Литература в Советской стране. Статья 4: «Сороковые, роковые...», ч. 1
Сороковые годы XX века для СССР – это прежде всего Великая Отечественная война: четыре года тяжелейших боёв, потом послевоенное восстановление под постоянно нависавшей угрозой новой войны, которая, к счастью, не состоялась. Противостояние с западным миром началось, впрочем, в форме Холодной войны, что успело отразиться на советской культуре уже в этот период и ещё сильнее проявится впоследствии.
В годы ВОВ монументальная проза отходит на второй план, многие писатели мобилизуются на фронт в качестве корреспондентов, пишут агитационную публицистику и очерки об увиденном ими непосредственно. У многих авторов публицистика и очерки тех времён впоследствии объединялись в сборники: так, подобный сборник вышел у Фадеева, вышел у Шолохова. Шолоховский сборник назывался «Наука ненависти». Он был примечателен натурализмом: если многие другие авторы не стремились описывать в подробностях всё, что видели на войне, не желая слишком шокировать читателя, то у Шолохова, как и в «Тихом Доне», нет смягчения виденных им ужасов. Он, например, не побоялся написать про труп изнасилованной и убитой фашистами пятиклассницы, хотя другие литераторы говорили ему, что, может, и не надо таких страшных деталей. Фадеев же придерживался другой линии – в романе «Молодая гвардия» (подробнее о нём – ниже) он хоть и рассказывал о реальных событиях, но избегал в подробностях описывать пытки, которым подверглись его герои. Позднее, в шестидесятые годы, это вылилось в споры о том, допустима ли в той или иной мере лакировка действительности или же надо писать всю самую мрачную и горькую правду (по крайней мере, то, что считает таковой писатель).
А на первый план, помимо публицистики, в годы войны вышла поэзия, причём главным образом не бравурные марши, а военная лирика – когда гневная, когда трагическая, когда печальная. Поэты говорили о принесённых врагом на советскую землю смерти и разрушениях, о готовности мстить и воевать до конца. Само название этой статьи взято из стихотворения Давида Самойлова «Сороковые», написанного в 1961 году: в нём автор как бы демонстрирует читателю прошлое сквозь призму времени, словно показывает ему извлечённую из архивов забытую кинохронику. Вообще, лирическая поэзия продолжала потом осмыслять войну ещё многие десятилетия, даже после контрреволюции. Но свежесть и острота восприятия, которые имелись в стихах, созданных синхронно с военными событиями или по их свежим следам, постепенно утрачивались; зато нарастала меланхолия, война всё больше представала в поздних сочинениях индивидуальной, а не общенародной трагедией.
Кого можно назвать в числе поэтов, проявивших себя в эпоху ВОВ? В первые же дни войны Василий Лебедев-Кумач написал песню «Священная война», впервые прозвучавшую публично уже 26 июня 1941 года:
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой тёмною,
С проклятою ордой!
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, —
Идёт война народная,
Священная война!
Как два различных полюса,
Во всём враждебны мы:
За свет и мир мы боремся,
Они — за царство тьмы.
Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,
Насильникам, грабителям,
Мучителям людей!
Не смеют крылья чёрные
Над Родиной летать,
Поля её просторные
Не смеет враг топтать!
Гнилой фашистской нечисти
Загоним пулю в лоб,
Отребью человечества
Сколотим крепкий гроб!
Встаёт страна огромная,
Встаёт на смертный бой
С фашистской силой тёмною,
С проклятою ордой.
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, —
Идёт война народная,
Священная война!
Многочисленные записи песни есть на сайте советской музыки (Sovmusic.ru), да и вообще на просторах интернета найти их легко. При анализе текста можно обратить внимание, что слова «проклятая орда» отсылают нас к татаро-монгольскому игу; но других исторических отсылок в песне нет, она вся обращена в будущее, она призывает народ к активным действиям во имя грядущей победы.
Строфа «Не смеют крылья чёрные…» полна оптимистической довоенной уверенности в превосходящей силе Красной Армии. Ещё до войны автор написал (в «Песне трактористов» из фильма «Богатая невеста» 1937 года) такие строки: «Наша поступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим». В реальности, как известно, потребовалось целых три года и многомиллионные жертвы, чтобы в целом вышвырнуть врага с территории СССР; и, по свидетельствам родственников, сам Лебедев-Кумач потом горько переживал, что его оптимизм так жестоко обманул его. Однако глупо было бы вслед за антисоветчиками всех сортов трактовать уверенность советского народа в своей силе как якобы шапкозакидательские настроения; без твёрдой веры в победу, привнесённой в народ за тридцатые годы в том числе советским искусством, этой самой победы добиться бы не удалось.
В девяностые годы тотальной деконструкции советского искусства враги добрались и до этой песни, заявив, что такую песню невозможно написать за два-три дня и обвинив автора в плагиате песни времён Первой мировой войны. Но это голословное утверждение – никаких доказательств существования этой песни до 1941 года не существует, а черновики Лебедева-Кумача сохранились.
В годы войны окончательно взошла звезда упоминавшегося в предыдущей статье Константина Симонова (1915-1979), о биографии которого есть смысл рассказать подробнее. Симонов родился в дворянской семье генерала и княжны. Это обстоятельство сыграет свою роль в идейном формирования Симонова: в тридцатые годы различные его родственники подвергались репрессиям – разумеется, по мнению Симонова, несправедливым.
Родного отца, генерал-майора Михаила Симонова, будущий писатель никогда не видел. По одним сведениям, его отец пропал без вести в Первую мировую войну, по другим – его следы нашлись в Польше в 1922 году, но, как бы то ни было, фактическим отцом Константину Симонову стал второй муж его матери, военспец Александр Иванищев, бывший подполковник императорской армии. Ему уже взрослый Симонов посвятил стихотворение «Отец», из которого видно, что тот весьма строго воспитывал приёмного сына, однако любил его, а за строгое воспитание, которое ныне считается психологами травмирующим, Симонов был отчиму благодарен. В 1931 году семья переезжает в Москву, молодой Симонов в 1935-1938 годах учится в Литературном институте и публикует первые стихи. В 1938 году его принимают в Союз писателей, а в 1939 году он отправляется военным корреспондентом на Халхин-Гол. До войны он ещё успевает попробовать себя как драматург, пишет пьесы «История одной любви» и «Парень из нашего города», но с началом войны вновь едет в действующую армию в качестве военного корреспондента. В военный период печатается в газетах «Красная Звезда», «Известия», фронтовой газете «Боевое знамя». Таким образом, в жизни самого Симонова никаких политических проблем не возникало, что и логично – преследоваться могли контрреволюционные поступки, а не дворянское происхождение.
Помимо очерков, Симонов написал в это время много военной лирики, а также несколько пьес на военную тематику. Одно из самых знаменитых симоновских военных стихотворений – «Если дорог тебе твой дом…», изначально носившее яростное название «Убей его!» и ставшее для советского общества в какой-то мере знаковым. Это стихотворение было написано в 1942 году, когда значительная часть территории Советского Союза находилась под оккупацией. Кое-кто из «идейно правильных» критиков не одобряет здесь автора – по их мнению, адресатом стихотворения является потомок явно зажиточного крестьянина, и апеллирует оно конкретно к узкой защите своего дома и семьи, а не к общим социалистическим ценностям. Однако на второй год войны носители коммунистической идеологии в дополнительной агитации не нуждались, отлично понимая ситуацию и без того. Куда важнее было воздействовать на людей колеблющихся и неустойчивых, для которых весомые и грубые последствия деятельности оккупантов на уже захваченных и ещё могущих быть захваченными территориях – издевательства над матерями, изнасилования жён и так далее – были много более понятным аргументом к действию, чем защита социализма. К тому же дома и семьи есть почти у всех, включая самых правильных коммунистов.
Стихотворение появилось почти одновременно со статьёй «Убей!» другого сотрудника «Красной Звезды» Ильи Эренбурга (подробнее об этом авторе – далее). Появление подобных текстов в известной мере знаменовало окончательное расставание с иллюзиями, что классовый фактор в условиях тотальной войны и господства фашизма окажется сильнее национального, что, как в Первой мировой войне, немецкие трудящиеся в военной форме в конце концов развернут штыки против своего правительства. Практика показала, что при массовой индоктринированности фашистской идеологией это невозможно, и потому наиболее адекватным ситуации было именно пропагандировавшееся симоновским стихотворением отношение к врагу – ненависть, основанная на полном понимании исходящей от врага опасности. Впрочем, к 1945 году, когда в грядущей победе уже не оставалось сомнений, рубильник пропаганды переключили обратно – и когда Эренбург в очередной статье попытался изобразить рядовых немцев и гитлеровскую клику как неразрывное единое целое, в газете «Правда» появилась приписываемая Сталину статья «Товарищ Эренбург упрощает», смысл которой сводился к сказанным ещё ранее сталинским словам: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остаётся».
Вернёмся, однако, к Симонову. Характерной темой его творчества была тема верности в отношениях мужчины и женщины. Известнейшее стихотворение Симонова периода ВОВ в таком роде – «Жди меня», где лирический герой, обращаясь к своей жене или невесте, утверждает, что её ожидание помогло ему выжить и что поэтому он вернётся «всем смертям назло». Оно, разумеется было положено на музыку, и более того, по навеянным этим стихотворением мотивам в 1943 году был даже снят одноимённый фильм по сценарию того же Симонова – о жене военного лётчика, которая ждёт возвращения мужа с войны вопреки ошибочным сообщениям о его гибели и действительно дожидается в конце концов.
Есть и у Симонова и стихи о женщине не дождавшейся, которые называются «Женщине из г. Вичуга». Это – реальное послание реальной женщине, которая в письме сообщила на фронт своему мужу в полк, где тогда находился Симонов, что уже год живёт с новым мужем и не считает себя связанной с прежним. Адресат этого письма так о нём и не узнал, погибнув за три месяца до того, как оно пришло на фронт. Однако Симонов в своей отповеди упрекает неизвестную женщину, что она отправила на фронт «чуму в конверте» – ведь если бы адресат был жив, то содержание письма могло бы способствовать его гибели. Лишние душевные потрясения плохо сказываются на солдатской работе, которой, как считает Симонов, для той женщины как бы и не существует – и причём именно в этом заключается его основной упрёк, а не в том, что она оставила мужа.
Иные сторонники современной морали, считающие в личной жизни допустимым всё, кроме откровенного криминала, могут пожать тут плечами, но Симонов жил и творил в другое время и для людей, мысливших другим образом. Развод в те времена допускался, но морально оправданным считался только тогда, когда кто-то из супругов оказался недостойным человеком, а не тогда, когда один ушёл воевать, а другой его, можно сказать, предал. Справедливости ради, стоит уточнить, что другую сторону конфликта мы в этой ситуации не заслушивали, и в истории он остался лишь в том виде, в каком его запечатлел поэт. Что же касается самого Симонова, то он был женат четырежды (ещё до войны – дважды), да и в целом его семейная жизнь производит вполне богемное впечатление. Но опять же, нужно добавить, что в своих произведениях он как раз старается отражать сложность хитросплетений в отношениях между полами, особенно в условиях войны, перемешивавшей людские судьбы самым причудливым образом.
Александр Твардовский, тоже упоминавшийся в предыдущей статье, аналогично Симонову по-настоящему прославился во время войны – поэмой «Василий Тёркин» о весёлом и находчивом солдате и его фронтовых приключениях. Это, пожалуй, самая знаменитая поэма о Великой Отечественной войне, «поэма без начала, без конца». Кстати, на её примере видно, почему крупная форма не очень подходит для военного времени. Как объяснял сам автор, он писал для солдат и офицеров, его читатель мог не видеть предыдущей главы и мог не увидеть последующей – ведь смерть на войне всегда рядом (кстати, Тёркин в одном из эпизодов плотно с ней общается). Потому Твардовский стремился добиваться тематической законченности каждой главы, хотя не всегда это было просто.
Главный герой поэмы не имеет конкретного прототипа, представляя собой собирательный образ советского солдата. Однако совершаемые им подвиги (например, пересечение реки вплавь поздней осенью) совершали реальные люди. Собирательность образа «святого и грешного русского чудо-человека» порой специально подчёркивается автором: «не подвержен Тёркин смерти, коль войне не вышел срок». Тут можно провести параллель с романом бельгийского писателя XIX века Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель», где протагонист вроде бы и реальный персонаж, и в то же время – воплощённый дух народа.
Но были, конечно, и у того же Твардовского, и у многих других авторов также и отдельные стихи, посвящённые войне. Так, много военной лирики в этот период написал автор «Катюши» Михаил Исаковский. Вероятно, самые известное его стихотворение на тему войны, положенное на музыку и ставшее песней – «Враги сожгли родную хату». Стихотворение было написано уже в 1945 году.
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?
Пошёл солдат в глубоком горе
На перекрёсток двух дорог,
Нашёл солдат в широком поле
Травой заросший бугорок.
Стоит солдат – и словно комья
Застряли в горле у него.
Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,
Героя – мужа своего.
Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол, –
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришёл…»
Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал,
И только тёплый летний ветер
Траву могильную качал.
Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой.
«Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.
Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам…»
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.
Он пил – солдат, слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
«Я шёл к тебе четыре года,
Я три державы покорил…»
Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.
Многие ушедшие на фронт солдаты не вернулись домой (по современным подсчётам, погибло около четверти всех прошедших в военные годы через советские вооружённые силы), однако не так уж редка была и обратная ситуация, когда вернувшемуся с фронта было некуда возвращаться – была сожжена родная деревня, семья погибла от рук оккупантов. Так что и это стихотворение Исаковского описывает вполне типичную жизненную ситуацию.
Кстати, есть намёк на вероятность подобного исхода и для героя поэмы «Василий Тёркин», где по ходу дела упоминается, что герой родом из-под Смоленска, из села; а ведь здесь шли тяжёлые бои, потом стоял позиционный фронт, часть Смоленщины долгое время находилась в зоне оккупации, и многие сёла и маленькие города были уничтожены фашистами начисто. А в менее известной поэме Твардовского «Дом у дороги» (1942-1946) аналогичный намёк выражен гораздо более явно: в её финале солдат из смоленской деревни вернулся домой и отстраивается в ожидании семьи, а семью мы в последний раз встречаем на страницах поэмы на работах в Восточной Пруссии в 1944 году.
Находились критики, которые упрекали Исаковского за пессимистическое настроение, которым наполнено это стихотворение – но потребность выразить народное горе в том числе и в лирике тогда была, от этого никуда не деться.
Стоит кое-что сказать и о драматургии времён ВОВ. Кроме Симонова, писавшего непосредственно о самой войне, для театра продолжает работать и Евгений Шварц; и его пьеса «Дракон» (написана в 1943 году, поставлена в 1944) – уже несколько иного рода.
Как нередко случалось со шварцевскими произведениями, эта пьеса шла на сцене недолго и была быстро снята с постановки – даром что имела явно антифашистскую направленность и не содержала в себе какого-либо антисоветизма. Собственно, сам Дракон – антагонист пьесы – и символизирует фашизм, а три его головы обозначают армию, государственную администрацию и тайную полицию (Дракон умеет обращаться в человека, имеет по числу голов три разных обличья, и в этих обличьях он последовательно предстаёт на сцене). В облике, символизирующем администрацию, Дракон рассказывает о себе как о порождении войны и прямо заявляет: «Я – это война, а война – это я».



В сказочном мире Дракон обладает властью над неким городом, изображённом как типичный немецкий городок. Имена и фамилии местных бюргеров-обывателей тоже в основном типично немецкие – Фридрихсен, Миллер, Генрих; управляет городом бургомистр; а девушку, которую должны принести в жертву Дракону, зовут Эльза. В какой-то мере она – символ всего лучшего, что было и осталось в немцах, а шире – в покорённой нацистами Европе; не случайно у её отца-архивариуса единственное в пьесе французское имя – Шарлемань.
Но самым страшным в пьесе является отнюдь не сам Дракон. Дракона можно убить, что и делает пришедший в город странствующий рыцарь Ланцелот; куда хуже то наследие, которое он оставляет. Это души горожан. Сам Дракон говорит о них Ланцелоту перед поединком так: «Человеческие души, любезный, очень живучи. Разрубишь тело пополам – человек околеет. А душу разорвешь – станет послушней, и только. Нет, нет, таких душ нигде не подберешь. Только в моём городе. Безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, легавые души, окаянные души. Знаешь, почему бургомистр притворяется душевнобольным? Чтобы скрыть, что у него и вовсе нет души. Дырявые души, продажные души, прожжённые души, мёртвые души». Так что горожане в среднем вовсе не в восторге от прибытия Ланцелота и предпочли бы, чтобы он не вмешивался в их жизнь и не убивал Дракона. Ограниченную и осторожную помощь оказывают ему только местные ремесленники, а всерьёз помогают в меру своих сил только Кот и Осёл – душами разумных животных Дракон не занимается.
Поэтому, когда Дракон побеждён в поединке, а почти смертельно раненого Ланцелота Кот и Осёл от греха подальше увозят из города, место Дракона занимает бургомистр, объявивший себя «Президентом вольного города». А на освободившееся место бургомистра встаёт его сын Генрих, один из самых мерзких и подлых персонажей пьесы. При Драконе он был готов отдать свою невесту Эльзу на верную смерть, чтобы занять в награду место его секретаря, а когда дело пахнет битвой, принимает меры, чтобы при любом исходе остаться на плаву, донося, если надо, даже на родного отца (впрочем, отец об этом знает и одобряет его поведение).
Бывший бургомистр, а ныне Президент навязал городу лживую версию, будто Дракона победил он, и по праву победителя он должен жениться на невесте Дракона. Разумеется, для Эльзы такой брак ничуть не лучше брака с Драконом – бывший бургомистр ей столь же омерзителен. Она обращается к горожанам с мольбой спасти её, но все они трусят и только вернувшийся в город Ланцелот расстраивает свадьбу и ликвидирует новую старую власть. Бургомистр и Генрих отправляются в тюрьму, где до того томились члены подпольного сопротивления, но борьба со злом не может на этом закончиться – как говорит Эльзе Ланцелот: «Работа предстоит мелкая. Хуже вышивания. В каждом из них [то есть горожан] придётся убить дракона».
Впрочем, не все горожане безнадёжны. Так, в числе персонажей сказки есть Мальчик, который чем-то напоминает того мальчика, что обличал короля в одной из предыдущих пьес Шварца, «Голый король». По ходу поединка с Драконом, складывавшегося для ящера всё более неудачно, бургомистр и Генрих всё сильнее препятствовали горожанам следить за боем и комментировать его – и именно Мальчик не стеснялся кричать, что Дракона гонят «в три шеи» (кстати, один из примеров того, как у Шварца переносное выражение обретает буквальный смысл). В сцене, где Эльза умоляет горожан спасти её от экс-бургомистра, только этот мальчик не трусит – но его удерживает мама. Есть ремесленники, ковавшие оружие Ланцелоту, есть те, кто писал на стенах символы в его поддержку, однако на фоне бюргерского большинства их ничтожно мало, а действия их не слишком решительны.
Таким образом, мы видим, что символика пьесы предельно прозрачна. Понятен не только образ Дракона как воплощения фашизма, но также стремление стоящих за ним сил сохранить в новой форме прежний порядок (капитализм) и после падения фашизма. Очевидно также, что изуродованное прежними властителями общество тяжёло переустраивать на новый социалистический лад. Тем более прозрачной вся эта символика была в 1944 году, когда изобретённая впоследствии западной философией химера «коммунистического тоталитаризма» ещё не была насажена в массовое сознание даже на Западе. Поэтому сегодняшние объяснения творческой интеллигенции (у которой любой дракон – это всегда Сталин, а русский народ всегда экзистенциально уродлив и отвратителен), что-де власти углядели очередную фигу в кармане и запретили пьесу, выглядят не слишком убедительными, даже если под «властями» подразумевать театральных чиновников, выходящих из той же богемной среды.
Кое-кто из них мог, конечно, предаваться административному усердию – например, углядеть даже в столь ясной пьесе «низкопоклонство перед Западом». Так, Эренбург передавал слова Шварца, который вроде бы считал, что если бы вместо английского рыцаря Ланцелота, дальнего родственника «того самого» Ланцелота, он показал «Тита Зяблика, дальнего родственника Алёши Поповича, всё было бы легче…». Шварц, конечно, ничего такого сделать не мог – это убило бы внутреннюю логику сказки. Но ведь реальные «английские рыцари», вмешавшись после победы над «немецким драконом», как раз и обеспечили власть «бургомистров и генрихов» над ФРГ – поэтому вряд ли кто мог увидеть в шварцевском Ланцелоте условного Черчилля, а не советский народ, который и был изображён в фигуре рыцаря.
Более убедительным объяснением снятия пьесы с постановки представляется мне следующая. Евгений Шварц, желая или не желая того, наступил на любимую «антитираническую» мозоль либеральной интеллигенции. В их представлении всегда есть тиран, есть свободолюбивый слой «лучших людей», который его ненавидит, есть народ, который его боится; буквально всё держится на страхе перед личностью, на фактическом терроре, поэтому смерть тирана сразу же ликвидирует всю массу проблем общества. А у Шварца, несмотря на сказочный антураж, всё гораздо сложнее и куда ближе к жизни. Власть – это целая система, а в системе, помимо первого лица, всегда есть те, кто удачно в неё встроился или же уютно обосновался рядом. А ещё есть обыватели-бюргеры, которые цепляются за старое, потому что боятся разрушения привычного образа жизни. Причём активнее всего защищать систему будет именно её элита, у Шварца предстающая не только в лице бургомистра с сыном, но и в обобщённом облике «лучших людей города», пришедших просить Ланцелота отказаться от поединка. И, конечно, при необходимости элита будет менять первых лиц, лишь бы только сохранить саму систему. Таким образом, Шварц не только попирает концепцию «тирана», но и опять мимоходом оскорбляет интеллигенцию (безусловно, полагающей себя «лучшими людьми»), хотя в этой пьесе, в отличие от «Тени», и не уделяет ей особого внимания.
К концу сороковых годов, кроме того, выяснился пророческий характер сказки – под англо-американским крылышком была провозглашена ФРГ, государственную систему которой образовали бывшие нацисты. А ведь среди творческой интеллигенции наверняка было немало поклонников западных демократий, тайком даже мечтавших о именно о такой модели «избавления от Дракона» – чтобы Красная Армия, сделав своё дело, уступила американцам освобождённую от фашизма Восточную Европу. И театральные деятели пьесу так и не возобновили – как порочащую почитаемый интеллигенцией светлый облик свободного Запада. А может быть, представители богемы просто не хотели, чтобы кто-то убивал в них их собственных маленьких драконов, нежно любимых, холимых и лелеемых…
Перейдём теперь к романам и повестям военных и послевоенных лет и начнём с творчества Александра Фадеева. Как уже говорилось выше, во время войны он писал публицистику, а в послевоенное время главным его произведением стал роман «Молодая гвардия», оказавшийся вторым по издаваемости в СССР после романа Николая Островского «Как закалялась сталь».
Когда в феврале 1943 года был освобождён украинский город Краснодон (Луганская область), открылись подробности произошедшей здесь трагедии. Во время немецкой оккупации в Краснодоне действовала подпольная молодёжная антифашисткая организация «Молодая гвардия» в составе более чем 70 человек, раскрытая за месяц до прихода советских войск. Почти все её члены были арестованы и после жестоких пыток казнены.
Советское руководство поручило Фадееву найти молодого писателя, который написал бы об этом роман, но тот то ли не смог найти подходящей кандидатуры среди молодых авторов, то ли сам уже слишком увлёкся темой – и, как бы то ни было, начал писать роман сам. Конечно, Фадеев глубоко изучил тему реального подполья, много общался с родителями молодогвардейцев, но в то же время его роман – не документальное, а художественное произведение, содержащее значительную долю вымысла.
Роман выходил в двух редакциях (1946 и 1951 годов), несколько различающихся в деталях. В первом варианте юные комсомольцы организуются сами, во втором им помогает организоваться оставшийся на оккупированной территории член компартии. Сейчас введение этого персонажа принято считать конъюнктурным и вынужденным, но мне доводилось читать предисловие к роману ещё советского издания, из которого следует, что в данном случае Фадеев руководствовался добытой позже дополнительной информацией. Вопрос нуждается в объективном исследовании, но, как показывает жизненная практика, людям, не имеющим опыта организаторской деятельности, даже в мирных условиях и даже в коллективистском советском обществе непросто создать какую-то дееспособную организацию. В конце концов, сегодня мы знаем, что партизанские отряды большей частью формировались из остатков окружённых и разбитых армейских частей либо готовились и забрасывались с советской территории, что ими порой командовали кадровые сотрудники НКВД, что общее руководство партизанами осуществлялось централизованно, причём прежде всего – подпольными партийными организациями. Всё это не умаляет подвига советских партизан, не отменяет факта народной поддержки партизанских движений, а народная поддержка, в свою очередь, не требует забыть о роли партии и не должна противопоставляться ей. Без народной поддержки партизанское движение вообще невозможно (в числе прочих об этом писал крупнейший теоретик и практик партизанской войны Эрнесто Че Гевара); и наоборот, без идейных и опытных организаторов оно не выльется ни во что осмысленное. Поэтому сюжетный ход, в соответствии с которым юным комсомольцам помог организоваться заслуженный партиец с опытом ещё Гражданской войны, не ставит под сомнение подвиг молодогвардейцев и не принижает его.
К тому же целью Фадеева было не просто отразить историческую действительность, но и дать будущим поколениям советской молодёжи живой пример настоящих героев. И на протяжении большей части советского времени роман воспринимался именно так. Однако ближе к перестройке возникла некоторая аберрация восприятия – возвышенно-героически-прекрасные герои перестали восприниматься частью аудитории всерьёз. Хотя у самого Фадеева идеализация народа отнюдь не запредельная: наряду с героями-молодогвардейцами он показывает и трусливых людишек, уповающих на «культурность и цивилизованность» немцев. Это звучало актуально как во времена начинавшейся Холодной войны, так и в дальнейшем, вплоть до настоящего момента.
Жизнь Фадеева оборвалась в 1956 году. Официальной причиной его смерти что в советское, что в постсоветское время считалось самоубийство. Но вот касательно причин такого шага писателя-коммуниста единого мнения нет. В позднесоветское время всё официально списывалось на личные обстоятельства – на алкоголизм и стыд за старшего сына, с которым у писателя и в самом деле были напряжённые отношения. Но запойным алкоголиком Фадеев, очевидно, не был (иначе бы он не удержался во главе Союза писателей, да и в партии, скорее всего, тоже), а каковы бы ни были его отношения с сыном, для коммуниста на семье свет клином не сошёлся, а сын у него был не единственный. А в перестройку его смерть стала поводом для разных антисоветских спекуляций. В 1990 году в печати появился текст, официально считающийся предсмертным письмом Фадеева, где тот объясняет своё решение уйти из жизни.
Письмо написано в истерично-взвинченной манере, и есть основания сомневаться в его авторстве. Во-первых, подозрителен сам год публикации (в конце восьмидесятых и в начале девяностых в массы было вброшено немало исторических фальшивок), а также её тон (выражается полная поддержка Ленину и крайняя антипатия Сталину и особенно партийным чиновникам – это характерно именно для конца восьмидесятых годов). Во-вторых, мне кажется сомнительным, чтобы Фадеев назвал Сталина «грубым сатрапом». Слово «сатрап» в качестве ругательного эпитета часто использовалось троцкистами, но даже они называли так соратников Сталина, а не его самого, поскольку люди с гимназическим образованием (а Фадеев получил школьное образование до революции) помнили, что сатрапами называли губернаторов в Древней Персии. Гипотетический же фальсификатор времён перестройки мог считать это слово просто ругательством, синонимом «тирана», «диктатора» и тому подобных слов. В-третьих, существует интересное свидетельство Валерии Борц, одной из немногих выживших участниц «Молодой гвардии». По её словам, Фадеев и другие пережившие войну молодогвардейцы за два дня до самоубийства писателя были у Хрущёва. На этой встрече состоялся очень тяжёлый разговор – Хрущёв требовал оправдать Стаховича (персонажа, предавшего в романе организацию немцам; у него имелся реальный прототип, Третьякевич, действительно считавшийся предателем, но реабилитированный в хрущёвские времена), а Фадеев в ответ назвал Хрущёва троцкистом. В таком случае не соответствует действительности как минимум та фраза из предсмертного письма, в которой Фадеев жалуется, что он три года не может добиться встречи с высшим руководством страны.
А могло ли быть так, что после этого разговора Хрущёв решил избавиться от писателя, боясь, что тот выступит против него открыто? Звучит мелодраматически, но с именем Хрущёва связан целый ряд подозрительных смертей, начиная со смерти самого Сталина и продолжая восточноевропейскими деятелями просталинской ориентации – так, председатель Коммунистической партии Чехословакии Клемент Готвальд и 1-й секретарь Польской объединённой рабочей партии Болеслав Берут оба умерли сразу же после визитов в Москву (первый вернулся с похорон Сталина, второй – с XX съезда КПСС). Прямых доказательств «руки Хрущёва» во всех этих случаях нет, но, принимая во внимание ещё и события, закончившиеся смертью Берии, где прямое действие Хрущёва совершенно очевидно, вся эта тема ещё ждёт объективных исследований в будущем.
В завершение разговора об Александре Фадееве стоит добавить, что из крупных произведений, помимо «Разгрома» и «Молодой гвардии», в его творческом наследии числятся роман-эпопея «Последний из удэге» (о событиях Гражданской войны на Дальнем Востоке; до 1941 года писатель успел написать два тома этого романа, но впоследствии так и не вернулся к нему) и первые главы производственного романа «Чёрная металлургия», начатого незадолго до смерти писателя.
Тема героики времён Великой Отечественной войны вообще стала у писателей популярной ещё до её завершения. Помимо «Молодой гвардии», ещё при жизни Сталина успело появиться несколько очень важных для советской литературы произведений такого рода. Так, писатель Борис Полевой (1908-1981) известен прежде всего по своей «Повести о настоящем человеке» (1946), но, прежде чем о ней говорить, стоит сказать несколько слов о самом писателе. С 1926 года Полевой работал журналистом и писал преимущественно очерки. С началом советско-финляндской войны он отправился на фронт в качестве военного корреспондента, а затем прошёл в этой же роли и всю Великую Отечественную войну. Собранного на фронтах материала писателю впоследствии хватило на целый ряд повестей, романов и сборников военных очерков, появлявшихся на протяжении всей его жизни. Уже в первую послевоенную пятилетку были изданы книги Полевого «От Белгорода до Карпат» (1945), «Мы – советские люди» (1948), «Золото» (1949-1950); из более поздних книг наиболее крупным произведением был производственный роман «На диком бреге» (1962).
Однако всесоюзную известность Полевому принесла именно «Повесть о настоящем человеке», славу которой другие произведения писателя так и не превзошли. Эта повесть была включена в советскую школьную программу; сейчас её там, конечно же, нет.
Герой повести Алексей Мересьев (прототипа звали Алексей Маресьев; автор поменял для большей свободы творчества одну букву, но теперь люди нередко путают фамилии подлинного человека и персонажа повести) – военный лётчик-истребитель. В марте 1942 года его самолёт сбивают в воздушном бою, а сам он при падении повреждает обе ноги. Надо выбираться к своим, но дело происходит в малонаселённых северо-западных районах – поэтому вокруг десятки километров глухого зимнего леса. Сначала он идёт, потом ползёт, потом перекатывается, и спустя почти три недели всё же добирается до местных партизан. Те находят способ переправить раненого на советскую территорию, но его травмы слишком тяжелы, и в госпитале ему ампутируют ступни ног. В какой-то момент лётчик почти падает духом, но под влиянием комиссара Воробьёва, рассказавшего ему о лётчике Карпове, что летал без одной ступни в Первую мировую, вновь проявляет стальную волю. Он постепенно учится ходить на протезах, бегать, плясать, а затем, продемонстрировав свои способности медкомиссии, добивает права снова учиться летать. Причём в лётной школе инструктор лишь после учебного вылета (спросив, не замёрзли ли у его курсанта ноги в ботиночках) с удивлением узнаёт, что ног у того нет вовсе. В конце концов Мересьев возвращается на фронт и успешно воюет там против лучших кадров немецкой истребительной авиации.
Повесть в основном соответствует подлинной истории лётчика Маресьева. Вернувшись на фронт после ампутации ступней, он сумел сбить от четырёх до семи самолётов противника, пережил войну, активно участвовал в советской общественной жизни и умер лишь в 2001 году в возрасте 85 лет.
Следующий автор из этого ряда – Елена Ильина (настоящее имя – Лия Яковлевна Прейс, сестра поэта Самуила Маршака), детская писательница, написавшая довольно много, но, как и Борис Полевой, оставшаяся в истории советской литературы прежде всего благодаря одному произведению – большой биографической повести «Четвёртая высота» (1945). Героиня повести Гуля Королёва (настоящее имя – Марионелла, а Гуля – её детское прозвище) – реальная девушка, с которой Ильина была неплохо знакома. Жизненный путь своей героини автор старается описывать «близко к тексту», хотя и опуская некоторые подробности. Гуля Королёва – юная актриса, которая начала сниматься в кино в возрасте четырёх лет, затем жила жизнью обычной советской школьницы и студентки, в начале 1942 года ушла на фронт в качестве санинструктора, а в ноябре в возрасте 20 лет погибла под Сталинградом, лично обеспечив захват важной высоты и посмертно удостоившись награждения орденом Красного знамени.
Яркая и недолгая жизнь героини тесно переплетается с жизнью молодой советской страны в целом. Так что в повести дана и широкая картина эпохи, и Советский Союз двадцатых – тридцатых годов по существу является таким же персонажем повести, что и сама Гуля. Она перемещается по всей огромной стране (Москва, Армения, Киев, Одесса, Крым), снимается в совершенно реальных советских кинофильмах (некоторые из них сохранились и сегодня), отвечает на письма зрителей, в составе пионерской делегации встречается в Кремле с Молотовым, помогает эвакуированным из воюющей Испании детям освоиться на новом месте, совершенно в раннесоциалистическом духе не держится за карьеру актрисы, а вместо этого поступает после школы в Гидромелиоративный институт, и, наконец, добровольно уходит на фронт, оставив на свою мать только что родившегося сына. Уже в позднесоветские времена некоторые моменты биографии такого рода вызывали у людей удивление. Например, моя бабушка не очень понимала, как так мать может пойти добровольцем на фронт, оставив дома совсем маленького ребёнка. Хотя тогда идеи, что ребёнку непременно нужна рядом мать, а иначе травма на всю жизнь, ещё не было; зато было представление, что ребёнок нужен всему обществу, и оно его не оставит, и что коллективное дело всей страны – это и твоё личное дело тоже, и именно это дело – прежде всего.
Другая очень известная книга аналогичного характера – «Повесть о Зое и Шуре» (1949), рассказывающая о биографиях Героев Советского Союза Зое и Александре Космодемьянских и написанная их матерью, Любовью Космодемьянской. Точно так же, как и в случае с «Четвёртой высотой», читатель следит за героями с их рождения и до гибели, наблюдая становление их как личностей; точно так же их короткие и яркие жизни неотделимы от жизни всей страны в целом. Но в данном случае биографии подробнее (недаром книга написана матерью героев), а связь со страной и событиями в мире, возможно, даже теснее – на страницах повести появляются не только пионерлагерь Артек и гражданская война в Испании, но и, например, подвиг челюскинцев, убийство Кирова, открытие московского метро, падение Парижа и писатель Аркадий Гайдар собственной персоной.
Зоя Космодемьянская – 18-летняя московская комсомолка, которая осенью 1941 года добровольно отправилась на фронт, была заброшена к немцам в тыл в составе диверсионной группы, попала в плен, выдержала немецкие пытки и была публично повешена в подмосковной деревне Петрищево, перед казнью успев сказать речь о неизбежности победы над фашизмом. Её имя стало одним из главных символов стойкости советского народа перед лицом фашистских захватчиков. Её младший брат Александр стал танкистом; на танке у него было написано «За Зою!», он прошёл почти всю войну и погиб в апреле 1945 года во время завершающих боёв за Восточную Пруссию, не дожив до Победы нескольких недель.
Пример героини, выдержавшей пытки врагов, но не выдавшей своих товарищей, был в СССР очень важен как для воспитания подрастающего поколения, так и для дела социализма в целом. Поэтому неудивительно, что во времена перестройки против Зои Космодемьянской развернули масштабную клеветническую кампанию в СМИ, понемногу поддерживаемой и в последующие десятилетия. Доходило до того, что её обвиняли в сумасшествии (непосредственным поводом в данном случае служило то обстоятельство, что Зоя перенесла менингит). Кроме того, Зоя Космодемьянская самим своим подвигом опровергает один из краеугольных антисоветских мифов – будто бы все жертвы репрессий были невиновны, оговорили себя под пытками, а стало быть, их показания можно не принимать в расчёт. Ведь и пример Зои, и примеры многих других героев антифашистского сопротивления, погибших от рук палачей в фашистских застенках, показывают, что человек с железной волей может выдержать пытки и не сломаться. Антисоветчикам остаётся одно – смешивать имена героев с грязью либо объявлять их выдумкой коммунистической пропаганды.
Однако и «Молодая гвардия», и «Повесть о настоящем человеке», и «Четвёртая высота», и «Повесть о Зое и Шуре» показывают, насколько силён был тогда читательский запрос на героев, не выдуманных автором, а взятых прямо из жизни. Этим списком даже непосредственно послевоенные произведения такого рода далеко не исчерпываются (в качестве дополнительного примера можно назвать, например «Улицу младшего сына» (1949) упоминавшегося в предыдущей статье Льва Кассиля о пионере-герое Володе Дубинине, партизанившем в оккупированном немцами Крыму), но здесь достаточно сказать о важнейших из них.
Характерно, что вскоре именно эти произведения подверглись особенно тщательной десталинизации, но об этом будет сказано в следующей статье.
В военное и послевоенное время советская литература не забывала и о других темах, хотя нередко они всё равно так или иначе перекликались с темой ВОВ и, шире, с современной советской действительностью. Так, например, Алексей Толстой, помимо написания многочисленной антифашистской публицистики, успевал продолжать свой монументальный исторический роман «Пётр Первый» (1929-1945), задуманный и писавшийся с очевидной отсылкой к тогдашней современности – «энергичные прогрессивные исторические деятели осуществляют великие реформы и строят новое государство взамен старого». Этот роман из-за смерти автора (умершего от рака в феврале 1945 года) оборвался задолго до завершения (последние события в нём датированы 1704 годом, тогда как Пётр умер лишь в 1725 году). Однако он был удостоен Сталинской премии I степени и в незавершённом виде, впоследствии многократно переиздавался, а в 1980 году был экранизирован.
Очень схожими оказались и последние годы жизни автора «Угрюм-реки» Вячеслава Шишкова, которому выпало пережить блокаду Ленинграда. Это обстоятельство не помешало писателю все годы войны не только писать статьи, очерки и рассказы о подвигах советских людей в тылу и на фронте, но и создавать трёхтомный исторический роман «Емельян Пугачёв» (1938-1945) о крупнейшей в истории России крестьянской войне и её предводителе. В отличие от «Петра Первого», эта эпопея была недалека от завершения, но всё же не была доведена до конца по той же причине – Шишков умер в марте 1945 года.
Но наиболее характерным примером исторического произведения, написанного под современные сороковым годам нужды, является трилогия Василия Яна (1875-1954; настоящая фамилия – Янчевецкий) об эпохе монгольских завоеваний, в которую входят романы «Чингисхан» (1934-1939), «Батый» (1939-1941) и «К последнему морю» (1942-1954). Писатель был сыном историка античности Григория Янчевецкого и сам окончил историко-филологический факультет, впоследствии работал журналистом и много путешествовал по Востоку, а в тридцатые годы написал несколько исторических повестей об античном мире. Для иллюстрации степени погружённости Яна в эпоху можно привести такой эпизод: писатель уверял, что Чингисхан явился ему однажды во сне, поначалу сидел с ним и мирно беседовал, а потом предложил побороться; когда Чингисхан стал побеждать, Ян испугался, что тот переломает ему хребет, и проснулся.
Поэтому трилогия о монголах – главное произведение жизни Василия Яна – с одной стороны, написана прекрасным литературным языком, атмосферна и передаёт общую канву исторических событий. С другой же, она страдает от пороков тогдашнего исторического знания (чего стоит только десятикратное преувеличение численности пришедшего на Русь монгольского войска), от чрезмерно простого сюжета и от социального заказа, игнорирующего реалии феодального строя, что особенно заметно в романе «Батый» – поход Батыя в Северо-Восточную Русь описан совершенно как отнесённое на 700 лет назад фашистское вторжение в СССР, а всё население Руси, согласно книге, пылает энтузиазмом борьбы с монгольскими захватчиками. А из романа «К последнему морю» (о вторжении монголов в Европу) вследствие сложных процессов в литературной среде и того же социального заказа была выделена как отдельное произведение повесть «Юность полководца» об Александре Невском, вследствие чего, во-первых, пострадала целостность романа, во-вторых, Невский превратился в былинного героя, кладущего жизнь на защиту Руси уже от коварных западных захватчиков (весьма актуально для эпохи ВОВ и первых лет Холодной войны, но ни разу не соответствует исторической действительности), а в-третьих, оба этих произведения так и не были окончательно обработаны и завершены из-за смерти автора.
Несмотря на всё сказанное, первые два романа были удостоены Сталинской премии I степени, а трилогия до сих пор пользуется большой популярностью и является одним из самых известных исторических произведений в советской литературе. К этому нелишне добавить, что Ян, как и Шварц, в годы Гражданской войны успел принять в ней участие на стороне белогвардейцев, но, как видим, и в его случае это никак не сказалось на дальнейшей журналистской и писательской карьере.
В продолжение темы стоит упомянуть также о писателе Алексее Югове, который, как утверждается, внёс свой вклад в разделение последнего романа Яна на части. Сам Югов работал преимущественно в жанре социалистического реализма, но как раз в это время уделил внимание историческому жанру и опубликовал роман «Ратоборцы» (1944-1948) в двух книгах – о противостоянии внешним врагам русских князей Даниила Галицкого и всё того же Александра Невского. Хотя концепция романа всё так же игнорирует феодальную реальность и, более того, откровенно уклоняется в русский национализм, роман представляет интерес своим своеобразным языком (псевдоархаический стиль автора призван погрузить читателя в атмосферу эпохи) и более сложным, чем у Яна, сюжетом.
Наконец, ещё одним автором, который обратился к древнерусскому материалу, стал Сергей Бородин, успевший до начала войны написать исторический роман «Дмитрий Донской» (1940) о противостоянии Московской Руси и Золотой Орды в XIV веке. Кульминацией романа является Куликовская битва, что опять-таки было весьма актуально в преддверии ВОВ. По словам автора, часть первого тиража книги, изданной в 1941 году, сразу же была отправлена на фронт. В 1942 году роман был отмечен Сталинской премией II степени.
Стоит заметить, что во время войны издавалась отнюдь не только бравурная литература о русских победах, как иногда пытаются сейчас рассказывать. Собственно, сама за себя говорит монгольская трилогия Яна (ведь это в том числе история о самом страшном поражении условной «исторической России»), но можно привести и более свежий пример – роман Александра Степанова «Порт-Артур» (1935-1940) о неудачной обороне крепости Порт-Артур во время русско-японской войны, который издавался массовым тиражом в 1942 и 1944 годах. О поражениях не боялись рассказывать – их анализировали и делали из них выводы.
В заключение обзора исторической литературы необходимо ещё упомянуть незаслуженно забытую ныне писательницу Ольга Форш (1873-1961), создавшую свои последние исторические произведения в послевоенное десятилетие. Свой литературный труд Форш начала ещё до революции, но основные её произведения выходили с середины 1920-х годов и были по преимуществу посвящены героям-революционерам и другим выдающимся деятелям царской России. В этом качестве можно перечислить романы «Одеты камнем» (1924-1925) о революционере XIX века Михаиле Бейдемане, «Радищев» (1932-1939) о знаменитом литераторе Александре Радищеве, сосланном в Сибирь Екатериной II, «Михайловский замок» (1946) о русских архитекторах и «Первенцы свободы» (1950-1953) о декабристах. Понятно, почему её книги, в советское время издававшиеся многомиллионными тиражами, оказались забыты в контрреволюционную эпоху, когда революционеров стало принято изображать кровавыми маньяками или безнадёжно оторванными от жизни идеалистами, тоже постепенно превращающимися в маньяков из-за твёрдого следования идеям. Произведения, доносившие до читателя историческую правду, стали в это время не в чести.
[окончание о военной и послевоенной литературе следует]
Автор: Леа Руж (РКРП)Редактура и дополнения: Александр Хайфиш (Трибун)Время написания: сентябрь 2021 – июнь 2022 года