Философия и наука

Публикую речь И.А. Боричевского на дискуссии о книжке Степанова «Современное естествознание и исторический материализм» в Совете НИТ'а 8 февр. 1925 г. Примечательна эта речь тем, что марксист И.А. Боричевский возвращается к противоположности философии и науки, которая сложилась с оформлением диалектического метода Маркса, с работой Фейербаха, Маркса и Энгельса по уничтожению философии.
Боричевский совершенно правильно выделяет два направления в марксистской мысли. Первое — действительно-марксистское, научное и второе — антимарксистское, философское, неогегельянское.
В свете этого Боричевский высказывает безусловно верную мысль, что диалектический метод Маркса должен быть не посторонней силой, извне предписывающей свои законы основному знанию: он должен и может быть только внутренним органическим требованием самого же положительного знания в его целом.

Все выделения и примечания в тексте мои.

Уважаемые товарищи! Здесь не раз уже поминалось незабываемое имя К.А. Тимирязева; и, начиная свою речь, я позволю себе предложить вашему вниманию одно из самых выразительных его заявлений: «Наука— сама себе философия». В этих немногих словах заключено очень большое содержание,
я и попытаюсь показать, что оно самым тесным образом связано с затронутыми здесь вопросами.

Первый из них гласит: Что такое «философия»? Можно ли вкладывать какое-либо научное содержание в это очень старое и достаточно многомысленное понятие? Какова та научная линия, которой здесь должно держаться самое боевое научное достижение нашего времени — исторический материализм?

Вернемся к замечательной формуле Тимирязева: не трудно показать, что она уже предопределяет ближайшую линию нашего ответа на только-что поставленный вопрос. Мы должны различать двоякого рода «философию» . Или это действительная философия науки, другими словами, само же положительное знание, взятое в его узком, в вечно развивающемся и усложняющемся единстве собирательного творчества подлинной науки. Или же это «философия» в ходячем, школьном смысле слова, мнимая наука в себе, а в действительности — одна из худших разновидностей вненаучного мышления, творимого поодаль от живого знания безответственными идеологами; в лучшем случае — философия около-научная, более или менее неудачная эклектическая похлебка из полуистлевших философских догм и нескольких случайных обрывков подлинной науки.

Прим.: то что марксист И.А. Боричевский называет «философией науки» по сути не является философией и не может ею являться, а является положительным знанием.

Запомнив это основное размежевание, спросим теперь: как обстоит дело у нас, в сложной области «философии марксизма»? Вы знаете пословицу: когда двое говорят об одном и том же — это не одно и то же. Осмеливаюсь думать, что эта пословица вполне применима к современному состоянию обобщающей марксистской мысли: в ней существуют два совершенно различных течения, которые не имеют ничего общего друг с другом. Первое течение можно назвать внутринаучным: для его кровных сторонников революционный материализм есть не что иное, как одно из предельных обобщений самой же положительной науки, взятой в ее целом, и, прежде всего, в живом союзе точного естествознания с идущим по его стопам революционным обществознанием. Второе течение не довольствуется этими скромными притязаниями: для него революционный материализм есть своего рода философская «система», которая состоит в ближайшем родстве с «классической» немецкой метафизикой и может служить универсальной философской отмычкой для немедленного овладения всеми тайнами бытия и познания; в качестве таковой он хочет быть не столько скромным проводником общенаучной истины, сколько ее безответственным законодателем.

Прим.: второе течение, по сути своей анти-марксистское, неогегельянское стало господствующим после мартовского контрреволюционного переворота в СССР — и по сей день оно является господствующим в умах всех левых.

Оставаясь в пределах нашего сегодняшнего предмета, я не могу входить в подробности; однако, чтобы не согласные со мной товарищи не обвинили меня в бездоказательности, я считаю необходимым сказать несколько слов о том, какою ценою достигается только-что упомянутое «философское» дополнение революционного материализма. Осмеливаюсь сказать с полной откровенностью: ценою совершенно не двумысленного урезывания всей новейшей истории того же революционного материализма.

Прежде всего, вслед за т.н. историками философии, нас пытаются уверить в следующей философской истине: революционный материализм XVIII века был узко-механистическим, не знал всеобъемлющей теории развития и т.п.; отсюда тотчас же делается желательный вывод, что история материализма не могла обойтись без дополнительных услуг немецкой «классической» метафизики. Полвека тому назад подобного рода суждения имели за собой некоторое историческое оправдание; но в наши дни, при современном состоянии истории науки, они могут сохранять свою убедительность только для философов.

Мы знаем теперь, что уже со времени выхода первых томов «Естественной истории» Бюффона (1749 г.) все научное мировоззрение XVIII в. становится под знамя великой идеи развития, одинаково охватывающей все разнородные области тогдашней науки. Бюффон и Лаплас оплодотворяют новой идеей научную космогонию; Вернер и Гуттон — геологию; Кабанис и его сподвижники— биологию; Тюрго, Барнав, Кондорсе и бесчисленные теоретики революционного «третьего» сословия делают понятие развития ходячей монетой молодой общественной науки. Более того: достойные современники французской революции, великие материалисты XVIII в. отнюдь не ограничивают мирового развития непрерывными, медленными изменениями; они усиленно разрабатывают ответственное понятие прерывного (скачкообразного) развития, которое впоследствии станет живою душою революционного марксизма.

Уже из этой краткой справки можно судить о том, какова научная ценность ходячего философского мифа, провозглашающего немецких метафизиков философскими предтечами теории развития. И здесь разрешите две небольшие справки. Уже двадцать лет тому назад один из более добросовестных поклонников Канта доказал подробно (в главном органе немецких кантоведов), что пресловутая Кантова теория неба — только противонаучная шалость пера самонадеянного молодого метафизика, которого только по недоразумению можно сопоставлять с действительным творцом научной космогонии — Лапласом. Не лучше обстоит дело и с достойным преемником Канта — Гегелем. Его поклонники до сих пор продолжают потчевать нас пышными заявлениями, что абсолютная идея есть вечное творчество, вечное движение и т.п.: невинная внешняя мишура, которою так любят украшать себя философы всех времен и народов — от Платона до Бергсона. При этом совершенно забывается, какая неприглядная действительность скрывается за внешней философской видимостью. Провозглашая свою абсолютную идею сверхвременной, Гегель вполне последовательно делает отсюда недвусмысленной вывод: развитие природы и организмов во времени — пустое и вздорное представление. В противовес Лапласу, абсолютный философ провозглашает вечность солнечной системы, у которой «нет истории»: вопреки Бюффону и Ламарку, тот же мнимый предтеча теории развития защищает, ни более: ни менее, как такую истину: люди и животные не развивались друг из друга — они стали сразу такими, как они суть, в полном согласии с Моисеевой теорией творения. Вот подлинные слова абсолютного духа: как только молния жизни ударит в материю, все организмы тотчас возникают в готовом виде, — как Минерва из головы Зевса! И подобного рода философы объявляются предтечами революционного марксизма! (Смех, голоса: — «А Энгельс, Плеханов»!).

Да, основоположники марксизма давали тому же Гегелю совершенно иную оценку; это объясняется своеобразными условиями их личного духовного развития; не мало значения имело и тогдашнее состояние истории науки. Входить в дальнейшие подробности я не могу. Два слова о Плеханове. Его заслуги перед революционным материализмом общеизвестны; но они не должны закрывать от нас некоторых пробелов его философского подхода. К так называемым общим вопросам Плеханов подходил не снизу от положительного знания, а сверху, через ту же отвлеченную философию. Вот почему, в противовес Ленину, прирожденному философу науки, Плеханов, по методу своих философских исканий, оставался большею частью только философом — в обычном смысле слова. Отсюда и его увлечение Гегелем; оно так же показательно для Плеханова, как и его увлечение философской гипотезой всеобщей одушевленности материи, — гипотезой, более чем необязательной для научного материализма.

Итак, наш первый общий вывод ясен. Мы должны строго различать два течения в современном революционном материализме. Во-первых, течение внутринаучнае, которое хочет быть одним из предельных обобщений положительной науки, как целого, и стремится освободить ее от всяких философских призраков. Во-вторых, течение философское, неогегельянское (я чуть было не сказал — неосхоластическое). По своей внешней видимости они как-будто совпадают друг с другом, но только по видимости. Выражаясь языком Спинозы, между ними приблизительно такая же разница, как между псом и созвездием Пса. (Смех).

Обращаюсь ко второму затронутому здесь вопросу общенаучного порядка: о связи механистического мировоззрения с революционным материализмом. Таково основное средоточие нашего сегодняшнего спора; но здесь я не могу не быть краток: многие существенные замечания были уже сделаны. Так, в противовес ходячим философским утверждениям, было справедливо указано, что современное механистическое миропонимание ничего не имеет общего с застывшими философскими догмами: оно неизменно идет в ногу со всеми важнейшими завоеваниями точных наук и до сих пор остается венчающим обобщением научной картины мира. Я позволю себе только несколько дополнительных замечаний, теснейшим образом связанных с рассмотренным выше вопросом—о взаимоотношении науки и «философии».

Прим.: под механистическим миропониманием (или мировоззрением) Боричевский имеет ввиду естественно-научное миропонимание, т.е. материалистический взгляд на природу.

Во-первых, из прежнего нашего размежевания с полной отчетливостью вытекает такая истина: современное механистическое мировоззрение должно всемерно стараться освободить себя от всякой «философии» . Пример только-что был перед нами: товарищ А.К. Тимирязев. Мне думается, наш почтенный физик мало разбирается в «философской» терминологии; говорю это не в укор, ибо считаю это большим достоинством. (Смех). К большому моему удивлению, товарищ Тимирязев употребляет такие бесспорно «философские» термины, как переход количества в качество. Это — чисто-гегельянская терминология; положительной науке она и даром не нужна. Когда Гегель говорит о переходе количества в качество, он имеет в виду все те же неизменные сверхвременные понятия, которые «отменяют» друг друга, и т.п.; противоположная видимость создается от нескольких мнимо-научных примеров, которыми он пытается обставить свое безответственное утверждение. Между тем, насколько могу судить, для представителя положительной науки, количественные отношения вещей отнюдь не «отменяются» в их «качествах»; напротив, сами качества суть не что иное, как определенные изменения тех же «количеств». И для научного материализма совершенно достаточно признания, что эти изменения возникают не только путем медленного, «непрерывного» развития, но и взрывами, скачками. Все остальное — чистейшая «философия», которая совершенно не нужна ни положительной науке, ни научному материализму.

Во-вторых, из указанного выше основного задания подлинной философии науки с такою же несомненностью вытекает следующее: как и всякое научное построение, механистическое миропонимание должно избегать поспешных обобщений и преждевременных урезываний — особенно в спорных областях, все еще не утвердившихся перед судом общенаучного сознания. Смею думать, что т. А.К. Тимирязев и здесь дает нам поучительный пример. Общеизвестно, что наш почтенный физик сохраняет неизменно строгое научное беспристрастие — до тех пор, пока не произнесено одно небезызвестное имя: Эйнштейн. Здесь приговор тов. Тимирязева неумолим: расстрелять немедленно, без права апелляции во ВЦИК. (А.К. Тимирязев с места: — «Я вовсе не предлагаю расстреливать Эйнштейна».— Смех). Некоторую недооценку действительного положения вещей можно усмотреть и в другом утверждении тов. Тимирязева: что из второго закона термодинамики вытекает неизбежно уничтожение всякого развития, «тепловая смерть» ,— если не привлечь механистического объяснения; именно поэтому обскуранты всех наций до сих пор пытаются использовать для своих целей знаменитое «второе начало». Спору нет, явные и скрытые сторонники обскурантизма поступают именно так: еще недавно проф. Вейнштейн (не смешивать с Эйнштейном) провозгласил «тепловую смерть» неизбежным последствием мирового рассеяния энергии и заявил торжественно, со ссылкой на Моисея, что только божественный глагол может избавить нас от столь жестокой участи. (Смех). Однако, отсюда вряд ли следует, что для нашего спасения нет никаких других возможностей, кроме механистического истолкования того же второго начала. Твердыни научного материализма здесь из без этого достаточно обеспечены. Не желая вторгаться в чужие области, отмечу только, что, по мнению выдающегося немецкого математика Эдуарда Штуди, гипотеза о тепловой смерти совершенно несостоятельна уже в пределах чистой математики, независимо от дальнейших физических ее истолкований.

Наконец, в-третьих, механистическое миропонимание должно воздавать по заслугам своему победному научному прошлому— вопреки всем измышлениям философской легенды. О частой недооценке великих французских материалистов я уже говорил. Остается только добавить, что их участь разделили и некоторые позднейшие наследники: в первую очередь — былые вожди немецкого естественно-научного материализма. Для наших неогегельянцев имена Молешотта, Фохта и Бюхнера до сих пор остаются воплощением «вульгарного» материализма. Между тем, после действительного изучения этих полузабытых мыслителей приходишь к совершенно другому выводу: перед нами весьма почтенные ученые, стоящие целиком на уровне тогдашнего положительного знания, со всеми его достоинствами и с некоторыми пробелами. Главнейший из них — незнакомство с начатками научного обществоведения; но это, к сожалению, весьма распространенный грех большинства ученых-естественников, даже и до сего дня.

Остается только третий и последний из затронутых здесь «общих» вопросов: о значении марксистской социологии для естествознания вообще и научного материализма как целого. Здесь я буду очень краток. Вряд ли можно сомневаться, как велико призвание исторического материализма в области общего мировоззрения: беспощадно вскрывая грубую классовую подоплеку вненаучного мышления, учение Маркса позволит положительному знанию очистить его необъятное, вечно растущее целое от посторонних вторжений. Однако, вопреки т. Левину, мне думается, что эта ответственная задача выполнима лишь под одним условием: исторический материализм должен быть не посторонней силой, извне предписывающей свои законы основному знанию: он должен и может быть только внутренним органическим требованием самого же положительного знания в его целом. Учение Маркса — не лакмусовая бумажка, а одно из важнейших орудий самопознания науки. На этом я кончаю. Напомню еще раз, что предметом вашего внимания были три вопроса первостепенной важности. Первый —о размежевании двух основных течений в философии науки вообще и в революционном материализме в особенности; второй— о предпосылках внутринаучного подхода к механистическому материализму; третий— о необходимых условиях приложения марксистской социологии в этой сложной и ответственной области. И мы убедились, что во всех трех случаях основная линия решения остается одна и та же. Она принудительно предписывается все тою же формулой К.А . Тимирязева: «Наука— сама себе философия».