История одного разделения

ПРЕДИСЛОВИЕ

У нас нет готовых моделей. Исторический опыт служит только тому, чтобы освободить нас от этого опыта.

Марио Тронти, «Ленин в Англии», 1964 г.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО И ВОЛЯ

Что нам делать сегодня, если мы выступаем за революцию? Должны ли мы действовать уже сейчас или терпеливо ждать «правильного момента»? Должны ли мы быть верными классическим принципам революционной борьбы или оставаться гибкими перед вызовами нового времени? Любой ответ на эти вопросы накрепко связан с историей революций XX века. Их поражения объясняют, почему мы здесь всё ещё задаёмся этими вопросами. Мы можем даже не задумываться над этим, но нас преследуют неудачи прошлого. И причина этого очевидна.

История коммунизма – это не только история поражений. Это также история предательства или того, что левые обычно именуют «предательством». В истории рабочего движения было много таких примеров: социал-демократы и руководство профсоюзов в начале Первой мировой войны, Эберт и Носке в ходе Восстания спартакистов в Германии, Троцкий в разгар Кронштадтского восстания, Сталин на заре своей власти, испанская Национальная конфедерация труда, приказывавшая революционерам сносить баррикады, и прочее. Во время антиколониальных движений середины XX века предателями называли Мао Цзэдуна, Кваме Нкрума и вьетнамскую патриотическую организацию Вьетминь. Между тем во время последних крупных революционных вспышек в Европе среди предателей, как поговаривают, оказались Генеральная конфедерация труда в Париже 1968-го и Итальянская коммунистическая партия во время парламентских выборов 1977-го. Видимо, контрреволюция идёт не только извне, но и из недр самой революции.

То, что неудачи революций объясняются нравственными пороками самих левых организаций и их участников, имеет важное значение. Если бы эти поражения проистекали из иных причин (предположим, связанных с уникальностью конкретного момента), то мы едва ли смогли бы извлечь из них уроки, полезные для нашей боеспособности. Именно потому, что проект коммунизма оказался как бы заблокирован – не случайно, а в результате измены, – коммунистическая теория стала лихорадочно вращаться вокруг вопроса о предательстве и той воле, которая не допустит его. На первый взгляд, теория предательства – это героическая концепция истории, вывернутая наизнанку. Однако предательство очерчивает своего рода «негативное пространство» вокруг героя (равно как и партии), который может предотвратить измену, если будет держаться правильной революционной линии. И тогда революция восторжествует.

Источник этой мысли найти легко: 4 августа 1914 года немецкие социал-демократы проголосовали за поддержку военных действий; профсоюзы пообещали взять под контроль рабочих. Другими словами, Первая мировая война началась с прямого одобрения представителей социализма. Через год стоящие на антивоенных позициях социалисты-диссиденты под предлогом организации съезда орнитологов собрались в Циммервальде (Швейцария), чтобы возродить потрёпанный коммунистический проект. Но и здесь быстро возникли расколы. Левая часть этой диссидентской группы (Циммервальдская левая), куда входили как Ленин, так и будущие голландско-немецкие левые коммунисты, откололась от остальных из-за отказа последних прямо осуждать социал-демократов. В своём собственном проекте резолюции левые не церемонились: «Заражённые национализмом прогнившие оппортунисты, они [социал-демократы] предали пролетариат». Так социал-демократы стали «более опасным врагом для пролетариата, чем буржуазные апостолы империализма». Но это обличение было лишь первым эпизодом в череде подобных. Организации, созданные для защиты интересов рабочего класса – имеющие свои собственные представлениями о «предательстве и воле» – вновь и вновь предавали рабочих в течение всего XX века.

Те, кто именуют себя революционерами – коммунисты они или анархисты – тратят массу времени на скрупулëзное изучение прошлых измен, пытаясь понять, как они произошли. Во многих из этих исследований предпринимается попытка нащупать преемственность отдельных героев, посвятивших себя самоотверженному служению революции. Само их существование якобы доказывает, что предательства можно было избежать, и у революции были шансы на успех. Всего-то и надо было, чтобы «правильные люди» стояли у руля, а «неправильные» были отброшены в сторону. Коммунисты или анархисты держатся за свои знамёна (зачастую этот выбор обусловлен случайностью, нежели осознанной самоидентификацией), но не видят исторических границ, в пределах которых действуют почитаемые ими герои – а ведь именно в этих границах таится ответ, почему те оказались в меньшинстве и не одержали победу. Революционеры беспомощно барахтаются в истории и ищут ответы на злободневные вопросы, исходя из парадигмы, уже не соотносимой с сегодняшним днём. Они пытаются рисовать линии там, где раньше был песок – но теперь протекает река.

ВРЕМЕННОЙ РАЗЛОМ

У нас может возникнуть соблазн предпринять очередную попытку разобраться: что следовало сделать в 1917, 1936, 1968 годах? Однако не для того, чтобы найти новые ответы на старые вопросы. Это просто некая терапия: нам хочется оппонировать вопрошающим и оспаривать их предположения.

Любая попытка опереться на прошлое в попытке найти стратегию поведения в настоящем должна основываться как минимум на допущении, что настоящее и прошлое в сущности одинаковы. Если же настоящее не перекликается с прошлым, то как бы мы ни бились над загадками истории, это едва ли поможет нам понять, что же мы должны делать сегодня.

Итак, наша задача – отколоть настоящее от прошлого. Если мы справимся, этот временной разлом позволит нам смотреть на прошлое как на прошлое, а на настоящее – как на что-то ещё. Конечно, не стоит доводить до абсолюта. Настоящее всё же имеет пересечения с прошлым: так, капиталистический способ производства остаётся. Безусловно, соотношение труда и капитала как никогда определяет нашу жизнь и проявляет себя по меньшей мере в двух основных аспектах.

Во-первых, по сравнению с прошлым, бо́льшая часть населения земли состоит сегодня из пролетариев и полупролетариев: они вынуждены продавать свою рабочую силу, чтобы удовлетворить хотя бы часть своих нужд. Во-вторых, список этих нужд значительно расширился. Жизнь людей в наши дни глубоко увязла в рыночных отношениях: в богатых и в ряде других стран рабочие не только платят за жильё и покупают продукты. Они тратятся на готовую еду, болтают по мобильным телефонам, платят за содержание своих родителей в домах престарелых и принимают лекарства, чтобы просто жить или жить как можно лучше. Они должны продолжать работать, чтобы поддерживать доступ к благам, ставших для них привычными.

Для многих революционеров постоянно растущее разнообразие рыночных отношений – достаточное доказательство абсолютной схожести исторических контекстов настоящего и прошлого. В результате они смотрят на вещи как бы через фантастическую «левую призму», и прошлое становится для них эдакой проекцией настоящего. Дебаты об истории превращаются в дебаты о левых: что они из себя представляли и что должны были делать (кое-кто после этого начинает причислять себя к «пост-левым»). Иначе говоря, от внимания ускользает изменение исторического контекста, в котором действовали левые на протяжении всего XX века, а именно: что конкретно формировало рабочее движение и этапы его борьбы.

История рабочего движения – это арена, где разыгралась настоящая драма левых. То движение – не просто боевой пролетариат, которому могли бы подражать и сегодняшние борцы. Это особое боевое образование, сформированное не в нашу эпоху. Нам осталось лишь печальное благоговение перед ним. Цель этого эссе – исследовать прошлое и объяснить его разобщение с настоящим.

Представляется очевидным, что если прежнее рабочее движение нам чуждо, то это потому, что сообразной ему формы отношений между трудом и капиталом больше не существует. Это утверждение справедливо и для стран с высоким уровнем дохода (с 1970-х годов), и для стран с низким (с 1980-х) (поздние рабочие движения появились в ЮАР, Южной Корее и Бразилии, но все они теперь демонстрируют одно и то же: социал-демократия сдаёт позиции). В самом деле, больше нет тех социальных основ, на которых когда-то выстраивалось рабочее движение: фабричная система уже не выступает ядром нового общества, а промышленные рабочие уже не кажутся революционным авангардом. Всё, что осталось нам от прошлого – это некая логика распада, причём не только рабочего движения, но и самих отношений между трудом и капиталом. Это не означает, впрочем, ни предположения, что рабочие перестали быть наёмными работниками, ни отрицания, что промышленный пролетариат укрепляется сегодня в таких странах, как Индия и Китай.

Важно отметить вот что. С каждым десятилетием мировая экономика растёт всё медленнее, что обусловлено длительным периодом перепроизводства и низкой нормой прибыли. В большинстве стран мира эта вялая динамика связана с деиндустриализацией: промышленное производство всё ещё растёт, но теперь уже без связки с устойчивым ростом занятости на производственных предприятиях. Полуквалифицированные заводские рабочие не могут стоять на классовой передовой. Огромное число пролетариев, особенно в странах с преобладанием молодых рабочих, не находят постоянной работы: многие из них вытеснены в область неформальной занятости. В итоге низкий спрос на труд приводит к падению трудовых доходов или, проще говоря, к обнищанию. Между тем правительство в попытке преодолеть эту ситуацию влезает в большие долги и берётся за «реформы» – в наше время это обычно означает отмену социальной защиты, – оставляя подавляющую часть населения в весьма шатком положении.

Социальные связи, удерживающие наших современников вместе (пусть даже и в положении угнетённых) неуклонно истончаются, кое-где они уже полностью разорваны. Меж тем планета теплеет: начиная с 1950 года, концентрация парниковых газов растёт с космической быстротой. Связь между глобальным потеплением и ростом промышленного производства очевидна. Фабричная система – вовсе не ядро будущего общества. Это машина, чьи производительные мощности работают сегодня против будущего.

И это не просто политические последствия неолиберализма. Это структурные элементы капиталистического способа производства в наши дни. Борьба как внутри этого мира, так и против него приобретает всё более глобальный характер, однако не имеет той согласованности, что была характерна для более ранней эпохи.

Ключевая черта классовой борьбы сегодня как раз и состоит в том, что, оставаясь борьбой рабочих, она тем не менее ведётся лишь отдельными группами против различных «реформ» и «перестроек». Борьба эта почти всегда оборонительна. Когда же борьба приобретает более широкий размах и охватывает класс в целом, её единство (как для самих участников, так и для всех остальных) выходит за рамки классовой идентичности. Рабочие нащупывают общий фундамент для сопротивления не как представители своего класса, а скорее как просто граждане, участники «подлинной демократии», «99 процентов»* и так далее. Такие формы самоидентификации резко отличаются от собственно рабочей борьбы. Кроме того, они не дают увидеть пути вперёд, к коммунистическому будущему.

Именно это – «распад прежних отношений между трудом и капиталом и нереализованный потенциал борьбы за установление новых социальных отношений» – отличает нашу эпоху от ушедшей.

___

«Мы 99%» (We are the 99%) – политический лозунг, придуманный и используемый во время движения «Захвати Уолл-стрит» в 2011 году. Фраза относится к неравенству в доходах между богатыми и бедными в США и отражает мнение, что «99%» расплачиваются за ошибки крошечного меньшинства (1% «элиты»).

РАЗНЫЕ ВЗГЛЯДЫ НА ПЕРИОДИЗАЦИЮ ИСТОРИИ

В этом эссе мы составляем сводки XX века так, как они видятся нам сегодня. Но прежде будет полезно сравнить наш подход с подходом «Коммунистической теории» (КТ)*, чьи тексты многие годы оказывали влияние на образ мысли наших авторов.

Временной разлом, о котором мы говорим, имеет много общего со взглядами КТ. Наша точка зрения возникла отчасти из попытки примерить теорию КТ на всемирную историю рабочего движения в течение XX века. Одно из различий между нашей и их точкой зрения состоит в том, что КТ пытаются обосновать свою периодизацию на марксовых категориях формального и реального подчинения труда капиталу. У Маркса эти категории относились сугубо к преобразованию процесса труда; КТ же применяет их к отношениям между трудом и капиталом в целом и даже к капиталистическому обществу вообще. Они проводят границу между формальным и реальным подчинением в районе Первой Мировой войны, а потом разбивают последний период на две отдельные фазы. Затем они сопоставляют две марксовы формы с так называемыми «циклами борьбы», причём текущий цикл, начавшийся в 1970-х, соответствует, на их взгляд, второй фазе реального подчинения.

Несколько странно, что первая разбивка не гармонирует со второй: изначально весьма слабое преобразование процесса труда соседствует с полным преобразованием в том «цикле борьбы», что стартовал в 70-е. КТ предлагают эдакую трёхзвеньевую периодизацию с началом, серединой и концом. Центральное звено в таких структурах обычно доминирует над остальными. Вот и КТ выделяет период с 1910-х по 1970-е годы в ущерб началу и концу. Тексты КТ проникнуты этим схематизмом. Более весомая проблема кроется в том, что такая установка подходит (и то не факт) разве что для Франции (в лучшем случае – для Западной Европы), но едва ли применима к остальному миру, особенно к бедным странам.

Разберёмся в проводимом КТ разграничении между формальным и реальным подчинением. Мы утверждаем, что эти категории соответствуют не двум фазам, а, грубо говоря, двум аспектам мира, в котором разворачивается рабочее движение. Первый аспект – «формальный» – выступал как бы внешним фактором по отношению к капиталистическому способу производства. Он был связан с «живучестью» крестьянства, что обусловливалось не в последнюю очередь волей старорежимных элит, основывавших свою власть на деревне. Внешний аспект находился в процессе включения в капиталистические общественные отношения, однако это включение длилось долго. Вторым аспектом – «действительным» – было развитие производительных сил, то есть постепенный рост производительности труда и сопутствующие ему преобразования: как производственных механизмов, так и капиталистической инфраструктуры, на которую они опирались.

Эти два аспекта, в свою очередь, поставили перед рабочим движением две задачи: с одной стороны, бороться против элит старого режима, стремившихся лишить рабочих свобод либерального капиталистического общества (например, права голоса и свободы самому выбирать себе работодателя), а с другой – освободить развитие производительных сил от тех пут, которыми они оказались связаны, особенно в не самых прогрессивных странах (эти путы часто затягивает старый режим, не желающий сдавать позиции).

Однако категории формального и реального подчинения не вполне годятся, чтобы объяснить историю рабочего движения. Два аспекта, что с ними связаны – это не отдельные периоды истории, которые можно точно датировать; наоборот, они развиваются одновременно, подобно формальному и реальному подчинению самого процесса труда. И всё же периодизация, предлагаемая КТ, остаётся близка нам. Мы тоже считаем, что ключевой рубеж в этой периодизации приходится на середину 1970-х. Оба описанных выше аспекта рабочего движения радикально изменились в последней четверти XX века.

Вместо резкого разлома между двумя фазами реального подчинения, ознаменованными «революцией» и «контрреволюцией», мы видим постепенный переход, где есть и продолжающееся преобразование процесса труда, и «конец» крестьянства, и глобальное замедление капиталистического накопления, и закономерное начало длительной деиндустриализации. Всё это изменило условия борьбы рабочих (причины будут подробно рассмотрены далее). Горизонт коммунизма растворился, а мы остались пленниками капиталистического мира.

___

«Коммунистическая теория» – ультралевый журнал, созданный группой авторов из Марселя. Впервые был опубликован в 1977 году.

ГОРИЗОНТЫ КОММУНИЗМА

Между нашей периодизацией и той, что предлагает КТ, есть ещё одно противоречие, больше касающееся содержания, нежели формы. КТ очень часто ссылаются на рабочее движение 70-х как на «цикл борьбы», однако не видят различий между такими «циклами», равно как и общей арены (назовём её «горизонтом коммунизма»), на которой разворачивается рабочая борьба. Между тем, понимание того и другого необходимо для анализа нашего положения в XXI веке.

Концепция цикла борьбы даёт представление, как происходит столкновение классов: не долгими маршами или короткими вспышками, а волнообразно. Бывают времена реакции, когда революционные силы слабы и редко проявляют себя, однако не исчезают полностью. Такие реакционные эпохи могут тянуться десятилетиями, но всё же и им приходит конец (предсказать этот момент заранее чрезвычайно трудно). Восстания начинают вспыхивать всё чаще и чаще. Активисты, которые прежде не сильно вдохновляли своих товарищей, теперь видят, что их число растёт. Борьба тем временем обретает новое содержание, вырабатывает новую тактику, открывает новые формы организации (всё это достигается потом и кровью). Затем постепенно борьба идёт на спад, но не линейно, а наоборот, волнами, которые то накатывают, то отступают на протяжении многих лет, что и делает революцию возможной. Когда же революции терпят крах, а контрреволюции торжествуют, цикл подходит к концу и начинается новый период реакции.

Революционные стратеги больше всего интересуются пиковыми точками различных циклов борьбы: 1917, 1936, 1949, 1968, 1977 гг. и так далее. При этом они обычно игнорируют контекст, в котором разворачивались эти циклы. Этим контекстом выступает само рабочее движение: оно обеспечивало условия для развёртывания борьбы в том или ином цикле (1905–1921, 1934–1947, 1968–77 (в Европе)). Благодаря тому, что каждый цикл борьбы обусловлен положением рабочего движения, мы можем выделить пиковые точки в каждом из этих циклов: они не просто представляли собой подрыв капиталистических отношений; они возникли в пределах какого-то конкретного «горизонта коммунизма». Эти пиковые моменты достойны отдельного внимания, хотя это не та задача, которую мы ставим перед собой в эссе. Мы уверены, что лишь изучая рабочее движение в целом, а не в разбивке на отдельные кульминационные моменты, можно понять, что сделало тот или иной эпизод знаменательным или даже исключительным. Революция – явление непрогнозируемое: они возникали не благодаря, а вопреки общим тенденциям, и вершились вразрез революционной теории, существовавшей в ту или иную эпоху, каким бы чувством безысходности эта эпоха ни была проникнута.

Итак, рабочее движение само по себе – процесс, а не фиксированный цикл борьбы, причём процесс, развивающийся в пределах определённого «горизонта коммунизма», который и задаёт темп борьбы и её границы. Этот горизонт – не неизменен. Необходимо отказаться от мысли, что коммунизм может обрести вероятность, если только обновить рабочее движение (которое, к слову, не то же самое, что организованная борьба рабочих). Далее мы попытаемся понять условия, которые между концом XIX в. и 70-ми годами XX в. открыли эпоху рабочего движения, создали несколько циклов борьбы, а затем перестали существовать. Сфокусируемся на длительной перспективе.

ДВА ЗАБЛУЖДЕНИЯ

Главное, что нужно понять о рабочем движении, – это то, что оно отражало горизонт коммунизма в эпоху длительного становления капиталистического способа производства, то есть в то время, когда «все застывшие, покрывшиеся ржавчиной отношения, вместе с сопутствующими им, веками освящёнными представлениями и воззрениями» были «разрушены». Марксисты нередко делают ложные выводы из этого фрагмента Манифеста Коммунистической партии. Так что прежде всего нелишним будет избавиться от пары распространённых заблуждений.

Первое заблуждение состоит в том, что капитализм – это неизбежный или эволюционный этап истории. Марксисты конца XIX века часто представляли себе, что капиталистические общественные отношения неумолимо распространяются по земному шару. Они думали, что урбанизация, фабрика и наёмный труд скоро поглотят всех. На самом же деле к 1950 году около двух третей населения земного шара оставались в сельском хозяйстве, подавляющее большинство из них были работающими на себя крестьянами или скотоводами. Даже в странах с высоким уровнем дохода около сорока процентов рабочей силы было занято в сельском хозяйстве. Только в конце 1970-х – начале 1980-х годов наступил переломный момент: сельскохозяйственное население богатых стран приблизилось к точке исчезновения; впервые за тысячи лет большинство рабочих мира не работали в поле. Таким образом, глобальное крестьянство и «покрывшиеся ржавчиной отношения», с которыми оно было связано, не были так уж быстро разрушены. Вопреки мнению приверженцев исторического материализма, это разрушение заняло больше времени, чем ожидалось, потому что не существовало естественной тенденции массового слияния крестьянства с пролетариатом, будь то по причине превратностей рынка или склонности капиталистов к экспроприации крестьянства.

Действительно, вовлечение крестьянства в орбиту капитала вовсе не носило характер неизбежности. Всякий раз, когда это было возможно, крестьяне боролись за владение землёй без рыночных оков. В XIX в. и большей части XX в. изгнание крестьян с земель было политическим актом. Однако капиталисты тех лет прибегали к этому редко: они предпочитали использовать несвободный или условно свободный труд везде, где он был доступен, чтобы производить для мирового рынка (так было в странах с высоким уровнем неравенства, но с крошечными внутренними рынками). На самом деле экспроприация земель часто производилась представителями рабочего движения или, по меньшей мере, при их поддержке.

Пролетарии могли поддерживать проект декрестьянизации, потому что крестьяне были крепко связаны докапиталистическими классовыми отношениями с помещиками. Эти устаревшие социальные формы, разделения на касты и сословия давали мало возможностей для позитивной динамики. Элиты старого режима (или нередко их дети, почуявшие запах перемен), занятые военными делами, были отчасти заинтересованы в союзе с капиталистами, однако не видели никаких выгод в расширении такой ассоциации. Часто эти элиты даже не считали рабочих принадлежащими к тому же виду, что и они, то есть человеческими существами, способными заниматься государственными делами и имеющими такое право. Вельможи не желали отказываться от своих привилегий без боя. Можно простить наблюдателей XIX века – да и XXI, если уж на то пошло – за то, что они нафантазировали, будто «свободный труд» – это неизбежный спутник капиталистического накопления. История XX века показала, что «свободный труд» нужно завоёвывать.

Второе заблуждение состоит в том, что развитие капитализма ведёт к объединению рабочих. Рынок труда может быть единственным, однако рабочие, которые продают здесь свою рабочую силу, отнюдь не едины. Их разобщают язык, религия, нация, раса, пол, навыки и т. д. Некоторые из этих различий капитализм сохранил и преобразовал, некоторые создал «с чистого листа». Это имело двойственные последствия: с одной стороны, подавляющая часть различий препятствовала классовой солидарности. С другой, сохранились некоторые из старых форм коллективизма, ставшие впоследствии источником сплочения рабочих и толчком к массовым выступлениям.

Сторонники рабочих заявляли, что развитие производительных сил избавит их от внутренних различий, а заводская дисциплина сплотит: «класс в себе» станет «классом для себя». Если бы только рабочие отказались от социальных пережитков, то вскоре обнаружили бы положительную динамику: объединение их фабрикой в «коллективного работника». И действительно, некоторое время в начале XX века казалось, что эта картина воплощается в жизнь.

На деле же рыночные преобразования привели к интеграции рабочих (в большинстве своём из бывших крестьян) в процесс не только производства, но также обмена и потребления – туда, где люди подвергаются атомизации. Именно эта разобщающая черта нового мира, а вовсе не совместная работа на фабрике, стала доминирующей. Разобщение сохранялось не только на потребительских рынках, где рабочие обменивали зарплату на товары, но и на рынках труда, где они обменивали своё обещание трудиться на обещанную зарплату. Оно сохранялось даже на самих фабриках. Возникшая в результате внутриклассовая конкуренция была лишь частично смягчена профсоюзами, которые выступали как ассоциации продавцов, пытающиеся монополизировать рынок рабочей силы.

Вот оно, единство в разделении рыночного общества. Рынок делает людей всё более взаимозависимыми, но это достигается в ущерб их способности к коллективным действиям. Рабочие низводятся капитализмом до уровня мелких продавцов, которые автономны лишь в строго определённых пределах. Если оглянуться назад, станет ясно: мечта о единстве рабочих (а не о единстве в разделении) благодаря развитию производительных сил – не оправдалась. На практике такое единство может быть реализовано только посредством коммунистического преобразования общественных отношений.