Февральская хандра русских писателей

Как показывает статистика, именно в феврале душевный термометр резко скатывается к нулевой отметке. Но не только рядовые жители северных широт подвержены прокрастинации и хандре, русские классики этим также грешили.

Иван Тургенев

«„Мороз и солнце — день чудесный!“, как сказано у Пушкина — а я все сижу дома и только об вас вспоминаю, любезные друзья. Грипп все не хочет меня оставить в покое — впрочем, он здесь почти у всех. Спасибо вам за ваши милые письма… <…> Что делать! Против судьбы не пойдешь… и если б человек всегда знал наверное, что ему готовит будущее, он бы поступал гораздо благоразумнее… Нужно покориться, не желать невозможного — и, спокойно сдерживая свои желанья, ждать у моря погоды… Какой я философ стал — а все по милости гриппа!
<…>
Делать — по правде сказать — я ничего не делаю. Для этого нужно спокойствие и уединение — а у меня ни того, ни другого нет. Начал одну вещицу — да только три страницы написал — и остановился».

Из письма Марии и Валериану Толстым. Петербург, 14 февраля 1855 года

Федор Достоевский

«Если я закончу всю работу*, и если закончу удачно, я вернусь в Петер­бург осенью. В противном случае мне надо будет волей-неволей оставаться за границей. Мы живем как затворники, никаких развлечений; ничего, кроме тоски и скуки. Без работы и взаправду можно было бы сойти с ума от скуки. Счастье еще, что становится теплее. К середине дня температура доходит до +10° по Реомюру*. Но о том, как мы страдали от холода зимой, проживи я до 100 лет, не буду вспоминать без дрожи. Дорогой мой Степан Дмитриевич, проезжать страну в качестве путешественника — совсем другое дело, чем в ней жить».

Из письма Степану Яновскому. Женева, 21–22 февраля 1868 года

• С сентября 1867 года, находясь в Женеве, и до конца мая 1868 года Достоевский работал над романом «Идиот»
• +12.5° по Цельсию

Корней Чуковский

«Все мысли, какие приходят в голову, вялы, бесцветны, бессодержательны­, — мышление не доставляет, как прежде, удовольствия… Хорошая книга не радует, да и забыл я, какую книгу называл прежде хорошей. Раньше, когда находили на меня такие настроения, я их ути­лизировал, извлекал из них наслаждение, — я носился с ними, гордился, миндальничал, а теперь — просто бессилие и больше ничего. Вот даже дневника не могу вести. <…>
Взял Некрасова. Хромые, неуклюжие стихи, какой черт стихи, — газетные фельетоны!
Идти на улицу, лужи, холодно, не к кому, рожа расцарапана…
<…> На небе вызвездило, ветер большой. Это хорошо. Иначе — туман и гниль. А ведь ей-богу мой дневник похож на дневник лавочника. Какие-то метеорологические заметки, внешняя мелочь…
Ну так что ж? Природой я всегда интересовался (не с эстетической точки зренья, а скорее с утилитарной), а мелочи мне теперь на руку. Довольно я с „крупным“ поинститутничал».

Из дневника. 27 февраля 1901 года

Осип Мандельштам

«Надинька, радость моя, сейчас послал тебе телеграмму — очень бестолковую, но ты ведь все понимаешь. Не уезжай, голубка, из Ялты. Может, я к тебе приеду. Ты не знаешь — забыла — как холодно на свете и как сыро! У тебя здесь уголочек оранжерейный. По всей России и на Украине — то мороз, то грязь и оттепель. От такого перехода, Надик, никому не поздоровится… Даже я первое время прохворал. Давай дождемся — ну — хоть апрельского тепла, чтоб каблучками по сухим тротуарам? Да, Надик?»

Из письма Надежде Мандельштам. 22 февраля 1926 года

Владимир Набоков

«Мне совершенно несносна жизнь без тебя и без мальчика, летал только что мокрый снег, Сена — желтая, сырость мгновенно принимает форму ног, как только выходишь. Так ты говоришь, что он, маленький, видит меня во сне? Душенька мой».

Из письма Вере Набоковой. Париж, 3 февраля 1936 года

Марина Цветаева

«О себе. Живу в холоде или в дыму: на выбор. Когда мороз (как сейчас) предпочитаю — дым. Руки совсем обгорели: сгорел весь верхний слой кожи, п. ч. тяги нет, уголь непрерывно гаснет и приходится сверху пихать щепки, — таково устройство, вернее — расстройство. Но скоро весна и, будем надеяться, худ­шее — позади. Первую зиму — за всю жизнь, кажется — ничего не пишу, т. е. — ничего нового. Есть этому ряд причин, основная: à quoi bon? Пробую жить как все, но — плохо удается, что-то грызет. Конечно — запишу, но пока нет мужества, да м. б. уж и времени — начинать: подымать которую гору?? Почти все время уходит на быт, раньше все-таки немножко легче было. Есть скромные радости: под нашими окнами разбивают сквер, весь путь от метро к нам осветили верхними фонарями, вообще — на улице лучше, чем дома. Но — будет об этом и, в частности, обо мне».

Из письма Ариадне Берг. 15 февраля 1938 года