгу Н. Тургенева «Опыт теории налогов» при­ходит даже к такому оригинальному выводу, что истинная свобода существует только в крепостной России. «Русские, — пишет он, — пользуются сущностью свободы, оставляя без зависти просвещенным англичанам праведно гордиться формами своей свободы и буйством своевольства». Наиболее остроумная критика позиций «Духа журналов» дана была в «Сыне отечества», в статье «О состоянии иностранных крестьян», являющейся ответной на статью Правдина «Сравнение русских крестьян с иностранными».

Статья иронизирует по адресу Правдина: «Первое важнейшее право иностранного крестьянина состоит в том, что он сам себе принадлежит и не переходит из рук в руки посредством мены, продажи, дара, наследства и других сделок, но всегда остается своим господином, и сие право так драгоценно, что если бы захотели присвоить частно или с аукциона самого сочинителя Правдина, то он верно на сию пе­ремену своего состояния не согласился, хотя бы покупщик самому ему равен был в человеколюбии».

Иногда в статьях «Духа журналов» скрытый мотив их критики капитализма прорывается довольно явственно. В приведенной выше статье «О переселениях» автор патетически заключает: «О несчастное слово вольность... Здешние мужики (т. е. крестьяне рейнских областей— И. Б ) все вольны, вольны, как птицы небесные: но так же, как сии, бесприютны и беззащитны, погибают от голода и холода.

Как бы они были счастливы, если бы закон поставил их в неразрывной связи с землей и помещиками. По крайней мере они были бы уверены, что не пропадут с голоду и не пойдут скитаться по миру с нищенскою сумой; были бы уверены, что господа их или помещики стали бы беречь их и защищать от обид, как свою собственность, хотя ради собственной своей выгоды».

По этому поводу автор цитированной статьи в «Сыне отечества» замечает: «Пусть же господин автор напишет объявление в иностранных газетах о намерении укрепить за собой несколько душ крестьян и пригласит желающих воспользоваться сим случаем поступить к нему в собственность. Но он должен изъяснить притом все права свои и все обязанности крестьян. Посмотрим, много ли явится к нему желающих».

Как раз в те годы, когда издавался «Дух журналов», Пушкин написал (1819 г.) свое замечательное стихотворение «Деревня», являющееся обвинительным актом против крепостного права. Это стихотворение является ярчайшим опровержением наглой крепостнической апологетики «Духа журналов».

Здесь барство дикое, без чувств, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь рабство тощее влачатся по браздам
Неумолимого владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея.
Здесь девы юные цветут
Для прихоти развратного злодея.

С невиданным цинизмом выражает руководящую идею крепостнической апологетики один из наиболее активных сотрудников «Духа журналов» Правдин. Он сравнивает крепостных — с... домашними животными, а пролетариев — с... дичью. «Если же вздумают выставлять их (т. е. иностранных крестьян) вольность, то я уже доказал, что она ни мало не завидна — ведь и заяц и тетерев также вольны, пока не наткнется на них охотник с ружьем и не унесет их домой на жаркое; а до тех пор они боятся всякого шороху в лесу; а лошадь, хоть на привязи стоит и на нас работает, но зато хозяин об ней пе­чется, кормит, поит, чистит и холит ее; она и тогда сыта бывает, когда поле покрыто снегом, и ни травинки на нем не видно; ибо хо­зяин, которому она пользу приносит, заранее печется о ее продовольствии, не менее как и о своем собственном». Эта аналогия крепостных с домашними животными не была надуманной. Помещики обращались со своими крепостными не лучше, а в ряде случаев даже хуже, чем с домашними животными. Известны случаи, когда крепостных девок заставляли кормить своей грудью щенят, когда целые деревни обменивали на собак и т. д. Но до каких геркулесовых стол­пов цинизма нужно было дойти, чтобы в этом приравнивании крепостного к скоту увидеть залог счастья и благополучия крестьянина.

Пока авторы «Духа журналов» пишут о бедствиях рабочего класса Англии, у них сохраняется внешне умильное, жалостливое выражение лица, за которым скрывается подлинное лицо угнетателей. Но крепостники сбрасывают свою маску, как только речь заходит о рабо­чих волнениях. Тут они требуют применения самых суровых мер по отношению к рабочим, о судьбе которых они только что столь «трогательно» разглагольствовали. Нужна сильная рука — таков ко­нечный вывод всех «рабочелюбивых» статей «Духа журналов».

Издатель «Духа журналов» в отчете за 1818 г. дает следующее объ­яснение усиленного интереса журнала к внутренним событиям Англии: «Грозные тучи омрачили политический горизонт западноевропейских государств: опасения народного смятения в Германии, Англии и Фран­ции увеличились; надлежало принять сильные меры». Политический разговор «Как судить о всеобщих смятениях в Европе, а особливо в Англии?» заканчивается следующим выводом: «Сии народные сбо­рища до сего времени не имели еще вредных последствий, но могут сделаться весьма опасными. Конституция Англии колеблется. Я не сомневаюсь, что она устоит; но сохранением своим обязана будет единственно твердым мерам правительства».

Наиболее откровенно высказывается Правдин, не знающий дипломатических тонкостей. Приводя примеры отдельных противоправительственных выступлений в Англии (например, что «в такой-то день народ бросал грязью и каменьями в короля или принца-регента, когда они в карете прогуливались в своей столице»), приводя далее такой пример, что «какие-то ремесленники подали ругательный адрес в пар­ламент», Правдин заключает: «У нас и во всяком другом благоустроенном государстве почли бы таковых мятежниками или сумасшедшими и сослали бы их в вечное заточение и в каторжную работу, или в дом сумасшедших».

Эти вскользь брошенные замечания проливают истинный свет на так называемую «отеческую» или семейную связь между помещиками и крестьянами, о которой так любили писать крепостники. Эта связь мыслится неразрывно с предоставлением помещику полицейских фун­кций по отношению к своим «детям», т. е. права неограниченного издевательства над ними. Беспрекословное подчинение «батюшке-по­мещику» — вот панацея от всех социальных катастроф в глазах воин­ствующих крепостников, измывавшихся над душой и телом крестья­нина, державших его в невиданном порабощении, в неслыханной бед­ности. «Дух журналов» прекрасно понимал, что навряд ли картина народных бедствий Англии тронет сердца господствующих классов России, достаточно привыкших к народным бедствиям у себя. Кре­постники из «Духа журналов» старались, главным образом, доказать, что растущие народные бедствия в капиталистических странах при отсутствии «отеческой» власти помещика над крестьянами чреваты весьма большими социальными опасностями. «Помни об Англии» на языке сотрудников «Духа журналов» означало: не «помни о растущем обнищании рабочего класса Англии», а «помни о нарастающей социальной катастрофе Англии». Тут очень уместно вспомнить характеристику феодальных критиков капитализма, которую дает «Коммунистический манифест»: «...они так мало скрывают реакционный характер своей критики, что главное обвинение их против буржуазии как раз и состоит в том, что при ее господстве развивается класс, который взорвет на воздух весь старый общественный порядок. Они упрекают буржуазию гораздо более в том, что она порождает революционный пролетариат, чем в том, что она создала пролетариат вообще». Апологеты из «Духа журналов» не жалели красок, для того чтобы показать все «благодетельное» влияние «отеческой» власти помещиков. Они стыдливо умалчивали о крепостнической эксплоатации.

Крепостной строй рисуется сладчайшими певцами «Духа журналов», как строй, основанный на мирной идиллии, на «семейной связи между помещиками и крестьянами», даже на отсутствии какого бы то ни было эгоизма со стороны помещика. Наиболее красочно апологетика крепостничества сформулирована Правдиным. Даем ему слово, ибо трудно своими словами передать ханжеский, насквозь лицемерный стиль этого крепостника. «Помещик бережет своих крестьян, как собственность свою, как источник своего богатства, и смело можно сказать, как членов своего семейства; ибо милости и вспомоществования, которые помещик беспрестанно имеет случай оказывать своим крестьянам, ежедневное участие, которое он принимает в раз­личных их нуждах и печалях, заставляют его смотреть на своих крестьян, как на детей своих. В простой своей благодарности они обык­новенно называют помещика своего, батюшкой, а помещицу — матушкой, в доказательство, что чувствуют отеческую их к себе любовь».

Судя по словам Правдина, крестьяне настолько потрясены необыкновенным великодушием! своих помещиков, что не знают, как выра­зить последним свою беспредельную благодарность и любовь. Отсюда, по мнению Правдина, возник обычай приносить помещику хлеб-соль. «Чувствуя отеческую любовь его (т. е. помещика — И. Б.), крестьянин хочет хоть чем-нибудь доказать свою благодарность; и ежели бы господину вздумалось не принять его хлеб-соль, то наверно мужик опечалится, подумав, что господин либо сердится на него, либо его презирает. Ежели скажешь ему: «Зачем ты это принес? Ты бы лучше сам съел со своим семейством; ведь ты знаешь, мне в этом нет нужды; я бы и без приноса твою просьбу удовлетворил». Что мужик на это отвечает? — «Мы это знаем; да ведь, ты наш отец. Мы все твои д ети . Как же нам не показать тебе наше усердие за все твои милости?».

Вряд ли стоит опровергать эту наглую по своему цинизму, по своей лживости апологетику. В русской исторической и художественной ли­тературе неоднократно приводились иллюстрации неслыханного изде­вательства над крепостными крестьянами, массовых избиений, прямо­го ограбления крестьян помещиками, жестокой эксплоатации крепост­ных. Достаточно вспомнить о Салтычихе, которая далеко не была единичным явлением. «Салтычихи» встречались в самых различных углах крепостной России, в самых разнообразных кругах помещичье­го класса. Достаточно вспомнить многочисленные орудия помещичьих пыток: оковы, колодки, деревянные чурбаны, к которым приковывали несчастные жертвы, шейные рогатки, железные шапки и т. д. Достаточно вспомнить многочисленные помещичьи гаремы. Достаточно вспомнить многочисленные показания о растущем обнищании крепостных, о систематических голодовках и т. д. Жизнь на каждом шагу давала бесчисленные иллюстрации того, как крепостнический строй душил и разорял Россию. Но «Дух журналов» старательно из­бегал всяких указаний на эти кричащие факты. Он ничтоже сумняшеся занимался славословием прогнившего уже тогда крепостного права.

Занимаясь такой беззастенчивой апологетикой крепостничества, «Дух журналов» чувствовал все же некоторое неудобство. Защищать открыто рабство было слишком смелым предприятием даже для со­трудников «Духа журналов». Ханжески нападая на рабство в других странах, на постыдную торговлю рабами, издатель «Духа журналов» имел наглость утверждать, что в этой торговле людьми участвует все европейские нации... кроме России. «Дух журналов» притворяется буд­то не знал о массовых продажах крепостных в России. Для того чтобы предупредить возможность таких возражений, он пытался доказать, что крепостное право в России не имеет ничего общего с рабством.

Этому вопросу посвящены две специальные статьи за 1818 г. («О раб­стве в иностранных европейских государствах» и «Что значит слово раб?»). Общий смысл этих статей в том, что невольником является че­ловек, лишенный всяких прав. Между тем наши крепостные пользу­ются целым рядом прав, например, они имеют право... на жизнь: гос­подин не имеет права убивать своих крепостных... «Обосновав», что правовое положение крепостных в России не оставляет желать лучшего или что оно во всяком случае является до­вольно «приличным», «Дух журналов» должен был дать все же ответ на обвинения крепостников-помещиков в жестоком обращении с крестьянами. Автор статьи «О рабстве в иностранных европейских государствах» находит весьма удобный ответ на все эти неудобные вопросы. «Злоупотребление не есть закон» возвещает он. На этой точке зрения стоит и издатель журнала. Автор письма «О переселениях» (из рейнских областей) доказывает вою ту же «отеческую» формулу Правдина о том, что помещики — отцы, а крепостные — их дети. «И таковы суть действительные соотношения русских крестьян к их помещикам». Издатель разражается в этом месте следующей тирадой: «По крайней мере таковы они должны быть, и таковы без сомнения суть у большей части помещиков; и нет ничего легче, как сделать их таковыми для всех вообще».

Восстания крепостных крестьян не прекращались в течение всей первой половины XIX века. Грозный призрак новой пугачевщины все время маячил перед глазами, помещичьего класса. Даже наиболее заядлые и убежденные крепостники не могли не видеть этой нарастаю­щей опасности. Как раз годы, когда издавался «Дух журналов» (1815—1820 гг.), ознаменованы были новой вспышкой крестьянских волнений. После войны 1812 г. среда крестьянства были широко рас­пространены слухи о предстоящей «воле». В 1815 г., указывает Семевский, в Московской и Калужской губ. крестьяне «беспрерывно твер­дили, что они вольные», с часу на час местами ждали воли и в Новгородской губ. Возмущение крестьянства против крепостного гнета при­вело к большой вспышке крестьянских восстаний.

В этой напряженной обстановке даже крепостники из «Духа журна­лов» почувствовали необходимость каких-то «уступок», хотя бы в форме увещания не в меру жестоких помещиков. Конечно, ни о какой серьезной борьбе с возмутительной жестокостью помещиков «Дух журналов» не заикался. Он ограничился общими фразами о необходимости следить за тем, чтобы помещики своими чересчур уже звер­скими жестокостями и зверской эксплоатацией не создавали почвы для крестьянских волнений. Лучший «специалист» журнала Правдин рекомендует старый карамзинский рецепт — назначить хороших гу­бернаторов, дав им широкие полномочия. Но даже такое архискромное предложение показалось издателю рискованным. В примечании к статье Правдина он поспешил нейтрализовать его предложение, ука­зав, что к надзору за помещиками нужно привлечь... представителей помещичьего класса. В примечании к статье издатель отмечает: «Ка­жется, лучше бы было поручить сей надзор дворянским предводите­лям обще с губернаторами».

Любопытно отметить, что воинствующие крепостники начала XIX в. предвосхитили аргументацию черных рыцарей фашизма XX в. В идеологическом арсенале «Духа журналов» весьма крупную роль играет все тот же громоотвод — антисемитизм.

«Русский дворянин Правдин» в упомянутой выше статье, дающей «сравнительный анализ» положения русских и иностранных крестьян, рисует страшные картины всеобщего разорения, которое будет вы­звано освобождением крестьян. Вся тяжесть этого разорения в первую очередь обрушится, мол, на голову крестьян. «Конечно, — пишет он, — может быть, помещики в том своих выгод не потеряют; хотя это еще весьма подлежит сомнению; но мужики наверно будут разорены, какой бы оборот ни был в этом деле». Правдин, конечно, не мог допустить и мысли о том, что земля может перейти к крестьянам. Освобождение крестьян он мыслит как обязательное «освобождение» их от земли. Он старается запугать всех сторонников крестьянской реформы тем, что после реформы крестьяне окажутся в гораздо худшем положении, чем при крепостном состоянии. Только-де тогда пробудится эгоизм помещика, которого сейчас якобы нет. «Эгоизм помещиков, — указывает он, — возрастет в такой же высокой степени, как в чужих краях, и истребит старинную хлеб-соль. Первое и величайшее притеснение, которое помещик может сделать мужикам, будет то, чтобы потребовать с них несоразмерную цену за наем земель его; и в этом ему препятствовать нельзя, ибо в своем добре всяк во­лен. Ежели мужик не согласится на требуемую цену, то стоит только погрозить ему, что выгоню его из села. Куда же он бедненький денется с семейством, домом и всем заведением? Перевозка чего бу­дет стоит? Он же не привык к цыганской жизни».

Напрасно было бы искать в «Духе журналов» каких-либо указаний на недостатки крепостнических отношений. У авторов журнала не бы­ло никаких сомнений и колебаний по этому вопросу. Они были про­тивниками всяких компромиссов. В этом отношении их позиция от­личается от позиции авторов, которых можно было бы отнести к полукрепостническому направлению (например Мордвинова). Последние оправдывали крепостное право временными обстоятельствами, напри­мер недостатком капиталов, недостатком рабочей силы и т. д. Они рассматривали крепостное хозяйство как необходимое зло, которое постепенно будет ликвидироваться по мере преодоления тех условий, которые с их точки зрения делают крепостнический строй неизбежным на определенном этапе. Такова была аргументация обороняющихся крепостников, принципиально согласных с тем, что капитализм является более совершенной хозяйственной системой. «Дух журналов» стоял на другой позиции, которую можно было бы охарактеризовать как позицию воинствующего крепостничества. Авторы «Духа журналов» не подходили к крепостному праву с пресловутой формулой «постольку — поскольку». Они были безоговорочными сторонниками крепостного строя, утверждая, что последний при всех условиях и на всех этапах выгоднее, целесообразнее, справедливее капитализма.

Выше мы показали, как идеологи «Духа журналов» пытались «обо­сновать» необходимость крепостничества на основе широкого привлечения реакционной критики капитализма. В этом состоит первая и ос­новная особенность концепции «Духа журналов». Вторая особенность этой концепции состоит в попытке увязать крепостническую идеологию с идеями классической школы. «Дух журналов» не выступал про­тив модных тогда корифеев буржуазной политической экономии. На­против, он пытался опереться на их авторитет. Такое использование апологетами крепостничества идеологии буржуазии представляется на первый взгляд противоестественным, и в нем действительно имеется много противоестественного. Очевидно, что использовать Смита для критики капитализма было не так легко — слишком трудно было превратить пророка молодого, бурно растущего капитализма в критика капитализма. Правда, иногда «Дух журналов» пытался использовать идеологов буржуазии для этой цели. Например, автор рецензии на «Опыт теории налогов» Н. Тургенева в своей критике капитализма ссылается на главу VIII первой книги «Богатства народов», в которой великий шотландец показывает, что на рынке труда в наиболее благо­приятных условиях оказываются работодатели, а не рабочие. Но случаи подобного использования «Духом журналов» классической школы имеют единичный характер. Буржуазную политическую экономию «Дух журналов» использовал для других целей.

Известную и весьма значительную «услугу» «Духа журналов» в деле критики капитализма мог оказать Сисмонди. Но последний выступил слишком поздно. «Nouveax principes d’economie politique» Сисмонди вышли в свет в 1819 г., а в 1820 г. «Дух журналов» был уже за­крыт. Он успел лишь напечатать в десятой книге за 1820 г. маленький отрывок из указанной работы Сисмонди. Но дело не только в позд­нем выступлении Сисмонди. Мировоззрение «Духа журналов» было слишком отличным от мировоззрения Сисмонди, для того чтобы последний мог занять крупное место в этом журнале. Сисмонди жил и работал в совершенно других социальных условиях — он писал в стране, где капитализм одержал уже победу, где самостоятельные крестьяне, свободные от феодальной зависимости, составляли наиболее многочисленный класс населения. Сисмонди был романтиком. Он мог мечтать только о возвращении к старому укладу. Сисмонди был мелкобуржуазным писателем. Он мечтал о победе мелкого самостоятельного производства. Рассматривая капиталистические противоречия, он основное внимание акцентирует на проблеме реализации. Он призывает к замедлению накопления, к замедлению роста капитализма. Между тем идеологи «Духа журналов» не были романтиками. Они всеми силами боролись за удержание не сошедшего еще со сцены уклада, на который наступал капитализм. Они не были также мелко­буржуазными идеологами, ибо все свои силы они посвятили защите крупного помещика-крепостника. Их практический лозунг был сове­ршенно иной. Они искали для своей аргументации других теневых сто­рон капитализма, нежели Сисмонди. Проблема рынков их не интересовала. В центре их внимания стояла проблема грозящей социальной катастрофы. Если Сисмонди объективно был реакционером, несмотря на свои субъективные намерения, то идеологи «Духа журналов» были объективно и субъективно конченными реакционерами.

Итак, мы переходим к рассмотрению поставленного вопроса — почему русские крепостники оказались горячими сторонниками смитианства. Как и буржуазные либералы, идеологи «Духа журналов» формально заимствовали из смитовского арсенала прежде всего принцип невме­шательства государства в экономическую жизнь, принцип laisser faire, laisser passer. Но этот принцип получил крепостническую трактовку на страницах «Духа журналов», глубоко отличную от понимания Смита буржуазными либералами. Смит призывал к невмешательству госу­дарства, как к средству обеспечить наиболее свободное, наиболее беспрепятственное развитие капитализма. Учение о laisser faire было знаменем борьбы с феодальными пережитками, с остатками цеховой регламентации. Это было религией молодого капитализма, которому бы­ло тесно в узких рамках мелочной государственной опеки. Лозунг невмешательства государства в представлении Смита неразрывно связывался с лозунгом обеспечения наиболеё быстрого роста производи­тельных сил, с лозунгом безграничного накопления.

Если русские либералы (типа Н. И. Тургенева) видели в принципе laisser faire средство развязывания, убыстрения, усиления капиталистического развития, то крепостники из «Духа журналов» в этом принципе видели средство задержки капиталистического развития. Они хотели превратить этот принцип в плотину против поднимающейся, угрожающей волны капитализма. Основной лозунг крепостников — пусть сохранится старый социально-экономический по­рядок во всей своей неприкосновенности, пусть все останется по-ста­рому, пусть государство не пытается какими-либо реформами пере­делывать испокон существующие общественные отношения. Страх перед реформами у крепостников был очень велик. Нужно вспомнить обстановку первых десятилетий XIX в., бесчисленные разговоры о ликвидации крепостного права, разные проекты «освобождения» крестьян. «Дух журналов» выражал идеологию воинствующего крепостничества и вместе с тем крепостничества, дрожащего за свою судьбу.

Принцип невмешательства государства в экономическую жизнь рассматривался крепостниками как гарантия от нежелательных реформ.

В целом ряде статей «Духа журналов» проводится защита тактики; Фабия Кунктатора в области развития производительных сил. В пре­дисловии к «Замечаниям Екатерины II о мануфактурах» автор отмечает: «Известно, что государыня ничего не щадила для распространения в своей империи полезных рукоделий, однако же, по благоразумной пословице: спеши потихоньку, многое предоставляла времени и постепенному образованию народного вкуса». В рецензии на книгу Н. С. Мордвинова «Рассуждение о могущих последовать пользах от учреждения частных по губерниям банков» автор детальнее развивает эту мысль. Он указывает, что «промышленность народная растет сама собой постепенно, если только правительство не налагает ей преград то безвременными запрещениями и помешательствами разного рода, то неуместными поощрениями некоторых отлично любимых ветвей ко вреду других. Промышленность идет своей чредой медленно, но верно... Никак невозможно подвинуть ее на сильно и преждевременно и поднять вдруг через многие ступени на­верх. Богатство народное будет умножаться мало-помалу, и всегда по мере истинной потребности». «Спеши потихоньку», «медленно, но верно», «мало-помалу» — таковы директивы «Духа журналов» по во­просу о темпах хозяйственного развития. «Дух журналов» апеллировал также к естественному развитию. Но как глубоко отлично его понимание «естественных законов» от пони­мания классической школы. У классиков «естественные законы» являются синонимом законов стихийно развивающегося капитализма; у авторов «Духа журналов» естественное развитие равносильно кон­сервации крепостного уклада.

Страх перед растущими производительными силами проявляется, в частности, в страхе перед ростом промышленности. Нужно отметить, что аграрные симпатии были свойственны большинству русских эко­номистов начала XIX в., в том числе и таким либеральным писателям, как Шторх и Тургенев. Однако аргументация «Духа журналов» в этом вопросе значительно отличается от аргументации либеральных писателей. Для авторов «Духа журналов» проблема развития крупной про­мышленности (мануфактур и фабрик) и земледелия переплетается с проблемой капитализма и крепостничества. Земледелие мыслится ими как цитадель крепостного хозяйства, крупная промышленность — как арена, на которой вырастают новые отношения. Доказательство преимуществ земледелия обычно основывается на том, что промышленные рабочие свободны от средств производства.

Наиболее красочную апологию положения земледельца дает напечатанная в «Духе журналов» статья «Сравнение мастеровых на фабри­ках с состоянием земледельцев». Автор перечисляет целый ряд пре­имуществ в положении земледельца. Прежде всего последний живет в основном в условиях натурального хозяйства, которое обеспечивает его необходимыми средствами существования. «Кто живал в деревне, тому известно, какая величайшая выгода иметь все сии припасы свои». Земледелец не зависит-де от колебаний рыночных цен на хлеб. Напротив, он сам диктует хлебные цены. «Хлеб есть насущная необходимость жизни. А как цены всех вещей устанавливаются по цене на хлеб, то земледелец есть в некотором смысле установитель цен». Для того чтобы получить впечатление о стиле и тоне этой статьи, приведем следующее замечание автора, данное им в сноске: «Известная французская певица госпожа Филис в проезд свой по Рос­сии крайне удивилась, слыша везде наших мужиков, поющих за рабо­той. Она, как певица, вывела из того заключение, что русский народ имеет музыкальный слух; и не обманулась. Но внимательный путешественник также не обманется, если из того заключит, что житье на­ших мужиков есть самое беззаботное и счастливое; и сие-то радует его сердце, а от избытка сердца уста глаголют». Трудно представить себе более бесцеремонную апологетику крепостного права.

Но самый важный аргумент в пользу земледелия автор данной ста­тьи оставляет под конец. Автор показывает,, что земледелие находит­ся в значительной зависимости от влияния естественных стихийных факторов. Отсюда у земледельца развиваются религиозные чувства, любовь к старым порядкам и прочие добродетели. Автор проявляет такое красноречие в этом вопросе, что предоставим ему слово. «Земледельческий народ есть самый миролюбивый, кроткий и благонравный. Он вместе и самый покорный царю: ибо чует в нем образ божий; самый трудолюбивый, ибо опытом узнал, что без труда ничего не приобретается; бережливый: случающиеся неурожаи научили его от­кладывать часть избытка своего на черный день; земледелец уважает чужую собственность, он первый постановил различие между моим и твоим; он привязан к родимой земле своей, которая его возрастила... Словом, земледелец есть человек богобоязливый, гражданин мирный, верный сын отечества и покорный подданный государю своему».

Этому, украшенному всеми добродетелями, земледельцу противо­стоит, как исчадие ада, мастеровой. «Сообщество нескольких сот или тысяч мастеровых, живущих, работающих всегда вместе, не имеющих никакой собственности, питает в них дух буйства и мятежа. Нигде нет такого разврата, как на фабриках. Частые мятежи в английских ману­фактурных городах служат тому доказательством».

Этот аргумент о том, что в земледелии сохраняется чистота нравов, а промышленность способствует развращению нравов (в переводе на наш язык — росту возмущения и недовольства), встречается в самых различных статьях «Духа журналов». Как далек этот домостроевский дух, пронизывающий ряд статей «Духа журналов», от настроений, пропитывающих смитовское «Богатство народов». Центральная аргументация «Духа журналов» в защиту приоритета земледелия идет по следующей линии — крепостное земледелие обеспечивает якобы луч­шие экономические условия производителю и вместе с тем оно-де создает социально более желательный тип послушных, верноподданных и религиозных крестьян.

Наряду с этой центральной аргументацией в пользу приоритета зем­леделия в ряде статей «Духа журналов» проводится другая аргументация, заимствованная у либеральных экономистов, близкая к арг­ментации Шторха. Эта аргументация сводится к тому, что пока в России мало капиталов и населения, следует в первую очередь развивать земледелие, а не промышленность. Своеобразие этой аргумента­ции состоит в том, что она признает огромное значение капиталов для земледелия. Весьма подробно и отчетливо эти положения развиты в упомянутой выше рецензии на книгу Мордвинова о мануфактурах.

Автор буквально поет дифирамбы капиталу. «Капиталы, капиталы, ка­питалы — вот те волшебные силы, которые и самую дикую пустыню превращают в рай!». Основная причина отсталости русского земле­делия, по мнению автора рецензии, состоит в недостатке капиталов.

Развитие мануфактур без дополнительного притока капиталов означает отнятие известной части капиталов, предназначенных для земле­делия. Эта аргументация дает совершенно иное освещение вопросу о взаимоотношении промышленности и земледелия. Она влечет за собой вывод, что нельзя из нужды делать добродетель, что преимущественное внимание земледелию якобы обусловлено преходящими причинами — недостатком капитала на данном этапе хозяйственного развития, будто одностороннее аграрное развитие есть вынужденная мера, обусловленная временными трудностями.

Такое понимание взаимоотношения промышленности и земледелия глубоко отлично от понимания этого вопроса, данного в других стать­ях журнала. По «Духу журналов» земледелие при всяких условиях является более желательной отраслью, чем промышленность, поскольку оно имеет в глазах крепостников целый ряд крупнейших социальных преимуществ. Отсюда следует вывод, что вообще не нужно заботиться о крупной промышленности, что мануфактуры вообще не могут стать основной отраслью производства.

Эта противоречивая аргументация отражает противоречивое положение крепостного хозяйства в описываемую эпоху. С одной стороны, оно было основано на внеэкономическом принуждении, и в этом отношении это было враждебно капиталистическому хозяйству, несу­щему с собой разрушение самой основы крепостного уклада. С дру­гой стороны, оно все более и более втягивалось в водоворот товар­но-денежных отношений и тем самым подчинялось влиянию денежного хозяйства. Отсюда потребность в денежных капиталах. «Дух журналов» широко использовал аргументацию Смита в своей борьбе с протекционистами. Стоя на ярко фритредерских позициях, журнал провел борьбу за пересмотр таможенного тарифа. В связи с изданием нового, более либерального тарифа и с отменой запрети­тельной системы в десятой книге журнала за 1816 г. было напечатано маленькое и очень радостное извещение: «Счастливый успех». «Теперь можем прекратить все споры о мануфактурах и о тарифе. Правое де­ло восторжествовало. — Монополисты побеждены. — «Дух журналов» не вотще подвизался». Первые 10—15 книжек «Духа журналов» за: 1816 г. были почти исключительно посвящены вопросам свободы тор­говли. Но и в последующие годы журнал продолжал уделять большое место этим вопросам, привлекая самые разнообразные материалы, на­чиная от статьи «Еще нечто о запретной системе», в которой лозунг свободной торговли сопоставляется с лозунгами французской революции («Довольно и предовольно уже твердили нам о гражданском ра­венстве и терпимости вер; пора теперь научить нас уважать свободу, равенство и терпимость в торговле»), и кончая высказываниями весь­ма консервативного прусского премьера кн. Гарденберга. В этих во­просах «Дух журналов» проявил сравнительно мало оригинальности.

Основные аргументы, выдвигаемые «Духом журналов» в защиту свободной торговли, следующие. Во-первых, свободная торговля должна нанести смертельный удар фабрикантам-монополистам, которых бичевали почти все статьи журнала, посвященные данной проб­леме. В статье «Чего ожидать от нового тарифа?», дающей наиболее полную сводку всех положительных результатов нового тарифа, в ка­честве конечного результата отмечается, что «народ отдохнет от тя­гостей и лишений, которые Принужден был терпеть столь долгое время: прикроет наготу свою, до которой доведен был бездушными монополистами». В этой же статье затрагивается вопрос о судьбе фабрикантов и торговцев. По мнению автора, солидный фабрикант и «честный негоциант, довольствовавшийся умеренным барышем», не пострадают. Но горе спекулянтам в промышленности и торговле. «Многие спекулянты или лучше сказать прямым русским словом — грабители, на развалинах общественной благосостояния созидающие огромные свои надежды и богатевшие на счет бедности народной — падут в прах, из коего им и выходить никогда бы не должно было».

Во-вторых, свободная торговля должна привести к значительному удешевлению ряда продуктов, получаемых из-за границы, в частно­сти — тонких сукон, т. е. к улучшению положения покупателей. «А государство,— писалось в одной статье, — не есть ни фабрикант, ни купец, а состоит более из покупателей, следовательно, и государственный интерес состоит более в выгодах купли». В-третьих, свобод­ная торговля должна сократить контрабанду. В-четвертых, она спо­собствует улучшению денежного курса.

Защиту фритредерских принципов можно было встретить у пред­ставителей различных течений русской общественной мысли начала XIX в. Однако крепостническая идеология должна была наложить свой отпечаток и на аргументацию в пользу фритредерства. Это вы­разилось в нескольких пунктах. Прежде всего «Дух журналов» ис­пользовал следующий аргумент: покровительственный тариф, искус­ственно способствуя развитию промышленности на капиталистических началах, должен вызвать безработицу, обнищание и прочие прелести капиталистического строя. В частности, этот аргумент приводится в «Мнении князя Гарденберга о фабриках». Сиятельный автор обращает внимание на то обстоятельство, что «размножится число мастеровых до безмерности, так что государство не найдется в состоянии доставить им и самого безнуждного содержания, и они сделаются величай­шим бременем себе и обществу (здесь примечание издателя: «Пример сему видим в Англии. Содержатели фабрик, имея в виду только свои личные выгоды, не заботятся о сих пагубных последствиях; но правительства долг наблюдать сие недреманным оком; иначе же от самого цветущего состояния фабрик может родиться величайшее бед­ствие для государства». Такой довод в защиту свободной торговли был совершенно неприемлем для представителей буржуазного либерализма.

Кроме того, нужно отметить, что некоторые авторы «Духа журналов» в своей борьбе с протекционистами не стеснялись писать о том, что земледелие не нуждается в применении более сложных майин, что рост мануфактур не имеет особого значения для земледелия, поскольку последнее использует весьма примитивные средства производства.

Весьма характерна в этом отношении статья «Замечания на дополнения о мануфактурах в России». Автор (псевдоним — купец З...в) пи­шет: «Но для усовершенствования земледелия, — говорят нам, — нужны фабрики. Каким образом? Это говорят такие люди, которые сами земледелия не знают. Соха, плуг, косуля и борона искони одни и те же; и как бы они усовершенствованы ни были, но хлеба не дадут. Для хорошего урожая потребно, во-первых, время в физическом состоя­нии. Во-вторых, время в посеве, в-третьих — время в уборке. С сим вместе нераздельно следует: хорошая лошадь, а инде и волы, для удобрения земли навоз, для посева хорошие семена... Вот и все усовершенствование земледелия. А сколько об этом книг переписано и напечатано. Я думаю, что и в усовершенствованной фабриками Анг­лии и Франции не более дает земля, то какое же усовершенствование хлебопашества фабрики сделают».

Такая точка зрения отражала отсталость русского крепостного хо­зяйства, не способного к техническому развитию, ориентирующегося на мускульную силу крепостных мужичков. Эти аргументы о ненужности технического развития земледелия, которые подхватывались самыми заядлыми крепостниками, были также неприемлемы для пред­ставителей буржуазного либерализма, ратовавших за техническую перестройку земледелия на началах внедрения вольнонаемного труда.

Третья особенность концепции «Духа журналов» состоит в сочетании самого откровенного социально-экономического консерватизма с некоторыми элементами политического либерализма. Такое сочетание на первый взгляд представляется очень странным, но оно имело под собой известную почву. Воинствующие крепостники не могли не ви­деть роста буржуазных тенденций в хозяйстве. Они не могли не заме­чать и некоторых проявлений симпатий к буржуазным тенденциям со стороны царского правительства. Отсюда — известное недоверие к царской бюрократии. Как бы последняя не поторопилась отменить крепостное право! Как бы предохранить себя от возможности всяких экспериментов! Отсюда — поиски гарантий против реформ. Наилучшей гарантией в глазах идеологов «Духа журналов» представляется дво­рянская «конституция». Очевидно, что подобный «либерализм», не­смотря на жонглирование словами о «свободе», «законности» и т. д,, по сути был реакционным явлением. Он преследовал своей задачей задержать неизбежную ломку социально-экономических отношений России. Наиболее умные из буржуазно-помещичьих либералов, например Н. Тургенев, понимали истинную подоплеку «конституцио­налистских» устремлений кругов, близких по своей идеологии к «Духу журналов». Поэтому Н. Тургенев призывал раньше уничтожить кре­постное право и лишь затем дать конституцию. «Дух журналов» рас­суждал по-иному — раньше дать дворянскую конституцию, чтобы затем прекратить все разговоры о ликвидации крепостного права.

Помещики-крепостники проявляли «смелость» лишь там, где речь шла об усмирении собственных крестьян. Это обстоятельство не могло не наложить своего отпечатка на дворянский «конституционализм» «Духа журналов», который является весьма нерешительным, робким, непоследовательным. «Дух журналов» был очень далек от оппозиционных выступлений и даже от игры в оппозицию. Он не шел дальше мечтаний о конституции. Он с негодованием отбрасывал всякие выра­жения недовольства правительством. В рецензии на книгу Мордвинова «Некоторые соображения по предмету мануфактур в России и о та­рифе» автор писал: «Несправедливо говорит Сочинитель в предисловии, что многие, угнетясь дороговизной цен, ропщут на правительство. Мы не ропщем , а стонаем — и только, вопли наши доходят к престолу». В этом коротеньком замечании весьма выпукло выражен тон «конституционалистских» статей «Духа журналов». Это тон не ро­пота (пусть хотя бы робкого), а стонов и мольбы, обращенных к пре­столу. Издатели журнала имели все основания отмечать в своем отчете за 1816 г., что они касались вопросов внутреннего управления, «ни­когда не выходя из границ скромности и должного уважения к вла­стям».

Политические взгляды «Духа журналов» претерпели некоторую эво­люцию, отражавшую колебания настроений в высших кругах и изменение общей политической конъюнктуры. 1815 год характерен возвращением Наполеона («сто дней»), выступлением против него коалиции государств, в своем большинстве феодальных или полуфеодальных, усилившимися настроениями французоедства. Это наложило отпечаток на общий политический стиль «Духа журналов», который печатал, роялистские статьи Шатобриана, проливал много слез по повсюду Лю­довика XVI, занимался восхвалением Людовика XVIII. В некоторых статьях «Духа журналов» этого периода имеются прямые выступления против философии просвещения, против французской культуры и т. д. Либерализм, правда, прорывается и в статьях этого года. Так, например, Людовику XVIII вменяется в качестве крупнейшей заслуги то, что он даровал конституционную хартию. Наполеон критикуется под тем углом зрения, что он дал лишь фикцию представительного правления. «Дух журналов» выступает с критикой наиболее реакционных писателей, призывавших уничтожить Париж. «Конституционалистские» нотки в «Духе журналов» значительна усиливаются лишь после 1818 г., после варшавской речи Александра I при открытии сейма о «законно свободных учреждениях» (речи Алек­сандра I при открытии и закрытии сейма были напечатаны в четырнадцатой и девятнадцатой книжках «Духа журналов» за 1818 г.). Наиболее отчетливо политическая платформа «Духа журналов» выражена в первой книжке за 1819 г., в передовой под заглавием «Чего требует дух времени? чего желают народы?».

С 1818 г. «Дух журналов» начинает публиковать иностранные конституционные акты. В сентябрьской книжке за 1818 г. было полностью напечатано: «Государственное уложение Баварского королевства» со следующим примечанием издателя: «1818 год останется навсегда незабвенным в летописях Баварии: в сем году (мая 27 дня) баварцы по­лучили от короля своего Государственное уложение (конституцию), на правилах законной свободы, политической и гражданской, основан­ное». В той же книжке в порядке противопоставления дается весьма критическая оценка турецкого государственного строя. Автор статьи «Турецкая конституция» заканчивает ее следующими словами: «Вот некоторые черты так называемой конституции турецкой, — что значит сия мнимая конституция в сравнении с той, пои которой Великобритания благоденствует?» Выше мы показали истинную классовую подоплеку красноречивых мечтаний «Духа журналов» о представительном строе. Последний мы­слился как свобода для немногих, для избранных, для «благородного сословия». Политическая свобода в представлении идеологов «Духа, журналов» была неразрывно связана со свободой угнетения и эксплоатации крепостных крестьян, с упрочением этой «свободы».

«Дух журналов» может быть охарактеризован как орган «цивилизованных» крепостников, как орган, который отстаивал крепостное хозяйство и в то же время старался придать ему «культурную» внеш­ность. Ленин в своей статье «Памяти графа Гейдена» писал: «Еще Некрасов и Салтыков учили русское общество различать под приглаженной и напомаженной внешностью образованности крепостника-помещика его хищные интересы». Это ленинское замечание необходимо учитывать при рассмотрении разных сторон «Духа журналов». Ос­новная целевая установка последнего заключалась в том, чтобы придать приглаженную и напомаженную внешность, приемлемую для Западной Европы, крепостническому строю с его хищными интересами.

Попытки каким-то путем примирить исконные крепостнические начала с западноевропейской буржуазной культурой выразились в тенденции сочетать защиту крепостнической эксплоатации с элементами политического либерализма.

На какие группы дворянства ориентировался «Дух журналов»? На страницах последнего велась последовательная пропаганда дальней­шего развития крепостного помещичьего хозяйства на путях роста барщины за счет оброков, развития помещичьих фабрик, роста вывоза сельскохозяйственных продуктов. Эта экономическая про­грамма больше всего соответствовала интересам владельцев барщин­ных имений, которые играли крупнейшую роль в черноземной полосе России.

Наиболее отчетливо и развернуто экономическая программа «Духа журналов» выражена в напечатанной в этом журнале инструкции под названием «Главные правила для управления большой вотчины» (этой инструкции предшествует в журнале следующее примечание: «Сооб­щено от одного искусного домоводца»). Инструкция относится резко отрицательно к оброчному хозяйству. «Мужиков своих, даже и са­мых богатых, не пускать на оброк; но позволять им за себя нанять хороших работников» (п. 9). «Мужиков не пускать на заработки на сторону, а найти им приличное занятие в своем селе» (п. 35). Даже в отношении мастеровых сохраняется запрет уходить на сторону. «Мастеровым и фабрикантам позволить в свободные часы на сторону ра­ботать в свою пользу; только чтобы они такую работу брали к себе на ДОМ, а не ходили бы по чужим селениям» (п. 15). «Главные пра­вила» исходят из необходимости наиболее полного использования всех крепостных в хозяйстве помещика. Отсюда вытекает указание, что «в случае рекрутского набора лучше вносить деньгами, если можно, нежели отдавать людей, разве есть какие-нибудь негодяи» (п. 11). Инструкция требует усиления контроля со стороны помещика и его управляющего над производством; этот контроль дол­жен осуществляться даже над собственным крестьянским хозяйством. «Работа как для помещика, так и общественная, и собственно для крестьян, должна производиться под надзором управляющего, дабы крестьяне в свои дни не могли понапрасну время терять» (п. 12). Помещичье хозяйство рисуется как денежное хозяйство, в значительной части работающее на рынок. Инструкция начинается с указания, что нужно «стараться продавать все свои продукты, сколько возможно, в изделиях, хотя несколько и дешевле, но всегда за наличные деньги» (п. 1), и заканчивается указанием, что нужно «иметь всегда в запасе некоторую определенную сумму на разные непредвиденные случаи» (п. 40). «Искусный домоводец» мудро советует не продавать хлеба в годы с низкими хлебными ценами, а дожидаться неурожая, чтобы реа­лизовать больше денег за свои товары (п. 5). В частности, предполагается, что помещик отпускает своим крестьянам продукты также за наличный расчет (п. 28). Помещичье хозяйство мыслится автором не как одностороннее сельскохозяйственное предприятие. Напротив, он рекомендует заводить «как можно более различных фабрик; но только таких, которые можно продовольствовать собственными продуктами, и которых изделья легко с рук идут» ,(п. 6). По существу, это — не фабрика, а мелкие мануфактуры, приближающиеся по своему техническому уровню к кустарным промыслам. Это видно из следующего ука­зания: «Для заводимых фабрик не делать дорогих строений и самих фабрик не делать в одном месте очень обширных; а лучше по возможности раздроблять их на многие малые заведения» (п. 26).

Таким образом, основные линии развития крепостнического помещичьего хозяйства, на основе анализа приведенной выше инструкции, могут быть сформулированы следующим образом: а) максимальное развитие барщинного хозяйства; б) усиление денежного характера хо­зяйства, рост производства для рынка; в) развитие маленьких ману­фактур и кустарных промыслов, подчиненных помещику-крепостнику.

Особенно интенсивную пропаганду «Дух журналов» развивал по первому пункту, т. е. по вопросу о барщинном хозяйстве. В ряде ста­тей развивается положение, что барщинным крестьянам живется значительно лучше, нежели оброчным, а последним — лучше, нежели го­сударственным крестьянам. Нет нужды доказывать, что в действительности положение было совсем иным. В шестой книге «Духа журналов» за 1818 г. напечатана специальная статья по этому вопросу: «О пре­имущественных выгодах крестьян на барщине перед оброчными». Ав­тор статьи (псевдоним Правдин) написал другую статью — «Сравнение русских крестьян с иноземными», в которой он также много внимания уделяет вопросу о барщинных и оброчных крестьянах. Правдин видит преимущество барщинных крестьян в том, что они чаще сталкиваются с помещиком и поэтому... последний может больше проявлять к ним «заботы» и «внимания». «Что же касается до рочных мужиков, то они, конечно, менее, могут получать помощи от своих помещиков, не­жели те, которые на барщине; ибо сношения их не столь близки, а по­мещик, проживающий доходы свои где-нибудь в отдельном месте, помнит обыкновенно о своих мужиках более тогда, когда срок приходит получать от них оброк; он не видит ежедневно их нужд и, следовательно, менее заботится об удовлетворении их». Рисуя крепостника-помещика в роли заботливого отца и учителя, Правдин приме­нял шаблонный метод крепостнической апологетики. Истинная подоплека всей этой защиты барщинного хозяйства чрезвычайно проста.

Ее несколькими строками ниже вскрывает сам Правдин, когда пишет, что «помещик также и от них (т. е. от оброчных крестьян. — И. Б.) менее получает дохода, ибо в том ныне никто не сомневается, что деревня на барщине вдвое и более доходу дает при хорошем управлении, нежели оброчная».

Крепостное хозяйство развивалось в России с конца XVIII века в весьма противоречивых условиях. Оно все теснее связывалось (через рост экспорта сельскохозяйственных продуктов) с капиталистической Англией. Оно усиливало свою товарность также под влиянием роиста внутреннего рынка, на основе развития промышленности, имевшей в значительной мере капиталистический характер. Но это воздействие капиталистического мира на помещичье хозяйство и связанная с ним своеобразная «капитализация» дворянства привели к дальнейшему усилению крепостной эксплоатации. Усилился нажим на крестьян. Растущие потребности рынка в с.-х. продуктах помещик старался удов­летворить за счет перевода оброчных крестьян на барщину, увеличения числа барщинных дней, уменьшения крестьянских наделов и т. д.