ТИБЕЛЬТИ — БОСАН — СЛЮДЯНКА. 100 КМ ПО ХАМАР-ДАБАНУ. ЧАСТЬ 1: ДО ОЗЕРА ХЕЛИК

Одиночный поход на четыре дня от посёлка Тибельти до Слюдянки через пик Босан. Первая часть — заход по левому водоразделу, гора Дабан, ночёвка на перевале у озера Хелик.

23.06.2026.

ВОДОРАЗДЕЛ

Глава 1. Левый вариант

Разрешение стоило двести пятьдесят рублей и действовало семь дней. Я сложил бумажку вчетверо и убрал в нагрудный карман, к карте. За такие деньги в городе не купишь и обеда, а тут мне выдали тайгу на неделю. Сделка казалась выгодной.

Автобус ушёл, и в Тибельти стало тихо. Пахло пылью, навозом и дымом из чьей-то печки. Собака на другой стороне улицы посмотрела на меня и легла. Я поднял рюкзак, продел руки в лямки, и поясница приняла груз без радости, но и без спора.

Было двенадцать часов. До Слюдянки, по моим расчётам, четыре дня.

От посёлка к Босану расходились два пути. Правый был известен: по нему ходили, о нём писали, на нём стояли чужие стоянки. Левый шёл по водоразделу. О нём я не знал ничего, кроме того, что на карте он выглядит логичным. Хребты обычно приводят куда нужно, если им не мешать. Так я себе и объяснил. Остальное было любопытством, которое я называл расчётом, чтобы не краснеть.

Погода решила за меня. В городе неделю лило, и куртка так и не просохла. Она сидела в рюкзаке мокрым комком. На восьмой день небо разошлось, и я минут десять смотрел на синее пятно над крышами. Потом достал рюкзак с антресолей. К полуночи собрался, а утром уже ехал в автобусе. Такие окна открываются редко, и ждать второго я не стал.

За посёлком дорога пошла вдоль изгороди из жердей. За ней паслись коровы и смотрели на меня без интереса. Я миновал одну калитку, потом вторую. Скотопрогонные тропы лежали поперёк, утоптанные до камня, и под ногами хрустел сухой помёт. Лямки врезались в плечи, а через километр я перестал их чувствовать. Хороший признак: тело решило, что груз теперь его часть.

Лес начался сразу, без перехода. Только что шёл по пастбищу, а теперь лиственницы сомкнулись, и стало прохладно. Потянуло черемшой, острой, чесночной, и голова опустела.

Вышел я в сапогах, и к первому повороту они меня достали. Сел на пень, разулся и натянул кроссовки. Сапоги привязал к рюкзаку, и они закачались сзади, как два упрёка. Пока возился с носком, за спиной зашуршали шины. Из-за деревьев выкатилась «Нива», пыльная до крыши. Водитель приподнял два пальца от руля, я поднял ладонь. Он проехал медленно, чтобы не пылить: так делает человек, который знает, каково ходить пешком.

Я смотрел вслед, пока пыль не осела. Потом затянул шнурки и встал.

Маралий корень шёл по обочине плантациями. На старых дорогах трава всегда берёт своё. Сиреневые головки качались на уровне колен. Дальше, в тени, попались незабудки, мелкие и неправдоподобно голубые. Черёмуха ещё цвела, хотя ей давно пора было кончать. В низинах держался холод, и она не торопилась. Я поймал её запах, сладкий и чуть приторный, и подумал: тёплое место. Тут же сам себе не поверил. Тёплые места в тайге редко бывают просто тёплыми.

Внизу, в просвете между стволами, показался УАЗ. Я слышал его раньше, чем увидел. Мотор работал с надрывом, а в кузове что-то гремело: то ли канистры, то ли чья-то совесть. Отошёл на обочину. Машина встала рядом. В кабине сидело несколько человек, и по лицам было видно, что день у них начался давно и задался.

— Здорово, турист! Далеко собрался? — До Слюдянки, — сказал я.

Они помолчали. Потом кто-то сказал: «Ну, это ты красиво придумал». Захохотали все, дружелюбно, без злобы. В глубине машины засмеялся женский голос, весёлый и звонкий, и мне почему-то стало приятно от одного этого звука. Мы пожелали друг другу удачи. УАЗ тронулся, шины зашуршали по гравию, всё тише и тише. Потом лес закрыл звук, и я стоял, слушая, как возвращается тишина. Людей я в тот день больше не встретил, но тогда ещё не знал этого и думал, что их будет много.

Дорога вдруг повела вниз.

Шёл, смотрел под ноги и понял, что спускаюсь уже давно. Сорок метров, а может, и больше. Спуска я не планировал: на карте хребет выглядел ровным, как стол. Постоял, посмотрел на склон, на часы, снова на склон.

— Что за дела? — сказал я вслух.

Лес не ответил. Ему было всё равно.

Внизу воздух стал плотнее. Пахло уже не черемшой, а сыростью, как в подвале, где хранят картошку. Комары нашли меня сразу. Они не нападали, а встречали: терпеливо и всем скопом, как очередь в поликлинике. Надел сетку, снял: в ней ничего не было видно. Надел снова. К третьему разу стало ясно, что победителя тут не будет.

Басинский ключ лежал в низине. На карте он был тонкой голубой ниткой, а на деле оказался болотом. Тропа шла по краю, потом пропала. Я шагнул, и нога ушла в чёрную жижу по щиколотку. Кроссовок издал звук, с каким целуются в кино. Вытащил ногу уже без него, на одном носке. Стоял, как цапля, с кроссовком в руке, и из него текло. Хорошо, что УАЗ был уже далеко.

Пришлось сесть на корягу и отвязывать сапоги. Таскал я их с собой из упрямства, и с утра они казались глупой роскошью. Теперь смотрел на них с уважением. Сапоги сели на ногу с чавканьем. Встал — идти стало надёжнее.

Через полчаса нашёл клеща. Он сидел на штанине у колена и деловито искал, куда бы забраться. Снял его ногтем и растёр о камень. Второй обнаружился в рукаве. Тогда остановился и осмотрел себя целиком, как осматривают машину после аварии. Остальных не было. Поблагодарил вслух тех, кто это придумал. Не знаю, кого именно, но благодарность была искренняя.

Ключ переходил по камням. Они лежали в воде, скользкие, в зелёном налёте. На каждом стоял секунду и прикидывал, что будет, если упаду с рюкзаком. Выходило, что ничего хорошего, но и ничего непоправимого. На том берегу начиналась серая густая грязь, которая держала след, как гипс.

Наклонился и увидел отпечаток. Узкая подошва, небольшой размер, чёткий рубчик. Женская нога. Края уже осыпались, но не совсем: несколько дней, может, неделя. Прошёл вдоль следа метров двадцать. Он шёл один, без спутника, потом пропал в траве. Хозяйка, видно, передумала и вернулась тем же путём.

Постоял над ним. Хотелось пошутить, но подходящей фразы не нашлось. Тот, кто ходит один, понимает чужой одинокий след без слов. Пошёл дальше и несколько раз оглянулся.

Там, где ручей расползался на десяток рукавов, над водой стояло облако. Принял его за дым. Потом оно качнулось и поднялось, и стало ясно, что это бабочки. Тысячи, жёлтые и белые, они сидели на мокром песке и на камнях, а когда я подошёл, взлетели разом. Оказался внутри. Они задевали лицо, садились на рюкзак, на рукава, на сетку. Слышался сухой шорох, будто кто-то листает очень тонкую книгу.

Вспомнил Маргасанскую сопку. Там тоже попадал в такое облако. Красиво, конечно, и необычно, и страшновато. И здесь то же самое: красиво, но не отпускало чувство, что я тут лишний, зашёл без стука.

Бабочка села мне на нос. Постоял, подождал. Она не улетала.

— Ну что, — сказал я, — тоже до Слюдянки?

Она не ответила. Осторожно выдохнул, и она ушла. Двинулся вверх по склону, и сапоги чавкали в такт шагам. Впереди начинался подъём, но об этом я ещё не знал.

Глава 2. Дабан

За Басинским ключом дорога пошла вверх. Сначала я решил, что мне кажется. Пульс подскочил, и я сам выдумал уклон, чтобы оправдать одышку. Потом посмотрел на часы. Высота набиралась уже вторую сотню метров, и подъём не кончался.

Пульс держался на ста тридцати трёх. Через полчаса — сто сорок. Футболка промокла насквозь и прилипла к спине, рюкзак давил как чужой. В сапогах горели ноги. Я сел на камень, стянул их и привязал к рюкзаку, где они уже качались раньше. Сухие носки доставать не стал: после такой грязи это было бы пижонство. Кроссовки хлюпали, но шагу не мешали.

Дорогу перегораживал шлагбаум, сваренный из трубы, в красно-белую полоску, давно выгоревшую до розового. Рядом — домик охотничьего хозяйства: тёмные брёвна, окна с занавесками, на двери замок размером с кулак. Я постучал. Хозяйство ответило тишиной. У стены лежали аккуратные поленья, под навесом — бочка. Хозяин, видимо, ушёл не навсегда, но и возвращаться не торопился. Шлагбаум я обошёл справа, по траве. Вышло торжественно, как у человека, который вошёл в чужой дом, когда хозяев нет, и всё-таки вытер ноги.

За домом началась бульдозерная дорога. Её строили давно, для лесозаготовок или для чего-то посерьёзнее. Сначала под ногами лежали лавовые камни, чёрные и пористые, глухо стучали, как кокс в ведре. Потом лава кончилась, пошёл песчаник — жёлтый, рыхлый, с белыми прожилками. Полотно ровное, с кюветами по бокам и аккуратными водоотводами через каждую сотню шагов. Кто-то делал эту дорогу в расчёте на сорок лет, на колонны машин, на людей с планом. Машин не было. Колея заросла по краям иван-чаем, посредине отпечатались только копыта. Дорога шла по тайге и вела в пустоту, как письмо без адреса.

На одном из поворотов я оглянулся. Внизу лежали предгорья Восточного Саяна, сложенные в синие гряды. Каждая следующая бледнее предыдущей, дальние тонули в дымке. Над ними висело плоское облако с оранжевым краем. Я смотрел на всё это минуту. Потом пошёл дальше: смотреть можно сколько угодно, а до темноты оставалось определённое число часов.

На дороге появились следы. Копыта оленей, острые, глубокие, с отпечатавшимися пяточками. Края ещё не обсыпались. Пахло тёплым, звериным, чуть кисловатым. Я шёл и прислушивался. Впереди хрустнуло, потом сорвалось что-то лёгкое, и в чаще мелькнули светлые зады. Олени ушли вверх по склону, не оглядываясь.

— Впереди меня идут олени, — сказал я вслух.

Фраза вышла нелепой и почему-то очень приятной. Мне нравилось идти там, где ходят животные: значит, дорога выбрана правильно. Звери глупостей не делают, они в этом деле старше меня.

Метров через триста поверх оленьих следов лёг другой. Круглый, аккуратный, четыре пальца и широкая пятка, когтей не видно. Волк или рысь. Шёл неторопливо, след в след, местами наступал в отпечатки копыт. Я присел на корточки и положил рядом ладонь для масштаба. Следы читаются как газета: вот они шли втроём, вот тот, кто шёл сзади, ускорился, вот ушёл с дороги в кусты. Чем кончилась эта новость, я не узнал. Встал, отряхнул колени и долго осматривал склон. Лес стоял неподвижно и ничего не выдавал.

За очередным поворотом открылся карьер. Откос из серого щебня, поросший берёзками, глубокая лужа на дне с отражением неба. Отсюда брали материал для этой самой дороги, и брали, судя по размерам, с размахом. В придорожной канаве валялся огнетушитель — красный, облупленный, с вмятиной на боку и остатком советской эмблемы на баллоне. Кто его сюда принёс и зачем? Может, тушили лес. Может, просто потеряли. Я постоял над ним, как над найденным кошельком, и оставил на месте. Забирать его с собой не имело смысла, а оставлять было немного грустно.

К половине третьего следы людей перестали попадаться совсем. Встречались охотничьи стоянки: чёрные кострища, пара жердей, воткнутых в землю, ржавая банка на колышке. Все заброшенные, обросшие травой. Колея по краям затянулась мхом. Посреди дороги лежал кедр. Упал давно, поперёк, толщиной мне по грудь. Крона уходила вниз по склону, сухие ветки торчали, как рёбра. Я навалился на ствол животом, перекинул ногу, потом рюкзак, который зацепился за сучок и не хотел отпускать. Спрыгнул на другую сторону и остановился.

Я один бреду по тайге. И никого тут больше нет.

Это я произнёс вслух, негромко и спокойно, как обычно говорят о погоде. Эхо не вернулось. Стоял и слушал: ни машины, ни голоса, ни топора. Только ветер наверху шевелил хвою, и она шуршала сухо и ровно. Постояв минуты три, пошёл дальше. Шаг получился быстрее, чем раньше, хотя спешить было некуда.

К четырём часам впереди скопились тучи, тёмно-синие, с рваным низом, а сзади небо оставалось ясным и блестело. Я шёл по границе. Левая щека грелась на солнце, правой доставалась прохлада. Дождь так и не собрался, но чувство, что на меня смотрят с двух сторон сразу, осталось.

Гора Дабан показалась из-за поворота и заняла полнеба. Широкая, массивная, заросшая лесом почти до самой вершины. Я знал, что это веха на пути, одно из главных препятствий, и знал цифру: триста семьдесят метров подъёма. На карте это выглядело как строчка из таблицы. Отсюда, снизу, — стена с зелёной шерстью.

Я пошёл в неё. Лес сомкнулся, воздух встал, как в кладовке. Под ногами лежал плотный слой старой хвои, шаги глохли. Через пятьдесят метров почувствовал, что ноги щекочет. Присел, глянул на кроссовки и замер: клещи облепили их целыми гроздьями. Серые, мелкие, деловитые, ползли вверх по шнуркам к голеням, не торопясь и с полным пониманием цели.

— Я офигел, — сказал я вслух.

Стряхивал по одному, потом пучками, потом махнул рукой и принялся проверять штаны каждые сто метров. Занятие бессмысленное и долгое, но по-другому не получалось. Через полчаса начал считать их как овец, чтобы не злиться. Овцы получались странные, с восемью ногами и недобрыми намерениями.

Дорога пошла адская. Никакого другого слова не нашлось. Колеи по колено, вымытые дождями до камня, между ними горбы глины, на них коряги, в колеях лужи с чёрной водой. Машина здесь давно не проходила, а может, не проходила никогда, и дорогу только размечали. Я перепрыгивал, оскальзывался, упирался рукой в склон и подтягивал рюкзак, как подтягивают упрямого осла. Лямки стёрли плечи до тёплой пульсирующей боли. Я заговорил с ней: «Ну потерпи, потерпи, скоро привал». Привала в плане не было. Боль, впрочем, тоже не верила.

Привал нашёлся сам. На небольшой поляне стоял стол из толстых плах, рядом лежал колотый кедр, сложенный в ровную поленницу, как будто хозяин вышел за водой. Я скинул рюкзак и сел на край стола. Дерево шершавое, нагретое. Достал бутылку, сделал два глотка, потом ещё один, больше, чем нужно. Съел горсть орехов и посмотрел на поленницу. Кто-то до меня сидел на этом самом месте, колол эти дрова и ждал чайник. Мне стало почти хорошо, и встал я уже другим человеком.

Потом похолодало. Ветер сменился, в тени сразу зазнобило. Я натянул куртку, и пот на спине превратился в холодную плёнку. Следов медведя здесь не видел, но искал глазами. Один раз показалось: отпечаток в сырой земле. Присел, пригляделся и выдохнул: камень с вмятиной.

Выше лес редел, потом ушёл совсем. Началась гарь. Стволы торчали чёрные, голые, как забор, обугленные с одного бока, между ними росла молодая трава, яркая до неприличия, словно её нарисовали детским фломастером. Солнце вышло сразу и широко, стало жарко. Куртку сунул под клапан рюкзака. На поляне телефон вдруг поймал сеть: две полоски, потом четыре. Сорок минут назад я бы не поверил, что тут возможна связь.

Достал, посмотрел на экран. Мир прислал сообщения: много, но ни одного важного. Проверил погоду — она обещала то, что я и так видел. Телефон отправился обратно в карман. Связь ничего не меняла. Идти надо было мне, а не ему.

Метров через двести я остановился. На влажной тропе лежал отпечаток. Большой, шире моей ладони, с вмятиной от подушечки и пятью точками от когтей. Лапа. Свежая или нет, сказать не мог: земля вязкая, держит форму долго. Присел, приложил руку. Пальцы легли внутрь с запасом.

— Ну, попутчик, — сказал я вполголоса. — Давай так: ты идёшь своей дорогой, я своей.

Шутка получилась плохая, и голос в ней подвёл. Я встал и двинулся дальше, но смотрел уже не под ноги, а вперёд, и каждый поворот брал шире, чем нужно.

Часть 3. Снег на Хамар-Дабане

К вершине Дабана я вышел с пульсом, который в приличном обществе не обсуждают. Высота тысяча четыреста метров, плюс-минус то, что показывает прибор, когда у него хорошее настроение. Я снял рюкзак, сел на него и стал смотреть.

Внизу лежала долина Иркута. Лес по склонам тёмный, в распадках светлее. Река виднелась редкими блестящими обрывками, будто кто-то порезал фольгу и разбросал по дну. Дальше шли отроги, один за другим, каждый синее и тоньше предыдущего. Я прикинул расстояния по карте. До ближайшего жилья по прямой километров тридцать, по тропе вдвое больше. Местность по-геодезически — обширная, малонаселённая, без единого сигнала, что я кому-то здесь нужен.

Телефон, впрочем, сигнал ловил. На вершине появилась одна чёрточка, и я посмотрел на неё с недоверием, как на родственника, объявившегося после десяти лет молчания. Писать некому и нечего. Я убрал телефон.

Потом я поднял глаза и увидел её.

Далеко, за двумя-тремя хребтами, стояла гора с белым верхом. Конец июня, плюс двадцать пять в тени, комары вьются над потной шеей, а там снег. Он лежал ровно, плотным козырьком, и на солнце не сверкал, а светился изнутри, матово. Я смотрел на неё минуты три. Красиво, и идти туда предстояло мне. Обе мысли пришли одновременно, ни одна не потеснила другую.

Дальше пошла арифметика. Сначала сто метров вниз, в седловину. Потом больше двухсот вверх, на следующий отрог. Я пересчитывал эти цифры на ходу, пока спускался. Сто вниз, двести с лишним вверх, итого чистый минус сто с лишним. Потом то же самое в шагах. Потом в часах: при моей нынешней скорости выходило около часа. Считал я не от любви к математике. Пока в голове идут цифры, в ней не помещается ничего лишнего — например, мысль, что седловины на этом хребте идут одна за другой, как ступеньки в подвале.

Спуск я сделал быстро. Подъём — медленно, шаг, пауза, шаг. Клещей на кроссовках теперь меньше, на высоте их гонит холодом. Один зато нашёл меня на колене. Я снял его и пустил по ветру с напутствием. Пусть ищет хозяина в другом месте.

На гребне начался горельник.

Лес здесь сгорел давно, лет пять или десять назад. Стволы стояли чёрные, ободранные до мяса, с белёсыми трещинами. Под ними уже шла молодая поросль, зелёная и нахальная, по пояс. Берёзки, иван-чай, какая-то мелкая лиственница. Огонь сделал своё дело и ушёл, а жизнь заняла освободившееся место без разговоров. Мне это понравилось. Деловой подход.

Идти по горельнику плохо, тени нет. Солнце било сверху и с боков, отражалось от белёсых стволов, и через час у меня слезились глаза. Воды в бутылке оставалось на донышке, и я экономил, глотая по чуть-чуть, как гомеопатию. Я прошёл двадцать километров. Если верить прибору, за семь часов с хвостиком. Ноги шли сами по себе и ко мне прислушивались неохотно.

В низинке между двумя обгорелыми кедрами должна была быть лужа. Я заметил её ещё по карте, пометил карандашом: «вода?», с вопросительным знаком, потому что в горах вопросительные знаки надёжнее восклицательных. Лужа действительно была. Вернее, её отпечаток: потрескавшаяся глина, серая, чешуйками, как дно высохшей миски. По краям торчали пучки жёсткой травы. Посередине лежали две пластиковые бутылки, пятилитровые, с мятыми боками. Кто-то нёс их сюда, наполнял, пил, а потом бросил.

Я поднял одну. Встряхнул. Ничего не булькнуло. Взял вторую и сделал то же самое. Тот же результат. Я постоял с двумя пустыми бутылками в руках, потом положил их на место. Подбирать мусор я собирался на обратном пути, но обратного пути в этом плане не было. Я сказал бутылкам, что вернусь, и они, надо полагать, поверили.

Дальше тропа забирала вверх по краю гари. Метров через двести я увидел развалины.

Это была изба, вернее, её остов: венцы в три-четыре ряда, осевшие и серые, как зола. Крыши не было, пола тоже. Внутри росла крапива и торчал железный прут, когда-то бывший частью печи. Рядом валялась консервная банка без этикетки, ржавая насквозь. Я обошёл сруб, заглянул в проём, где раньше была дверь. Углы у брёвен врублены аккуратно, в лапу. Тот, кто это строил, знал, что делает. Я постоял минуту, потом пошёл дальше. Задерживаться тут не хотелось, хотя причин я назвать не мог.

Выше тысячи трёхсот метров появился рододендрон.

Сначала одиночные кусты, низкие, с мелкими кожистыми листьями. Местные называют его кашкарой. Один куст, второй, через сорок шагов уже пятый. Я не обращал на них внимания, пока не поймал краем глаза пятно цвета, которого в этой серо-зелёной гамме не было. Сиреневый, плотный, с красноватым оттенком. Я остановился.

Через сто метров кустов стало много, а через двести они закрыли склон. Кашкара цвела по всему гребню, сплошным ковром, от тропы до самой кромки, где склон обрывался в долину. Солнце опустилось низко и било вдоль склона, с запада, жёлтым, густым светом. Каждый цветок держал его на лепестках. Куст за кустом, куст за кустом, пока цвет не превращался в одно общее свечение, стоявшее над землёй на высоте колена. Тени от кустов лежали длинные, фиолетовые, и между ними светилась сама тропа, узкая, песчаная, золотая. Я шёл по ней медленно. Рюкзак давил на плечи, поясница ныла, пульс успокоился, и впервые за день мне не нужно было считать. Я просто шёл, слушал, как шуршит под ботинками песок, и нюхал воздух — пахло смолой, нагретой пылью и чем-то терпким, вроде чая. Над кустами работали шмели, большие, мохнатые, неторопливые. Один пролетел так близко, что я почувствовал ветерок. Стояла тишина, но не пустая, а плотная, наполненная мелким гулом. Я бы остался здесь на ночь, если бы здесь была вода.

Воды здесь не было.

Через пятьсот метров на тропе стоял столбик с табличкой. Жёлтое поле, чёрные буквы: особо охраняемые выпасы, выпас скота ограничен, нарушение преследуется по закону. Я прочитал её дважды. Скота за весь день видел только на выходе из посёлка, дальше ни одной коровы. Охраняли, судя по всему, траву от тех, кого не было. Человека на этой территории отдельно никто не охраняет — я расписался в этом мысленно, в графе «нарушитель».

Часы показали девятнадцать двадцать. Термометр на рюкзаке выдал пятнадцать градусов, по спине уже тянуло прохладой. Я проверил запас. Бутылка с чаем пуста. Минералка, пол-литра с хвостиком, взятая в Тибельти для кислой надобности вроде этой, лежала в боковом кармане, тёплая и слегка выдохшаяся. Я отвинтил крышку и налил в рот ровно столько, чтобы смочить язык. Потом закрыл.

Полянки вокруг красивые, ровные, с мягким мхом, по любым меркам для ночёвки подходили. Для моей не годились. Ночевать без воды — утром идти на пустой желудок до первого ручья, а до него неизвестно сколько. Это в тайге называется «ставить на красное».

Я встал посреди тропы, огляделся и сказал вслух, чтобы слышать собственный голос:

— Идём до воды. Ночуем у воды. Всё.

Хребет, понятное дело, возражений не имел. Я поправил лямки, поднял палки и пошёл на запад, туда, где солнце уже касалось дальней гряды. Кашкара осталась позади, золотая и недосягаемая, как чужая дача.

Часть 4. Хелик

Спуск в распадок Марты я начал со слов: «Это нечестно». Только что набрал высоту, заработал её потом и клещами, а тропа сваливалась вниз, в сырую тень. Я выругался без вдохновения, по необходимости, и пошёл. Колени дали понять, что в этой сделке не участвовали.

В тени сразу похолодало. Хвоя стала гуще и темнее, под ногами хлюпало. Тропа превратилась в грязное месиво, которое до меня уже месили лошади. Копыта оставили глубокие лунки, налитые бурой водой. Вода в них стояла, и от этого было ещё обиднее. Пить из следа копыта я не собирался. Пока не дошёл до жизни такой.

Рядом с лунками лежали другие следы, пошире и без подков. Пятипалые, с вмятинами от когтей, подушечка впереди размером с мою ладонь. Следы шли по тропе в ту же сторону, что и я, и аккуратно ложились поверх лошадиных. Края ещё влажные, не успели оплыть.

Я присел и долго смотрел на отпечаток. Потом сказал, обращаясь к лесу: «Под вечер только мне не хватало». Лес не ответил. Я встал, перехватил палки поудобнее и начал разговаривать. Рассказывал вслух про погоду, про рюкзак, про то, что человеку на тропе полагается шуметь. Так советуют все книжки, и сейчас я впервые видел в них пользу. Выходило громко и глупо. Любой медведь, услышав такое, из чистого любопытства пошёл бы поглядеть на сумасшедшего. Но я продолжал. Было восемь тридцать вечера.

Шум реки я услышал раньше, чем увидел воду. Сперва просто гул, ровный, как работающий холодильник в соседней комнате. Потом сквозь ветки показалось светлое пятно. Я ускорил шаг и вышел на седловину.

Реку я так и не увидел. Она шумела где-то внизу, метрах в семидесяти пяти по высоте, в кустах, которых отсюда не разглядеть. Тропа к ней на карте значилась, но спуск — это потерять метры, а утром набирать их заново. Я постоял, прикинул. Вода рядом, для чая хватит. Но озеро Хелик лежало дальше, за перевалом, и ночевать у озера выходило приличнее.

На седловине виднелись следы человека. Примятая трава, пара сломанных веток, на сухом пеньке круг от кружки. Но запаха костра не было. Я принюхался, как собака. Пахло мхом, сырой хвоей и лошадьми. Я бормотал: «Костром не пахнет». Значит, или люди ушли, или никто здесь сегодня не ночевал. Первое обидно, второе тревожно.

Решил: к озеру. Спуск к реке отложен до лучших времён. Закинул рюкзак повыше и пошёл дальше.

Солнце опускалось в узкую щель между двумя хребтами, свет стал косым и тёплым. На траве лежали длинные тени. Моя двигалась впереди, раза в четыре длиннее меня, как у человека, которому прибавили роста. Я шёл за ней и радовался, что хоть кто-то в этой компании выглядит прилично.

В траве у тропы появились синие пятна. Сначала одно, потом ещё три. Гентиана, горечавка. Такие синие бывают только на высоте, и больше нигде. Я остановился и сказал: «Всё, я в горах». Звучало глупо, потому что шёл в них с десяти утра. Но именно в эту минуту поверил.

Температура упала до одиннадцати градусов. Пар изо рта пока не шёл, но воздух стал плотным и сырым, спина под курткой начала остывать. Я натянул флис на ходу, не снимая рюкзака, попал в рукав со второй попытки. Теперь холод чувствовала даже та часть меня, о которой в приличных рассказах не упоминают.

Я посмотрел на часы и вспомнил, какое сегодня число. Двадцать третье июня. Самый длинный день в году. Лучше бы он оказался покороче. Я сказал вслух: «Длиннее уж никуда». Единственная шутка за последний час, и оценить её было некому.

Впереди, на склоне, паслись лошади. Шесть или семь, рыжие, одна серая в яблоках. Стояли спокойно, жевали, а когда я вышел из-за деревьев, повернули головы одновременно. Смотрели без любопытства, как смотрят вахтёры на опоздавшего. Я остановился. Одна фыркнула и переступила ногами.

Я с лошадьми не дружу. С ними, как с большими собаками, нужно уметь договариваться, а я не умею. Но другого выбора не было. Лошади шли туда же, куда и я, к озеру, и ночевать нам предстояло по соседству. Я сказал себе: «Будем ночевать с конями». Звучало почти по-деловому. Хотя три часа назад я полагал, что худшее соседство в моём положении — медведь. Теперь я считал лошадей лучшей защитой от него. Медведь, как говорят, лошадей не любит, потому что они много лягаются.

Озеро Хелик открылось неожиданно. Тропа вынырнула из последних кедров, и я увидел длинную серую воду с зелёными островками у дальнего берега. Острова плавучие, из мха и осоки, ветер медленно гонял их по поверхности. На воде сидели утки, три или четыре пары. При моём появлении даже не пошевелились. Свет ложился на воду плоско, красноватый на гребешках ряби. Берега поросли жёсткой травой, дальше кедры, за ними гряда, на которой ещё лежали последние лучи.

Я подошёл к воде и опустился на колени. Вода тёмная, с торфяным оттенком, пахла болотом и совсем не походила на ту, которую хочется пить. Зачерпнул ладонью, поднёс к лицу, понюхал и вылил обратно. Фильтр имелся, но возиться с ним в сумерках не было сил. Решил заняться этим утром.

Место для ночёвки пришлось искать. Берег сырой, трава мокрая, поставить палатку тут — проснуться в луже. Я пошёл вверх по тропе и вышел на перевал. Здесь дул лёгкий ровный ветерок, под ногами мох, кругом низкая трава. Я огляделся и сказал: «Это самое ровное место». Не самое красивое, не самое защищённое, и, судя по следам, не первое, кого сюда занесло. Я посмотрел под ноги, потом на соседний куст и добавил: «Тут немного накакано». Лошади, видимо, тоже считали это место удобным.

В половине десятого я поставил палатку. Лёгкая, на двоих, но жилая только для одного. Колышки входили в мох без усилий, и это единственное, что за вечер удалось с первого раза. Полог оставил открытым: внутри ещё не пахло ничем, кроме нового нейлона.

Потом занялся ужином. Дрова вокруг сырые, я ходил по краю поляны, собирал сучья, пробовал на излом. Гнулись, не ломались. «Так-то всё сырое», — сообщил я лесу. Развести костёр, чтобы хоть пахло дымом, не смог. Да и слишком хотелось есть, чтобы тратить время на романтику. Достал горелку и понял, что камня, на который её поставить, нет. Все камни на этом перевале, видимо, давно куда-то унесли. Прошёл по поляне туда и обратно. «Мне бы камушек, на котором варить. Вот этого явно нет». Потом подумал и добавил: «И чего ещё нет?»

Список получился длинный. Не было камня, сухих дров, воды рядом, людей, связи. И следов мотоциклов. Это беспокоило сильнее всего. Здесь, по всем рассказам, мотоциклисты должны были ездить, колеи — глубокие. А колей нет. «Они же где-то здесь заезжают. Почему нет их следов?» Я постоял над этим вопросом пару минут, пока не стало холодно, и сдался. «Ладно. Короче, надо одеваться».

Надел всё, что было. Флис, куртку, шапку, вторые носки. На выдохе появился белый пар, тонкий, быстро растворявшийся. Пальцы ощущали застёжки как чужие. Залез в палатку, достал из рюкзака спальник, расстелил на коврике.

Потом выглянул наружу и посмотрел, что получилось. Палатка стояла на фоне тёмных кедров, маленькая, жёлтая, вся в мелких складках, как мятая обёртка от конфеты. С тропы её не видно. Я полюбовался и сказал, довольный: «Палаточка моя. Её почти не видно отсюда с дороги».

Дорога проходила в двух километрах, пустая, без единой колеи. Лошади где-то внизу хрустели травой. Озеро лежало тёмное, уже без цвета, утки на нём превратились в точки. Я прислушался — других звуков не было.

«Ну, тут никто и не будет ходить», — сказал я вслух и засмеялся. Смех вышел короткий, и в долине он не отозвался.

Продолжение следует.