Интервью с активистами профсоюза «Университетская солидарность»
В рамках инициативы «Солидарность без границ» Союз марксистов и профсоюз «Платформа солидарности» продолжают мониторинг различных сфер занятости и отслеживание процессов, происходящих после начала так называемой «спецоперации». На этой неделе мы взяли интервью у сопредседателя Межрегионального профсоюза работников высшей школы «Университетская солидарность» (Унисол) Павла Михайловича Кудюкина и члена профкома первичной профсоюзной организации Унисола в Высшей школе экономики Ильи Геннадьевича Гурьянова.
Для начала, дорогие коллеги, хотелось бы попросить вас коротко рассказать о том этапе истории профсоюзного движения в российской высшей школе в целом и об истории «Унисола» в частности, который предшествует началу так называемой «спецоперации».
П.К. История Унисола началась в конце 2012 года, но это была не первая попытка создания независимых профсоюзов в системе высшего образования: в 1990-е годы был довольно удачный опыт в Архангельске. Созданный тогда Профсоюз работников образования, объединявший школьных учителей и вузовских преподавателей, просуществовал несколько лет. В Санкт-Петербургском государственном университете действовал профсоюз Универсант, в основном включавший в себя сотрудников факультета журналистики – правда, в этом случае непосредственной причиной возникновения профсоюза стал конфликт декана с руководством университета, то есть речь идёт не совсем о низовой инициативе. Можно вспомнить ещё несколько локальных прецедентов, но все они оказывались довольно краткосрочными. Университетская солидарность зародилась вокруг документа с довольно необычным названием «Открытое письмо несуществующему сообществу вузовских преподавателей» [1] осенью 2012 года после нашумевшего интервью тогдашнего министра образования и науки Ливанова, который, по сути дела, оскорбил основную массу вузовских преподавателей, заявив, что вузовский преподаватель, получающий меньше 30 тысяч рублей в месяц – никчёмный преподаватель. В то время подавляющее большинство преподавателей вуза получало меньше 30 тысяч, так что слова министра стали настоящей пощечиной для работников высшей школы. Под этим обращением, опубликованным на сайте Полит.ру, было собрано более 3 тысяч подписей, и возникло ощущение, что эту инициативу можно сделать отправной точкой для формирования профсоюза. Зимой 2013 года был создан оргкомитет, завязались контакты с рядом провинциальных вузов, в частности, с Уральским федеральным университетом, с Казанским федеральным университетом, и в апреле 2013 года был учрежден профсоюз. К тому моменту были созданы две первичных организации, в РГГУ и в УРФУ – из них сохранилась до настоящего времени только первичка в УРФУ [2]. Первичка в РГГУ скончалась, потому что её активисты были выдавлены администрацией из университета. Коллег на учредительной конференции, по признаку территориальной принадлежности, было больше, чем потом оказалось в организации. Первичные организации в вузах формировались постепенно, но не во всех населённых пунктах, откуда были делегаты конференции. Процесс образования профсоюза был неравномерным: первички в тех или иных университетах возникали, часть из них вскоре или после нескольких лет деятельности распадалась, иногда даже без формального самороспуска.
Насколько велик был интерес к профсоюзным организациям или другим формам самоорганизации?
П.К. Что касается интереса, то он был весьма умеренным по целому ряду причин. Прежде всего, сам характер работы вузовского преподавателя предполагает довольно высокий уровень индивидуализма, поэтому навыков коллективного действия исходно не было, формируются они с большим трудом. Значительный процент сотрудников, проявлявших интерес к профсоюзу, делали это из-за каких-то личных проблем и частных интересов: угрозы увольнения, недовольство зарплатой. Это не был выбор стратегического характера, за исключением ядра активистов, приходивших в профсоюз по идейным соображениям: взгляды этих активистов располагались в диапазоне от леволиберальных (в положительном смысле этого слова) до крайне левых позиций. Что же касается успехов, то они, к сожалению, были в основном связаны не с коллективным действием, а с судебной защитой. Хотя моё – и не только моё – глубокое убеждение заключается в том, что юридическая помощь должна быть сугубо вспомогательным направлением профсоюзной работы, важным, но вспомогательным. Генеральным же направлением должно быть коллективное действие. Так, если несправедливо увольняют коллегу, его, конечно, нужно защищать и в суде, но более эффективным было бы активное коллективное выступление других сотрудников в его защиту.
Были ли прецеденты активных и успешных действий университетских профсоюзов по защите трудовых прав сотрудников?
П.К. Такие случаи достаточно редки. Можно вспомнить борьбу в МГУ против планировавшихся в конце 2013 года сокращений совместителей: это была успешная кампания, правда, преимущественно петиционного характера. Тогда же проводилась кампания против увольнения Михаила Лобанова. В обоих этих случаях имели место именно достаточно эффективные коллективные действия, а не просто хождение в суд. В остальном же успехи профсоюзной борьбы, например, в Уральской государственной консерватории, некоторые успешные действия в Уральском федеральном университете, были результатом правовой работы. А она, повторяю, важна, но второстепенна. Пока мы не вышли на достаточный уровень профсоюзной деятельности.
И.Г. Я могу коротко рассказать об опыте успешных действий первички профсоюза в Высшей школе экономики в Москве и Санкт-Петербурге — в Вышке. Наш вуз на волне информационных потоков конца 90-х – начала нулевых годов считают оплотом либерализма и западных организационных моделей в науке и высшем образовании. Но в действительности в середине 10-х годов произошло «озлокачествление» Вышки. Руководство вуза, во главе с ректором Кузьминовым, начало выстраивать жёсткую вертикаль управления, вобравшую в себя худшие черты российского патернализма и привычки кулуарно «решать вопросы» вместе с самым эксплуататорским пониманием западного корпоративного менеджмента. Преподавателей атомизировали, уничтожив кафедры как «органическую клетку» университетской жизни, и начали стравливать между собой в тех или иных видах. Проигравшим в этих административных играх грозило увольнение. Первой успешной акцией нашего профсоюза как раз стала кампания августа 2019 года: «Коллективное обращение преподавателей в защиту свободы преподавания и автономии образовательных программ в НИУ ВШЭ». Тогда мы не обращались к ресурсу публичной сферы и академической межвузовской солидарности, а составили коллективное письмо на имя ректора и других высокопоставленных администраторов с указанием, что их недавние решения нарушают два фундаментальных для университета принципа: автономии академических программ и свободы преподавания. Под письмом подписалось всего 68 сотрудников университета, которых активисты профсоюза (4 человека) привлекли к кампании благодаря своему личному авторитету среди коллег. Однако среди этих 68 человек были доктора наук, ординарные профессора, руководители академических программ. Так что кампания была успешной и неправовые решения по-тихому отменили. Профсоюз заметили, заявления о вступлении стали подавать даже те, кто побоялся подписывать обращение (и увы, многие подписавшие в профсоюз так и не вступили). Потом было ещё несколько успешных кампаний, о ходе которых можно подробно прочитать на сайте нашей первички [3]. Например, мы на деньги профсоюза наняли юриста и смогли доказать учёному совету, что проект этического кодекса (который администрация хотела принять по образцу коммерческих корпораций, но с прицелом на увольнение неугодных преподавателей, грубо говоря, за посты в социальных сетях) противоречит российскому законодательству и ухудшает положение работников Вышки. Заключение юриста мы вновь подкрепили коллективным письмом сотрудников со списком подписавших его коллег. Кодекс был принят в виде хартии, но с важной оговоркой, что он не является нормативным актом, то есть был чётко определен его внеправовой статус. А значит, за его нарушение нельзя уволить. Кроме того, профсоюз, благодаря публичным акциям и обращениям, а также при ощутимой поддержке активных студентов, смог отстоять несколько сотрудников во время массовых чисток летом 2020 года. К сожалению, не всех. Так, например, я сам был уволен под абсурдным предлогом (вернее, со мной не продлили трудовой договор, хотя я прошел конкурс на должность). И теперь при поддержке юристов профсоюза я доказываю дискриминационный характер действий администрации Вышки в суде. Кроме того, наш профком постоянно ведёт консультации сотрудников, которые обращаются за помощью в их личных сложных ситуациях. Они тоже вступают в профсоюз. Но индивидуальные консультации проводить гораздо проще, чем организовать коллективные действия. Коллеги небезосновательно боятся публично проявлять свое несогласие с политикой администрации. Однако простая правда в том, что чем больше людей поддержало кампанию, тем сложнее администрации организовать индивидуальные репрессии. Даже в таком большом столичном вузе, как Вышка, единовременное увольнение 5-10 человек с образовательной программы полностью парализует учебный процесс. Университет не сможет выполнять свои обязательства перед студентами (многие из которых сами платят за свое образование). А это влечёт за собою массовые судебные иски и неприятные вопросы от государственных проверяющих органов. Разные ведомства нашей бюрократической гидры не прочь цапнуть соседнюю голову, когда есть за что.
Не только в академической среде, но и в других сферах занятости мы наблюдаем одну и ту же ситуацию: большинству профсоюзов (мы, конечно, не говорим здесь о «желтых» профсоюзах) не удается подняться с сервисного уровня на уровень коллективного действия: люди охотно принимают юридическую помощь, помощь к коммуникации с администрацией по вопросам оплаты труда, но из всех видов коллективного действия добиться удается в лучшем случае подписных кампаний. То есть эта ситуация не специфична именно для университетской среды?
П.К. Да, разумеется. Но в университетской среде есть факторы, усугубляющие эту ситуацию.
Какие же, с Вашей точки зрения, это факторы?
П.К. Начнем с культурного фактора. В сознании университетского преподавателя или научного сотрудника глубоко укоренена гумбольдтовская идея об «уединении и свободе», Einsamkeit und Freiheit, как необходимом условии академической работы.
На Ваш взгляд, какие ещё факторы (экономические, административно-политические, историко-антропологические) способствовали атомизации в университетской среде? И какие стратегии использовала раньше и использует теперь университетская администрация для недопущения самоорганизации сотрудников?
П.К. Если говорить об элементах в мировоззрении сотрудников, усугубляющих атомизацию, то у многих из них есть такое представление, что, дескать, моё дело – производить новое знание и передавать его новому поколению, а всякий общественный активизм — «от лукавого». Кроме того, сам характер труда. Он во многом парадоксален. Ведь очевидно, что результат преподавательского труда в самом точном смысле этого слова коллективен, однако сам процесс работы – когда преподаватель работает лицом к лицу с аудиторией, или с конкретным студентом или аспирантом, скорее способствует индивидуализму. Здесь нужно еще вспомнить, что организационные преобразования в университетах привели, к примеру, к ликвидации кафедр, и вообще последовательно разрушают любые горизонтальные связи между сотрудниками. Раньше кафедры служили общим пространством коммуникации, сейчас этого всё меньше. Ну и, конечно, нельзя забывать, что любой российский работодатель, не только в вузах, конечно, заинтересован в том, чтобы взаимодействовать с преподавателем один на один – не с коллективом, а вызывать на ковёр одного человека. Если сотрудник приходит с представителем профсоюза, это вызывает очень большое удивление и даже негодование. Кроме того, новая система оплаты труда, внедряемая с 2008 года, направлена на дробление коллективов, на внедрение конкуренции между работниками: она предполагает разделение оплаты труда на зарплатную и надбавочную части, что позволяет администрации манипулировать сотрудниками, создавать между ними атмосферу зависти и недоверия. Нельзя забывать и о том, что все мы вышли из советского общества, крайне атомизированного, а девяностые годы с их, если можно так выразиться, гулаговским либерализмом, с их принципом «умри ты сегодня, а я завтра» ещё усугубили эту атомизацию. Опять-таки, в советские годы у людей отбивались начисто навыки коллективного солидарного действия. Еще Ханна Арендт писала о том, что тоталитаризм после своего становления приводит к атомизации: для своего становления он, наоборот, требует коллективного действия, но, утвердившись, ведёт к распылению общества. Преодолевать названные факторы чрезвычайно трудно, в том числе потому, что для вовлечения людей в коллективное действие приходится работать с ними индивидуально, поштучно. Когда появится критическая масса людей, готовых к коллективному действию, сработает «эффект Матфея», и они смогут вовлечь и других в него: пока же это именно вовлечение в индивидуальном порядке.
Есть и другие факторы, способствующие атомизации: грантово-проектная система, ненормированный рабочий день…
П.К. Да, но здесь важно помнить, что и трудовой день индустриальных рабочих XIX – начала XX вв. был весьма велик, и свободного времени на защиту своих прав у них тоже было мало. Вспомним, как возникали профсоюзы в XIX веке: при двенадцати- и даже четырнадцатичасовом рабочем дне. Тогда свободного времени у работников было еще меньше, однако они находили в себе силы проявлять какую-то активность.
Действительно, ведь первоначально труд был именно максимально прекаризованным.
П.К. Да, когда говорят «новое явление прекарной занятости», то это неверно: скорее сильно подзабытое старое. И в классическую эпоху индустриального капитализма патронат использовал те же методы разобщения трудящихся, что и сейчас: например, денежное и символическое поощрение привилегированных групп работников – более квалифицированных, чем их коллеги, или просто более лояльных. Это было и в XIX, и в XX веках. В семидесятых в издательстве «Прогресс» был издан сборник очерков «Запад вблизи», в котором был опубликован текст одного французского автора левых взглядов под названием «Я работаю на заводе». Он рассказывает, как пришёл работать простым рабочим на парижский завод «Рено», чтобы вести там агитацию и пропаганду. И он там встретил характерный типаж из «рабочей аристократии», квалифицированного рабочего-жестянщика, который сидел в своем углу и ни с кем не общался: построил себе своими руками верстак и на нём работал, получая очень высокую зарплату. А люди, работающие на конвейере, общаются между собой только в раздевалке до и после смены, да еще в курилке. Так что атомизация – проблема не только вузовских преподавателей.
Тут возникает естественный вопрос: если проблемы, с которыми сталкивается профсоюзное движение в наши дни, это своего рода реинкарнация тех проблем, с которыми ему приходилось бороться на заре своего существования, то почему бы не воспользоваться теми методами, которые помогали их преодолевать тогда?
П.К. Так ведь их не очень-то и используют. Бóльшая часть современных профсоюзных активистов довольно плохо знакома с историей профсоюзного движения, как мирового, так и российского. Особенно если дело идёт не о крупных событиях и процессах – возникновении профсоюзов, Октябрьской стачке и т.д. – а о микроуровне, микросоциологии или, говоря иначе, технике профсоюзной работы. Да и источников не очень много: есть кое-какие мемуары социалистов, профсоюзных активистов и т.д., но и они не слишком информативны. При этом есть, конечно, современный опыт органайзинга, например, в США: там активисты ходят по домам работников, пытаются заинтересовать, рассказывают о смысле профсоюзной деятельности, о преимуществах членства в профсоюзе. Прошлым летом проходила учеба с большим количеством участников из разных стран, организованная Фондом Розы Люксембург, только что закрытым в РФ, «органайзинг для силы», где как раз много рассказывалось о низовых технологиях работы. Всё это ещё требует освоения и адаптации для наших реалий. Есть еще один важный момент. Становление и золотой век профсоюзного движения во многом были основаны на пережитках традиционных социальных структур. То есть общество было не атомизированным, в нем были какие-то горизонтальные связи. Мы же, наоборот, живём в условиях массового разобщённого общества.
Многие пишут о том, что для общества в его современном состоянии характерна ситуативная, «плазматическая» солидарность: люди объединяются вокруг какого-нибудь медийного повода или резонансного события, но неспособны создавать долгосрочные социальные связи, организации и т.д. Это ведь характерно и для академической среды?
П.К. Да, и вопрос весь в том, как на основе этой ситуативной солидарности создать что-то более устойчивое…
А были ли прецеденты успеха на этом пути? Чтобы, например, из кампании в поддержку уволенного коллеги или за повышение зарплаты, возникла организация какого-нибудь сообщества?
П.К. Нечто подобное удалось сделать в МФТИ. Наша первичка там вскоре после своего возникновения сумела эффективно провести кампанию по повышению зарплаты. Там решающую роль сыграл забавный эпизод. На встречу с коллективом пришел замминистра, и он случайно оговорился, что у вуза довольно высокий норматив подушевого финансирования, и из этих денег не менее 60 % должно идти на оплату ППС (профессорско-преподавательского состава). Первичка этим сразу воспользовалась: к её чести, следует сказать, что она добивалась прибавки в первую очередь наиболее низкооплачиваемым сотрудникам. Это немного напомнило ситуацию с забастовками «Солидарности» в Польше в 1980 году, о чём подробно писал Кароль Модзелевский, когда во время забастовки водителей трамваев во Вроцлаве бастующие – сами квалифицированные рабочие – добивались повышения зарплаты для своих низкооплачиваемых коллег.
Что Вы можете сказать о политическом ландшафте современного российского университета? Известно, что европейские университеты, как в XX столетии, так и в наши дни выступают одним из важнейших локусов политической активности, преимущественно левой направленности. Сейчас же возникает впечатление, что в российской академии политические активисты, в основном из либерального лагеря, и профсоюзные активисты – это почти непересекающиеся множества. Прав ли я?
П.К. В целом да, хотя ядро профсоюзных активистов сформировано именно из людей политизированных и активных во всех сферах гражданской жизни, не только в профсоюзной деятельности. Однако действительно, большое число политически активных университариев не проявляет интереса к профсоюзной деятельности: возможно, это наша недоработка, и следовало бы активнее налаживать связи с этой группой. Может быть, следовало бы им напомнить, что проблемы, с которыми они борются в публичном пространстве, на улицах и площадях, начинаются в трудовых коллективах. Более того: когда мы жалуемся, например, на то, что школьные учителя охотно принимают участие в фальсификации выборов, мы недоучитываем, что это теснейшим образом связано с непрочностью их положения как наёмных работников. Когда тебя легко уволить просто потому, что ты не нравишься начальнику, то политический конформизм формируется сам собой.
Не кажется ли Вам, что отсутствие интереса к профсоюзному движению связано со спецификой политизации университетского сообщества, большинство представителей которого придерживаются либеральных взглядов?
П.К. Возможно, это так. Действительно, для многих представителей либеральной интеллигенции свойственна недооценка социально-экономической проблематики и низовой активности. Характерно, в связи с этим, что я предлагал в своё время Василию Жаркову сделать в Шанинке курс по истории и теории профсоюзного движения, но он отнесся к этой идее безо всякого энтузиазма, сочтя её несвоевременной. Не случайно, что в мире есть профсоюзы социал-демократические, христианско-демократические, но либеральных профсоюзов чрезвычайно мало. В Европе мне известны либеральные профсоюзы только в Бельгии и Нидерландах.
В отечественном университетском сообществе левые идеи не слишком популярны. Связано ли это по-прежнему с восприятием социализма через призму позднесоветского опыта как чего-то авторитарного и этатистского?
П.К. Да, сила инерции действительно чрезвычайно велика, её не стоит недооценивать. Ведь уже в позднесоветские годы под покровом марксизма скрывалось что угодно, кроме собственно марксизма. Забавен в этом смысле случай, который рассказывают о журналисте «Вашингтон пост» Роберте Кайзере. Он как-то беседовал с одним сотрудником ИМЭМО и сказал ему: «Что мне у вас в Москве нравится, — я у вас еще ни одного марксиста не встретил. Вот у себя в Америке в университете куда ни плюнь, обязательно в марксиста попадёшь». Только сейчас эта инерция потихоньку начинает преодолеваться, и среди студенчества и молодых ученых начинают появляться люди левых взглядов, хотя подчас весьма причудливых. Но много есть и совершенно нормальных левых с хорошей теоретической базой в диапазоне от лево-либералов до ортодоксальных марксистов. Но здесь уже есть риск заключения марксизма в «академическое гетто».
Перейдем к текущим делам. Ощущаете ли Вы и Ваши коллеги по профсоюзной работе уже какой-то видимый эффект от происходящих событий? В связи с последними событиями в стране прошла волна сокращений, частичных сокращений, выросли показатели скрытой и явной безработицы. Можно ли определить, в какой мере эти процессы затронули университетскую среду?
П.К. Я уже отчасти имел случай рассказать об этой ситуации в комментарии, который давал «Росбалту» относительно сокращений на рынке труда. В бюджетной сфере государство будет стремиться сохранить занятость. Будет работать та модель, характерная для российского рынка труда, о которой в своё время писал Ростислав Капелюшников: в отличие от западного рынка труда, очень эластичного по занятости и неэластичного по оплате труда, т.е. там при кризисе людей сокращают, но зарплату им не урезают, наш рынок устроен обратным образом. Эта тенденция в меньшей степени проявляется в реальном секторе, хотя и там, скорее всего, государство будет стремиться субсидировать рабочие места, чтобы не заниматься безработными, а в бюджетном секторе места будут в основном сохраняться. При этом мы наблюдаем заметный отток как преподавателей, так и студентов, в том числе членов нашего профсоюза, а также выдавливание по политическим мотивам. Самый нашумевший недавний случай – это история с Дмитрием Дубровским. У него 31 марта закончился срок трудового договора, посреди учебного года и недочитанного курса – речь идёт о Кафедре публичной политики Высшей школы экономики, учебной программе «Права человека и демократическое управление». Дмитрий там ключевой преподаватель, у него два курса: один по правам человека, второй по академическим свободам. Под тем предлогом, что он якобы собирается уехать на зарубежную стажировку, кадровая комиссия не рекомендовала его к избранию на конкурс. Он объяснил, что отказался от этой стажировки именно для того, чтобы продолжить преподавание. Несмотря на это, кадровая комиссия факультета, а вслед за ней – общеуниверситетская кадровая комиссия не рекомендовали его к переизбранию, Учёный совет поддержал их решения, договор закончился, и Дмитрий был уволен. Вслед за тем, руководство объявило, что, раз нет больше ключевого преподавателя, то программа должна быть закрыта. То есть сначала увольняем под надуманным предлогом ключевого преподавателя, а теперь закрываем программу! А в этой программе, кстати, немало зарубежных студентов – она ведь велась на английском языке.
Для Высшей школы экономики эта история не первая, и начались подобные случаи задолго до «спецоперации» – можно вспомнить и ряд политически мотивированных увольнений, например, Гасана Гусейнова или Александра Кынева, и гонения на профсоюзных активистов, например, скандальную историю с отказом от возобновления контракта с нашим товарищем Ильей Гурьяновым.
П.К. Да, но, конечно, «спецоперация» обострила всю эту ситуацию. И теперь из целого ряда вузов поступает информация о том, что преподавателей, которых задерживали на разного рода массовых мероприятиях, вынуждают к увольнению по собственному желанию (под угрозой увольнения по статье, хотя даже нахождение под административным арестом не считается прогулом).
Ведут ли профсоюзы мониторинг подобных случаев?
П.К. Пытаемся. Ряд вузов, в которых подобные случаи имели место, мы упомянули в недавнем заявлении нашего Центрального совета (его можно найти на сайте профсоюза). Аналогичные случаи происходили и со студентами. Особая история – СПБГУ, где порядка 40 человек находилось под угрозой отчисления – вроде бы сейчас, по крайней мере, было принято решение не отчислять всех без разбора и подойти к вопросу дифференцированно. Кроме того, есть и попытки принуждать студентов и сотрудников к участию в так называемых патриотических акциях. Известна подобного рода массовая акция в Казанском федеральном университете.
Была ли и какова была реакция университетского сообщества на это событие?
П.К. Да, реакция была. Казанский университет – один из университетов, в которых активно заявляет о себе студенческое антивоенное движение. У него есть свой канал в Телеграмме, собственный бот для сбора информации: они, в частности, собирают информацию об антивоенных надписях и листовках в разных российских университетах, в частности, в Казанском федеральном университете.
Можно ли составить какую-то общую картину репрессивных действий в университетах, связанных с событиями на Украине?
И.Г. Нет, это сделать трудно, потому что на государственные репрессии накладываются и трансформируют их местные отношения лояльности, сложившиеся клиентелы и т.д. Одни люди, угодные начальству, могут сидеть за границей и оттуда дистанционно преподавать, в то время как другие за это же увольняются под тем предлогом, что это якобы запрещено законом.
Насколько часто встречаются случаи военной цензуры? Известен случай с Кириллом Мартыновым, редактором отдела «Новой газеты»*, который был уволен из университета за использование слова «война» в нерекомендуемых контекстах. Есть ли другие подобные случаи?
П.К. Ну вот недавно был случай в Уральском государственном университете. На председателя нашей первички и члена исполкома профсоюза Дмитрия Трынова поступил, по словам заведующей кафедры, донос от студентов. Этот коллега – политолог, и в своих лекциях он, конечно, не может избежать упоминания актуальных событий.
И.Г. В связи с этой ситуацией наш профсоюз сформулировал рекомендацию для преподавателей: если невозможно избежать острых тем в процессе преподавания, лучше записывать занятия, чтобы избежать инсинуаций и ложных доносов. Особенно это касается сотрудников с активной политической позицией и тех, кто ведёт курсы по политологии, политической философии, журналистике, социальному анализу современного российского общества. В МГУ коллеги уже так и делают.
Можно ли оценить, хотя бы приблизительно, число покинувших страну в связи со «спецоперацией»?
И.Г. Точно сказать трудно, но, например, в Вышке не осталось ни одной школы и ни одного департамента, которых бы этот исход обошел стороной. Важно при этом отметить, что на место уехавших коллег нередко подтягивают аспирантов или даже магистрантов: я уверен, что такая практика имеет место не только в Вышке. Так что можно прогнозировать снижение качества высшего образования в России, особенно в столичных вузах. Не секрет, что та же Вышка за первую половину 10-х годов «выпылесосила» из региональных вузов многих сильных преподавателей и учёных. Привлекла деньгами. Неравенство в зарплатах в Вышке, конечно, было огромным: одним платили за квалификацию, другим за лояльность, третьим за то, и за другое. И вот из этого третьего меньшинства люди тоже сейчас уезжают за границу: есть на что, заработали. В их несогласие с политическими событиями, с кровопролитием я тоже охотно верю. И заработали, и не согласны. Но ведь платили им не только за лояльность, но и за квалификацию. Из тех же магистрантов-аспирантов лояльных набрать гораздо проще, чем квалифицированных. Мы уже видели такое поведение руководства Факультета гуманитарных наук Вышки после массовых увольнений преподавателей в 2020 году.
Если вернуться теперь к потенциалу и перспективам профсоюзной работы в высшей школе. Есть ли сейчас среди российских университетов какие-то точки роста в том, что касается профсоюзной работы или политической активности? Например, возникает впечатление, что довольно активно в конфликтных ситуациях себя проявляет МГУ.
П.К. Да, определённые всплески активности в связи с разными событиями в МГУ время от времени происходят. Например, в связи с Чемпионатом мира по футболу 2018 года – тогда была известная история с борьбой против фанзоны, которую в итоге удалось отодвинуть подальше от стен главного здания. Важно также и то, что первичка в МГУ выросла из инициативной группы, имеющей уже довольно длительную историю, поэтому она весьма активна.
И.Г. Тут нужно отметить, что после своего основания в 2014 году, после некоторых первоначальных успехов первичка в МГУ перестала расти и привлекать новых членов. Так, когда проходила кампания на ступенях университета, инициированная доцентом мехмата МГУ, бывшим сопредседателем (теперь почетным сопредседателем) нашего профсоюза Михаилом Лобановым – доцентом МГУ, против закона о просветительской деятельности, от МГУ поддержки практически не было. А первичка в Вышке даже сократилась с 2020 года из-за увольнения и отъезда ряда коллег.
В связи с этим я хотел бы задать вопрос об участии сотрудников МГУ в депутатской кампании Михаила Лобанова, которая по нынешним временам была достаточно резонансной.
П.К. Любопытным образом, хотя Михаил и позиционировал себя как представителя университета и всячески подчеркивал, что в случае избрания он активно действовал бы в интересах профсоюза, как раз сотрудники МГУ принимали не очень значительное участие в его кампании. Сам профсоюз при этом активно себя проявил, но никакого заметного притока членов, роста влияния профсоюза или внимания коллег за пределами профсоюза это не вызвало.
И.Г. Да, – и основное участие в его кампании принимали «универсальные» районные активисты: они занимаются и экологическими проектами, и ЖКХ, и они же были наиболее заметны во время выборов. Множества эко- и иных активистов, и членов профсоюза пересекаются. Это одни и те же люди, грубо говоря: работают в МГУ и живут в окрестных районах, занимаясь районным активизмом. То есть профсоюз для них – это одна из форм активизма. Тут очень важно подчеркнуть вот какой момент. Когда мы говорим об академическом сообществе в России, о преподавателях вузов как едином субъекте, у которого есть проблемы и интересы, мы часто впадаем в иллюзию, порожденную выбранным языком описания. Скорее, мы можем наблюдать множество самых разнообразных клиентских отношений, личных договорённостей и прочих неявных, непубличных форм взаимодействия внутри коллективов, и между коллективами, и с университетским начальством. Наконец, между администрацией университета и местными или федеральными властями. Наличие этих неформальных «подземных течений» в академической среде, которые трудно разглядеть и с которыми неясно как работать, мешает, в том числе, солидаризации на профсоюзной основе. Очень часто коллеги, даже симпатизирующие профсоюзу, не хотят участвовать в его деятельности, потому что боятся разрушить систему неформальных соглашений, обеспечивающих их кафедре, факультету или университету более привилегированное положение в сравнении с прочими.
Да, любопытно: если смотреть с этой неформальной стороны, принимать в расчет эти «клиентелы», то тогда правильнее говорить не об атомизации, а о неформальных социальных связях, и для успешного выстраивания профсоюзной или политической работы нужно эти связи сначала исследовать, картографировать и т.д., а не пытаться действовать извне идеологической обработкой.
И.Г. Идея хорошая, но пока у нас нет интеллектуальных ресурсов для ее реализации. Действительно, понимание этих неформальных сетевых структур сделало бы профсоюзную работу более адресной. Например, рост профсоюза в Вышке был в значительной степени связан с моими личными обширными коммуникативными связями в университете.
П.К. Я согласен с тем, что следует исходить из реально складывающихся сетей отношений. Возможно, следовало бы даже в какой-то мере перестроить профсоюз в формате клиентелы: усилить в нём элемент неформальных связей, академической дружбы, кооперации и т.д. Сделать так, чтобы членство в профсоюзе было бы чем-то привлекательно. Правда, этого трудно достичь, пока профсоюз небольшой.
И.Г. В связи с этим не могу еще раз не подчеркнуть — я делаю это всякий раз, давая интервью, — что после увольнения из Вышки за правозащитную (профсоюзную) деятельность я нашёл новую работу именно благодаря профсоюзу. И за юристов, которые сейчас доказывают дискриминационный характер моего увольнения в суде, я не плачу. Как и все, я плачу профсоюзные взносы, но 1% от з/п в месяц не сопоставим со стоимостью работы квалифицированного специалиста по трудовым правам. Именно массовость профсоюза позволяет оплачивать юристов: из ручейков рождается река. В общем, членство в профсоюзе может быть весьма выгодным, так сказать, для семейного бюджета.
У меня есть ощущение, что профсоюзные организации как в высшей школе, так и в других сферах занятости оперирует ограниченным репертуаром практик: это судебная защита, подписные кампании и т.д., но ведь возможны же и другие практики, дающие ощущение поддержки: можно, например, устраивать какие-нибудь летние лагеря для детей уволенных или репрессированных коллег, или бесплатно их готовить к ЕГЭ и т.д.
П.К. Да, – здесь уместно вспомнить, что первые профсоюзы выросли из обществ взаимопомощи. Конечно, нельзя превращать профсоюз в кассу взаимопомощи, но о том, как усилить элемент бытовой солидарности, следует подумать. Ведь неслучайно профсоюзное движение шло рука об руку с кооперативным. У меня есть любимый пример из истории рабочего движения. На Кубе в свое время сигарщики работали бригадами, артелями, и они выделяли из своей зарплаты деньги специальному товарищу, который им читал книги во время работы.
Если попытаться резюмировать практические итоги нашего разговора: получается, во-первых, что нужно больше уделять внимания микросоциологии, этнографии рабочих коллективов…
П.К. В связи с этим не могу не порекомендовать вышедшую недавно книгу Ольги Пинчук «Сбои и поломки. Этнографическое исследование условий труда фабричных рабочих».
…И, кроме того, обращать внимание на неформальные социальные связи, «клиентелы», а также думать о развитии на базе профсоюзов практик взаимопомощи. Если люди погружены в повседневные практики, то, возможно, и пробиваться к ним нужно через повседневные практики. Спасибо Вам большое, коллеги, за интервью!
*Издание заблокировано Роскомнадзором, исполняет функции иностранного агента
Сноски:
[1] https://babr24.com/irk/?IDE=110239&like=store