ИГНАТИЙ ЖУРАВЛЁВ В ПОИСКАХ СОЗНАНИЯ

«Людей можно отличать от животных по сознанию, по религии — вообще по чему угодно. Сами они начинают отличать себя от животных, как только начинают производить необходимые им средства к жизни, — шаг, который обусловлен их телесной организацией»

Карл Маркс

Полагаем, мы уже утомили наших читателей критикой гносеологизма вообще и Ильенкова в частности. Но покойный Эвальд Васильевич не оставляет в покое не только некоторых левых адептов его философии, но и популярных в Интернете психологов. В нашем журнале выходила статья «Философия и психология на грани гносеологизма», адресованная широко известному в узких кругах Петру Звонову, а вот героя сегодняшней заметки можно назвать психологом на грани объективного, или даже социоконструктивного, идеализма. Речь пойдёт об уже критиковавшемся нами Игнатии Журавлёве.

Этот субъект, на наш взгляд, периодически выпускает неплохие лекции по психологии, но порой городит откровенно странные конструкции, одна из которых сейчас и предстанет перед вами в препарированном виде. Мы могли бы не застревать на стадии критиканства — к тому же конкретно наш спикер не позиционирует себя марксистом, — но нам интересно проследить, во что развитие неоднозначных тенденций в советской психологии превратило её некогда сильнейшие школы, пронаблюдать, куда именно развивалась — вернее, деградировала — постсоветская психологическая наука.

Так вот, в своём выступлении на XIX международном симпозиуме по психолингвистике и теории коммуникации Журавлёв жёстко и бескомпромиссно объявил: индивидуального сознания не существует (!), мол, наличествует только общественное сознание. После этого можно было бы опускать занавес и уводить коллектив индивидуально бессознательных зрителей от такого перформативного акта подальше. Но давайте-ка на минутку задержимся: ведь то, как лихо он это обосновывает, заслуживает внимания. Только прислушайтесь: его устами (по его же словам) говорят Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев [1, 8.02], Ильенков и Мамардашвили, а потом он набирает себе в команду ещё и Маркса, Ницше, Лакана, Бахтина, Шпета, Потебню — недурственную ватагу защитничков подобрал спикер! Но если позиции некоторых граждан из этой компании вполне или до определённого предела могут соответствовать такому заявлению, то Маркс, Выготский и Леонтьев были бы в некотором недоумении от услышанного. Но обо всём по порядку.

Занимаясь «демифологизацией» проблемы субъекта «с позиции хорошей советской психологии и философии», Игнатий призывает отказаться от субстанциональности и индивидуальности субъекта [1, 5.30]. Что он этим, собственно, хочет сказать? Противопоставляя свою позицию картезианской модели субъекта (индивидуальная активность мышления) и биологизаторским подходам (мыслящий мозг), он впадает в другие крайности, то в вульгарно-социологизаторскую, то в объективно-идеалистическую: носителем сознания у него поочерёдно выступают коллективный субъект и «область» объективных значений. Мы не станем углубляться в истоки его концепта; поскольку во главу угла он ставит всё же деятельностный — через снятие культурно-исторического — подход советской психологии и смыкающуюся с ней философию (вернее, абсолютизацию спорных моментов этой «школы»), через их призму мы в первую очередь и будем рассматривать аргументы Журавлёва.

Мы слышим, что онтологически первичен не субъект, не индивид, а «деятельность, которая включает в себя полюса субъекта и объекта» [1, 6.35] — цитирует Журавлёв А. А. Леонтьева. Заскок в эту стезю, надо заметить, был и у Леонтьева-старшего (куда более аккуратного в формулировках, лишь изредка скользившего по грани идеализма, что простительно первопроходцам марксистской психологии), за что тот был справедливо критикован К. К. Платоновым [9, с. 206–214]. Говоря по-простому, первичность деятельности означает, что в центре стоит не человек, не личность, не производящий своё бытие индивид, а деятельность сама по себе, которая уже определяет внешнюю и внутреннюю стороны сознания. Ниже мы раскроем этот аспект, а пока лишь порекомендуем прочесть указанный отрывок из Платонова, где тот подробно разбирает ошибочность такой методологии.

Далее звучит новый аргумент, который должен подкрепить позицию психолога. На примере шизофреника [1, 8.40] Журавлёв якобы подтверждает свою мысль: дескать, у шизофреника речь есть, а субъекта нет. Всё прекрасно: доказано — и точка. Как ни странно, мы целиком согласны с этим тезисом… но, как любил говаривать Василий Иванович Чапаев, есть нюанс: аргумент как раз играет против его автора. В том-то и дело, что у шизофреника проблемы с потребностями, мотивами, волей, целенаправленным поведением и т. д., и т. п., что и лишает его статуса субъекта (как в психологическом, так и юридическом значениях), а у здорового человека наблюдается полимотивированная деятельность, волевая регуляция, обусловливающая его целенаправленность, выбор одного из многих мотивов, имеются потребности и насыщенная эмоциональная сфера, которая определяет его индивидуальную, субъективную пристрастность и наполняет личностным смыслом те или иные виды деятельности.

Опустив ряд схожих по сути тезисов от не интересующих нас кантианцев, феноменологов и прочих, мы подошли к обобщённой иллюстрации-аргументу. «Двое в одном сознании» — ссылается Журавлёв на записную книжку Выготского — «понимание самого себя» [1, 15.11]. Звучит интригующе, бесспорно. Но что кроется за этим?

Если кратко, тут говорится о том, что исторически в межличностном общении рождается знаковая система, опосредствующая это общение таким образом, чтобы люди могли понимать друг друга. Субъект же, усваивая эту знаковую систему, начинает общаться с самим собой посредством неё. То есть он как бы ведёт диалог внутри себя с другим.

Что тут скажешь? Во-первых, записные книжки — не лучшие источники. Мало ли что и при каких обстоятельствах кто-нибудь написал в записной книжице? Это может быть и неразвитая форма мысли (для себя!), и вдохновенный порыв как напоминание, требующее дальнейшего раскрытия. В отрыве от систематически субординированного, то бишь последовательного структурно соподчинённого, развития теоретической конструкции любая запись из записной книжки есть лишь случайный, стихийный элемент, который вне связи с другими элементами (суждениями, выводами, посылками, контекстом) несёт неопределённое множество значений. Эдак можно заиграться в Дерриду, упорно ломающего голову в своих «Шпорах» над значением оставленной на полях реплики Ницше «Я забыл зонтик» [3, с. 7]. Но мы с вами не будем заигрываться.

Во-вторых, сама по себе диалогическая природа речи, сознания не означает отсутствия последнего в индивидуальной форме. Более того, эта мысль Выготского не является каким-то открытием: она берёт корни из категории «другой», идущей к нам от философов античности через Фихте и Гегеля и получившей окончательное выражение в Марксовом «...человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Пётр начинает относиться к самому себе как к человеку» [10, с. 59]. Эта же идея освещается у Дидро, Станиславского, Мейерхольда, Брехта, когда они рассматривают парадоксальный способ существования актёра, в сознании которого одновременно соседствуют двое: артист и образ, персонаж — ему приходится перманентно пребывать в двух ипостасях, «отзеркаливая» друг в друга оба «состояния».

Но раз уж мы коснулись Льва Семёновича, то давайте посмотрим, что в ответ на все эти экивоки Журавлёва говорил сам Выготский своими устами без всяческих посторонних примесей.

Начнём с того, что «всякая функция в культурном развитии ребёнка появляется на сцену дважды, в двух планах, сперва — социальном, потом — психологическом, сперва между людьми, как категория интерпсихическая, затем внутри ребёнка, как категория интрапсихическая» [4, с. 145] — так пишет Выготский в «Истории развития высших психических функций». Здесь мы видим то, что отказываются видеть глаза нашего визави — чёткое разделение планов, субординация уровней отражения. Выготский разделяет психологическое и социальное, а не смешивает их в одну кучу. Здесь могут быть кривотолки вокруг понятия интерпсихического: можно подумать, будто сознания непосредственно связываются меж собой. Но не стоит упускать из виду контекст и соотношение тезиса с другими работами учёного [7, с. 62]. Речь идёт о том, что сперва внутренняя функция проявляется в объективной форме материального общения между людьми, а затем приобретает субъективную, идеальную форму психической функции.

В своих лекциях по возрастной психологии Выготский говорит о ситуациях социального развития, кризисах и психических новообразованиях, зонах ближайшего и актуального развития, ведущих деятельностях индивида, а не общества. Все эти явления происходят именно что с индивидом в процессе его онтогенеза. Вот к примеру, один тезис из этих лекций:

«Мне кажется, что переживание нужно понимать правильно так, как оно установлено в современной психологии: переживание надо понимать как внутреннее отношение ребёнка или человека к тому или иному моменту действительности.
Всякое переживание есть всегда переживание чего-нибудь. Нет переживания, которое не было бы переживанием чего-нибудь, как нет акта сознания, который бы не был актом сознания чего-нибудь. Но всякое переживание есть моё [выделение LC] переживание. В современной конкретной теории переживание вводится как единица сознания, где все основные свойства сознания даны как таковые» [8, с. 213]

Процесс «сворачивания» речи, усвоения её, перехода из внешнего во внутренний план, в форму индивидуального сознания у Выготского развивается и в поздней его монографии «Мышление и речь» [7]. Там он полемизирует с Жаном Пиаже по поводу стадий развития речи и сознания. Лев Семёнович ставит с головы на ноги его периодизацию и приводит её в человеческий вид:

• сперва идёт социальная форма, — речь для другого: взрослый направляет деятельность и внимание ребёнка (интерпсихическая функция);
• далее формируется эгоцентрическая форма, — речь для себя, — когда ребёнок проговаривает вслух план своих действий (то, что до этого ему говорили взрослые);
• завершается дело свёрнутой — аутистической — формой речи: когда внешний план речи полностью переходит внутрь, завершается процесс интериоризации (трансформации интерпсихической функции в интрапсихическую), уже не требуется произносить вслух ничего, речь протекает в уме.

Здесь что происходит? Развитие коллективной, общественной формы аутистической речи — или всё-таки индивидуальной? Даже неловко говорить о таких банальных вещах, которые, к слову, известны и самому Игнатию Журавлёву. Он сам касается вопросов интериоризации, целостности структуры «Я» и подобных сторон индивидуального сознания в каждом втором своём ролике — правда, в другой половине выступлений он говорит ровно противоположное. Спишем же эту непоследовательность на то, что его индивидуальным сознанием завладели объективные идеальные воплощения Выготского, Леонтьева и Ко и теперь вещают его устами.

Обратимся теперь к А.Н. Леонтьеву. Не будем оценивать его положения: просто соотнесём их с содержанием выступления Журавлёва. Сперва воспроизведём логику его трёхуровневой структуры сознания [6]:

• первой идёт чувственная ткань. Структурно это сенсорные системы, функционально отвечающие за процессы восприятия. Без её развития не способны развиться и вышестоящие инстанции;
• затем идёт смысловой уровень, связанный с эмоциональной сферой личности и её отношением к предметному миру;
• высший уровень — уровень значения. Это, так скажем, оборотная, или общественная, «конвенциональная» сторона смыслового уровня — культурно-исторические нормы/формы/способы/схемы овладения предметами/знаками/орудиями или отношениями.

Из этой схемы можем сделать простой вывод: раз чувственная ткань индивидуальна, раз отношение субъекта к действительности и усвоенные им значения в смысловой форме также индивидуальны, то в конечном счёте и сознание как интегральное целое тоже индивидуально, актуализируется только через индивида.

Опять же, вспомним «Лекции по общей психологии» А.Н. Леонтьева: возьмём оттуда один хрестоматийный пример. Алексей Николаевич рассматривает структуру деятельности, соотнося мотивационный и целевой компоненты [6, с. 206–207]:

«Вот представьте себе такую конкретную ситуацию. Школьнику-старшекласснику надлежит сдать экзамен. И он старается приготовить экзамен. Цель перед ним ясная, осознаваемая, правда? И он стремится к достижению этого желаемого результата. Цель ясная. Я спрашиваю: а мотив? У всех одинаковый или немножечко разный? Разный. Может быть мотив познавательный? Может. А может быть мотив почти что материально-меркантильного порядка? Может быть. А проверить как? Я люблю изображать такую примерную ситуацию, наглядную. Человек сидит и учит, желает сдавать экзамен. Приходит к нему один приятель, говорит: да брось ты это чтение, занятия, пошли в кино. Тот говорит — нет. Мне учить надо. Скоро экзамен. Не могу я никуда ходить, я буду учить. И учит, и читает, и читает. А приятель говорит: а экзамен-то по этому предмету сдавать не надо. Вот тогда может быть разная ситуация. Одна ситуация, скажем прямо, довольно редкая, но бывающая. Первый говорит: а-а-а, это замечательно. И продолжает изучать книгу по астрономии или там по какому-то предмету, продолжет читать. Правда, он читать ее будет повдумчивей, поосмысленнее. Но все-таки читает. Познавательный мотив, правильно? Но может сказать: я сегодня устал, завтра почитаю, а пока схожу в кино. И теперь, прибавляет, он хочет отдохнуть, а на свежую голову потом дальше почитает. Но есть и другой случай. Книжка летит в угол, чтобы ему никогда больше к ней не вернуться. Мотивы разные? Разные! <...> Действия человеческие, как правило, имеют не однозначно действующий один-единственный мотив, а являются полимотивированными, то есть имеют сложную мотивацию. Это два и большее число мотивов. Когда мы действуем, достигаем каких-то целей, то мы обычно вступаем не в одно какое-то отношение к миру, окружающему нас, а в двоякое, троякое отношение одним и тем же действиям. И поэтому оно получается всегда полимотивированным действием.»

Чьё сознание, организующее названные мотивы, описывается? Школьника? Его приятеля? Или же сознание, постановленное к формированию пленумом ЦК КПСС?

В этом и заключается схоластичность тезисов Журавлёва, рассматривающего сознание в отрыве от его носителя, иерархии его мотивов, побуждений, переживаний, волнений и т.д. и т.п. — что бессмысленно. И тут мы приближаемся к одной из сторон ответа на каверзную и ложную формулировку, вынесенную в заголовок ролика, повторяемую им за Э.В. Ильенковым [1, 20.55], согласно которой, никакого индивидуального сознания в природе нет и быть не может.

Естественно, каждый человек — лишь потому человек, что взращен в обществе, и может быть назван человеком именно ввиду своей общественной природы. Но это никоим образом не отменяет его индивидуальности и того, что Маркс называл единством родового и индивидуального [5]:

«Люди в процессе деятельного осуществления своей сущности творят, производят человеческую общественную связь, общественную сущность, которая не есть некая абстрактно всеобщая сила, противостоящая отдельному индивиду, а является сущностью каждого отдельного индивида, его собственной деятельностью, его собственной жизнью, его собственным наслаждением, его собственным богатством».

Такова диалектика единичного, особенного и всеобщего: они не могут существовать иначе, как друг через друга. В каждом единичном (индивид без дальнейших определений) содержится средоточие особенного (того, что на языке психологии называется индивидуальностью или интегральной индивидуальностью) и всеобщего (общественного, культурно-исторического) содержания; всеобщее (в данном случае — общественное сознание) не может существовать вне особенного и единичного субстрата (конкретного, живого индивида, обладающего набором неповторимых черт).

И то, как Журавлёв подводит свои итоги, двигаясь вослед за мыслью Ильенкова [21.11], никаким образом не опрокидывает конструкцию индивидуального сознания. Речь про децентрацию субъекта — «осознавать предмет/себя значит видеть его/себя глазами другого человека». Это, безусловно, необходимый этап как онтогенетического развития (стадия зеркала), так и развития рефлексивности субъекта. Только нужно учитывать диалектику: сам индивид с его самосознанием не сходит со сцены. Тождество его «Я» не отрицается в децентрации, а, наоборот, упрочивается, обогащается новым содержанием, оставаясь при этом самим собой. А вот если оно таки нарушится, то и целостность субъекта, способ его нормального функционирования начнёт распадаться, что будет выражаться в тех или иных психических расстройствах.

Нам часто делают упрёки за то, что мы безосновательно критикуем Ильенкова и гносеологизм. Но вы сами можете проследить здесь, до чего может довести последовательное проведение логики объективного идеального. И невольно возникает вопрос: где во всём этом диалектика, так активно насаждаемая Ильенковым и его последователями? Неужели это односторонний диктат внешних форм общественного сознания над бедным забитым жизнью субъектом? Неужели субъект пассивно подчинён этой логике, логике языка, так сильно нашумевшей в ХХ веке?

Недаром доклад Журавлёва называется «От онтологии речи к онтологии субъекта»: в названии отражена беда почти всей философии второй половины ХХ века. В этой формулировке телега ставится впереди лошади. Речь, значения, знаки — всё это оказывается субстанцией, демиургом, определяющим сознание субъекта.

По такому поводу не лишним будет напомнить фундаментальное положение марксизма [2, с. 24–25]:

«Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни. Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются здесь ещё непосредственным порождением материального отношения людей. То же самое относится к духовному производству, как оно проявляется в языке политики, законов, морали, религии, метафизики и т. д. того или другого народа. Люди являются производителями своих представлений, идей и т. д., — но речь идёт о действительных, действующих людях, обусловленных определённым развитием их производительных сил и — соответствующим этому развитию — общением, вплоть до его отдалённейших форм. Сознание [das Bewustsein] никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием [das bewuste Sein], а бытие людей есть реальный процесс их жизни. Если во всей идеологии люди и их отношения оказываются поставленными на голову, словно в камере-обскуре, то и это явление точно так же проистекает из исторического процесса их жизни, — подобно тому как обратное изображение предметов на сетчатке глаза проистекает из непосредственно физического процесса их жизни.

В прямую противоположность немецкой философии, спускающейся с неба на землю, мы здесь поднимаемся с земли на небо, т. е. мы исходим не из того, что люди говорят, воображают, представляют себе, — мы исходим также не из существующих только на словах, мыслимых, воображаемых, представляемых людей, чтобы от них прийти к подлинным людям; для нас исходной точкой являются действительно деятельные люди, и из их действительного жизненного процесса мы выводим также и развитие идеологических отражений и отзвуков этого жизненного процесса. Даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса, который может быть установлен эмпирически и который связан с материальными предпосылками. Таким образом, мораль, религия, метафизика и прочие виды идеологии и соответствующие им формы сознания утрачивают видимость самостоятельности. У них нет истории, у них нет развития; люди, развивающие своё материальное производство и своё материальное общение, изменяют вместе с этой своей действительностью также своё мышление и продукты своего мышления.. Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание. При первом способе рассмотрения исходят из сознания, как если бы оно было живым индивидом; при втором, соответствующем действительной жизни, исходят из самих действительных живых индивидов и рассматривают сознание только как их сознание.»

Хоть здесь речь и не о психологической стороне рассмотрения сознания, тут, тем не менее, явственным образом считывается материалистическое понимание соотношения субъекта и предиката, предмета и его свойства, субстанции и атрибута/акциденции/модуса. Производящий своë бытие человек, а не какие-нибудь довлеющие над ним языковые и знаковые системы, структуры и т.д., есть субстанциональный носитель, демиург сознания. «Первая предпосылка всякой человеческой истории — это, конечно, существование живых человеческих индивидов. Поэтому первый конкретный факт, который подлежит констатированию, — телесная организация этих индивидов и обусловленное ею отношение их к остальной природе» [2, 19]. Почему-то про эту предпосылку многие забывают, выбрасывая за борт активность, субъектность этих самых индивидов. Это как раз согласуется с принципом детерминизма, сформулированным С. Л. Рубинштейном, который гласит, что внешняя причина (средовые аспекты) действует только через внутренние условия (органические особенности субъекта, его темперамент, характер, потребности, мотивы и пр.), что в конце концов и обусловливает многообразие реакций, поведений и деятельностей индивидов, находящихся в одной общей для них среде.

Развернём вопрос в плоскость наивного прагматизма. В чём полезность представления о том, что индивидуальное сознание — миф? Какие прорывные тенденции для науки оно даёт? Что делать человечеству с этим знанием? Или же это всего лишь дань популярным некогда течениям постструктурализма, попытка усидеть на стульях — марксистской психологии и десубъективизирующей сущности постструктуралистских тенденций? И даже оговорка Журавлёва с разведением понятий личности, субъекта и индивида [1, 22.10] не поможет ответить на эти вопросы.

Вот Леонтьев А. Н., Ананьев Б. Г. и целая плеяда советских психологов (интегральный и различные системные подходы) — каждый в своей мере глубины — разграничивали эти понятия и дали нам эвристический потенциал для дальнейшей работы. Исходя из него, мы можем перечислить у них ряд положительных моментов. Польза и практическое применение тут в том, что, зная культурно-исторически определённые формы общественного сознания, нормы, правила, схемы, грамматические конструкции и т. д., и т. п. как инобытие материальных отношений человека, мы можем работать на педагогическом, клинико-нейро-патопсихологическом и прочих поприщах, отличая норму от расстройства, диагностируя различными методами структуру сознания и поведения личности, выраженной в индивиде. Мы можем опираться на зоны ближайшего и актуального развития, уровень воспитанности и обученности, закономерности онтогенетического развития высших психических функций индивида и, отталкиваясь от них, корректировать, реабилитировать, абилитировать нарушенные или вовсе не сформированные функции — или же предупреждать и профилактировать развитие нарушений.

И пускай при ответе на вопрос из зала Игнатий Журавлёв поправляет себя [1, 26.10] тем, что содержания индивидуальных сознаний всё же различаются меж собой: поправка эта выглядит комично на фоне магистральной линии его выступления и прочей предшествующей аргументации, особенно в той его части, где он утверждает абсолютно противоположное [1, 16.52]. Проявим великодушие и спишем сие на нетождественность «Я» и неконстантность восприятия оратора.

Увы, забываются старые истины: понимание соотношения общественного и индивидуального сознания или, к примеру, того, что мыслит не мозг сам по себе, а человек при помощи мозга. По-видимому, пора расширить последнюю формулировку: мыслит не речь/язык/идеальное/общественное сознание или, прости Господи, текст при помощи человека, а сам человек при помощи этих «инструментов».

Николай Свидригайлов

Источники:

1. https://www.youtube.com/watch?v=hslaKXKdINs.
2. К. Маркс и Ф. Энгельс т. 3, издание второе, Москва 1955.
3. Ж. Деррида Шпоры: Стиль Ницше — https://helpiks.su/4-117749.html
4. Л.С. Выготский Собрание сочинений: В 6-ти т. Т. 3. Проблемы развития психики / Под ред. А. М. Матюшкина. — М.: Педагогика, 1983. — 368 с.
5. К. Маркс Заметки по поводу книги Джемса Милля — http://caute.ru/ilyenkov/tra/mill.html.
6. А.Н. Леонтьев Лекции по общей психологии — https://vshp.pro/wp-content/uploads/2020/04/Leontev-A.N.-Lektsii-po-obshhej-psihologii.pdf.
7. Л.С. Выготский. Мышление и речь. Изд. 5, 1999.
8. Л.С. Выготский. Лекции по педологии. Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет», 2001, 304 с.
9. К.К. Платонов. Система психологии и теория отражения / К. К. Платонов. — Москва : Наука, 1982.
10. К. Маркс. Капитал [том I], Госполитиздат, 1952, с. 797.