Общая теория коллаборационизма

В 2020 году каждый из нас либо коллаборационист, либо диссидент.

Всё сводится к власти. Всё должно занимать чью-либо сторону. Все знают, какую сторону им нужно выбрать. Выберите её — и вы коллаборационист. Отвергните её — и вы диссидент.

Не то чтобы эти ярлыки означали, что диссиденты всегда правы, а коллаборационисты всегда неправы. Отнюдь.

Иногда власть права; иногда власть ошибается. Всегда и везде власть определяет, что вы должны думать, делать и говорить, если вы хотите преуспеть, и сама определяется этими вещами. Это единственный верный способ узнать, диссидент вы или коллаборационист.

А вы? На стороне власти вы или нет? Если бы ваши действия были абсолютно эгоистичными, если бы вы были крайне эгоцентричным социопатом, если бы ваша единственная цель состояла в том, чтобы преуспеть в жизни и произвести хорошее впечатление на других — верующим во что вы бы притворились? Какие слова, какие идеи могли бы слететь с ваших уст? И на чью рассылку вы бы подписались? Эта сторона и является стороной власти.

Встать на сторону власти — значит встать на путь коллаборации. Противостоять ей — встать на путь диссидентства. Всё это не говорит нам, кто прав, а кто нет. Реальная жизнь это не кино — если бы у нас существовала какая-нибудь дешевая и точная формула для отделения правды от лжи, разве кто-нибудь бы остался на стороне лжи?

Обе стороны не могут быть правыми одновременно. Обе стороны явно могут ошибаться одновременно. Большинство людей всего лишь выбирают одну из сторон; вероятно, ни одна из них не идеальна. На каждый вопрос есть множество ответов. Чтобы ответить на каждый вопрос верно, вам, возможно, придется стать одновременно и диссидентом и коллаборационистом. Кроме того, у большинства людей есть как и совесть, так и карьера.

И хотя фракционные расколы между коллаборационистами поверхностны, различных видов диссидентов воистину бесконечное множество. Большинство из них уже вымерли. Многие даже никогда не существовали. То, что все эти виды не согласны друг с другом, не делает их все неправыми - лишь все, кроме одного.

Вы не можете просто взять и довериться какому-то нелепому жуликоватому интернет-гуру во всём, или даже хоть в чём-то. Возможно, вам придется восстановить истину по останкам давно умершей традиции. Возможно, вам даже придется её изобрести. Трудно быть диссидентом! Трудно, но и весело тоже.

Ещё у вас есть и своя собственная жизнь. О ней вам тоже нужно заботиться! Всё это очень напрягает. Но и восхищает. Хм.

В таких напряженных и волнительных ситуациях у некоторого типа людей возникают вопросы: на чьей стороне я должен сражаться? Или же: как диссидентам победить? Или даже: как же нам сокрушить диссидентов? Это, безусловно, весьма интересные вопросы.

Другой тип людей задается иными вопросами: как мы сюда попали? Как мне отсюда выбраться? Как нам отсюда выбраться? И что вообще значит «выбраться»?

Что ещё сокрыто за горизонтом? Что там вообще может находиться? Можем ли мы представить себе какую-нибудь последовательность действий, в результате которой все эти мании, становящиеся все более и более странными и опасными, смогли бы выключиться, и всё бы вновь встало на свои места, перестало пугать нас, начало бы работать, причем работать как следует?

Если вы обнаружили, что вы задаетесь вопросами второго типа (возможно, вы не заинтересованы в том, чтобы провести остаток своей жизни в качестве коллаборациониста или диссидента), то этот текст для вас.

К сожалению, я не вижу ни одного короткого, простого и правильного ответа. Мои ответы длинные, трудные и, скорее всего, неправильные. Быть может, кто-нибудь другой справится с этими вопросами лучше меня. Но фундаментальной проблемой, стоящей перед нами, является то расстояние, которое отделяет нас от здравомыслия — расстояние, которое, я полагаю, намного длиннее, чем кто-либо может себе представить.

В первой главе мы объясним природу и состояние нашего текущего режима, делая упор на то, почему он сломан, не может быть исправлен и не заслуживает ни вашей верности, ни вашего отвращения, и как не быть ни коллаборационистом, ни диссидентом.

Кризис всеобщей значимости

В 2020 году все значимы. В 2020 году каждый может быть важным. В 2020 году чьи бы то ни было идеи могут распространиться по всему миру за считанные секунды.

В 1990 году мы хотели именно этого. В 1990 году любой человек с учетной записью Usenet видел будущее с кристальной ясностью. В 1990 году вам даже не нужно было быть Джоном Перри Барлоу.

В 2020 году сеть будет правительством. Впервые в истории человечества прямая демократия сможет наконец масштабироваться. В 2020 году каждый будет собственным представителем в какой-нибудь планетарной ассамблее. В 2020 году у нас будет настоящая демократия: маршрутизированная по TCP/IP до всего на Планете #3, что обладает двумя ногами и не является птицей.

И в 2020 году все будут значимы. Новая мечта? Отнюдь. В 1842 году Теннисон видел мир примерно так же:

«Дали манят – поспешим же! В путь, вперёд! – звучит рефрен!
Мир летит, летит всё дальше колеями перемен.

Вот умолкли барабаны; стяги ратные легли
Пред Парламентом народов, Федерацией Земли,

Дабы распри усмирились здравым смыслом большинства
В мире, где ненарушимы суверенные права».

На дворе 2020 год, и вот результаты эксперимента. Он удался. В 2020 году все стали значимы. И в 2020 году все стали либо коллаборационистами, либо диссидентами.

В 1882 году Теннисон написал продолжение своей поэмы 40-летней давности, в которой изобразил результат воплощения своей мечты — по сути, мечты европейских революций 1848 года:

«Сильных с мест смещай, однако, не сажай взамен ты мягких,
Мудрость осуждай на рынках и бросай в лицо ей «бяки».

С ног на голову Природу ставь, скандируй раз за разом,
Ноги над умом поставь ты и клянись: в ногах есть разум.

Время древнее верни ты без надежды очень громкой,
Государство, Трон и Церковь разломай и брось обломки».

Похоже, чувак передумал. Возможно, нам есть чему у него поучиться. Возможно, мы уже научились этому на собственном горьком опыте.

Оказывается, даже для своих депутатов Парламент Народов (также известен как «социальные медиа») — оказался опытом ужасным, иногда даже ужасающим. Он действительно издает всеобщие законы. Они тоже ужасны — и, кроме того, ужасно исполняются.

Поверхностным и ленивым было бы решение обвинить в этом неприятном сюрпризе интернет, или твиттер, или любую другую технологию. У Теннисона был почти такой же демократический шок от железных дорог, газет и телеграфа.

Новые устройства вдохнули в старые мечты новую жизнь. У этих грез, что обрели плоть, есть плети и клыки, о которых мы вовсе не мечтали. Мы не заказывали никаких кошмаров. Нам не снились эти удары плетьми, ожоги и укусы.

Стоит ли нам винить в этом технологии? Технологии никуда не денутся. Нет — мы должны собрать всё своё мужество в кулак и подвергнуть сомнению наши мечты. Откуда нам знать, что всё это время они не были кошмарами?

Перестаньте пытаться изменить мир

В этом нет ничего с исторической точки зрения необычного. Мы просто живём в тотальном государстве. И эта ситуация для нас не нова — так было всю нашу жизнь. Просто этот факт становится все труднее и труднее скрывать.

В тотальном государстве всё и вся пропитано властью. Все значимы. Нет ничего неважного. Всем должно быть не всё равно. Каждый хочет изменить мир. Все должны быть вовлечены. Каждый либо продвигает власть, либо сопротивляется ей. Каждый человек либо коллаборационист, либо диссидент. Власть превратила всю страну в политический культ.

Каждого, кто прочтет книгу Вацлава Гавела «Сила бессильных», поразит описание Чехословакии сорокалетней давности, — с ее плакатами с лозунгами, которые жители добровольно вывешивают на окнах, бесконечным парадом крестовых походов и неумолимым механизмом отмены людей.

Гавел предложил рабочую стратегию для подданных тотального государства. Во-первых, они должны были научиться быть бессильными. Они должны были полностью осознать свою собственную незначительность. Прежде всего, они должны были прекратить пытаться изменить мир.

Какой бы силой они, по их мнению, ни обладали, это сила существовала лишь в их воображении. Пока они не покинут мир иллюзий, они бессильны в реальности — и это справедливо даже для самых успешных людей в нынешнем мире.

Вовлеченность и отстраненность

Это странная теория. Давайте определим несколько терминов, чтобы сделать её более конкретной.

Вовлеченность — это любые добровольные отношения с властью, направленные на помощь или сопротивление ей, неважно, действием или желанием. Если вы пытаетесь изменить мир — даже если вы просто хотите изменить его — возможно, даже если вы просто хотите, чтобы он изменился — вы вовлечены.

Противоположностью вовлеченности является отстраненность. Быть отстраненным — это быть сознательно незначимым — жить в таком мире, каким он на самом деле является, знать, что он, вероятно, продолжит свой текущий путь, и отказаться от любого действия или желания, направленного на его изменение. Никто не способен достичь идеальной отрешенности — в этом и заключается смысл попыток ее достичь.

Вовлеченность — это не послушание. Послушание — это не добровольное действие. Вовлеченность — это добровольное действие или желание действовать. Послушание — это уплата налогов. Вовлеченность — это надпись, которую вы ставите на свой газон. Отстраненность — это нечто странное; с точки зрения любых адвокатов всё странное в вашем образе жизни — повод придерживаться как можно более строгого послушания.

Отстраненность — это не диссидентство. Отстраненность никогда не сопротивляется. Она не сопротивляется ни отдельным людям, ни учреждению, ни законному, ни незаконному, ни насильственному, ни ненасильственному. Она даже не пытается влиять на государственную политику или на общественное мнение. Она никогда не сердится, никогда не беспокоится и всегда подчиняется — как формальным законам, так и неформальным правилам.

Отстраненность — это трудная духовная практика, в которой никто не может полностью преуспеть. Это не факт и даже не идея. Отстраненность, как и дзэн, — это практика. И хотя серьёзная практика дзэн включает в себя много часов болезненного сидения, которое может вызвать геморрой и даже повреждение нервов, насколько трудной может оказаться практика забивания болта?

Достижение отстраненности приносит пользу как отдельным людям, так и группам. Если вы сможете ее достичь, вам станет лучше. Если все смогут ее достичь, всем станет лучше.

По мере продвижения вперед мы увидим, как работает отстраненность. Но уже спустя десять лет после написания своей книги Гавел стал президентом Чехословакии. Ирония отстраненности заключается в том, что она становится первым шагом на одном из путей к иному правительству. И хотя этот путь долог, этот первый шаг может оказаться самым трудным.

Эволюция тотального государства

Но до того как мы проложим путь в будущее, давайте посмотрим на дорогу, по которой мы пришли из прошлого. Почему все произошло именно так, а не иначе? Давайте для начала разберемся, почему в 2020 году все настолько политизировано.

Если мы вернемся в ранний Плейстоцен, то мы увидим самый корень проблемы. Но нам придется прибегнуть к некоторым весьма широким и неточным обобщениям.

Нецивилизованные общества были тотальными государствами: каждый был важен. Единицей власти было племя, и каждый был либо солдатом, либо рабочим внутри племени; все, что ни происходило, так или иначе затрагивало племя. Поэтому все было политизировано. Многие человеческие социальные инстинкты эволюционировали в этот период. Не все эти инстинкты все еще полезны.

Досовременные цивилизации были частичными государствами. Власть в них касалась лишь ограниченного числа правителей, или, другими словами, режима. Все остальные были подданными: они находились под безусловным суверенитетом режима. Изобретение подданства стало изобретением цивилизации. Оно позволило государству и обществу масштабироваться за пределы племени.

У идеального подданного нет никакой эмоциональной привязанности к власти. Власть требует лишь минимальной физической покорности. Минимальная покорность — это неагрессия плюс уплата налогов: либертарианский рай. Хотя наша история и не знает настолько чистых примеров, данная абстракция иллюстрирует нормальное человеческое состояние, которое мы можем назвать естественной отстраненностью.

Современная цивилизация, благодаря прогрессу в сфере коммуникаций от Гутенберга до Порнхаба, вернулась к своим корням. В 2020 каждый соединен с каждым. А, значит, все могут быть вовлечены во власть — прямо как когда мы были шимпанзе.

Тотальному государству уже недостаточно физической покорности. Оно требует подушки эмоциональной безопасности. Власти нужно не просто подчиняться. Власть нужно любить. И именно из-за этого возврата к тотальному государству, нашей древнейшей форме правительства, современный режим, несмотря на все свои игрушки и транзисторы, выглядит каким-то удивительно варварским.

Cовременное тотальное государство

Мы не любим власть саму по себе. Мы любим то добро, которое она может достичь — или только она и может попытаться достичь. Мы чувствуем, что власть, в каком-то смысле, принадлежит нам. Таково всегда и везде сознание коллаборациониста, который не понимает, что его враги — враги не добра, но власти.

Когда мы встаем на путь коллаборации, мы ведем себя как обычные люди: мы выказываем почтение власти. Когда мы выказываем почтение власти, мы думаем, что мы делаем мир лучше. Иногда мы даже правы, однако мы в любом случае выказываем почтение власти.

Но если мы платим власти и покоряемся ей, зачем же ей наше почтение? Почему же ей приходится докучать нам ради пустяковых проявлений любви?

Потому что она чувствует себя в опасности. Власть всегда чувствует себя в опасности. Все хотят власти, и поэтому она должна чувствовать себя в опасности. И чем хуже она исполняет свои обязанности, тем в большей опасности она себя ощущает, и поэтому она требует еще больше почестей (тут, конечно же, нет никакого заговора; это всего лишь историческое развитие, а не некий разумный замысел).

Именно поэтому мы должны не доверять и не доверяем орвеллианским тотальным государствам. Дело не в том, что большая ложь так плоха сама по себе — проблема кроется в том, что делает такую ложь стала необходимой.

Систематическая лживость и плохие управленческие навыки часто сопутствуют друг другу. Чем ближе режим к смерти, тем хуже он начинает себя вести. Чем хуже он начинает себя вести, тем ближе он к смерти — и тем больше ему надо работать над тем, чтобы выглядеть здоровым. И каждый режим, почти для всех наблюдателей, выглядит бессмертным — ровно до самой своей кончины.

Психологическая безопасность и политические формулы

«Орвеллианский» звучит немного похоже на ругательство. Более точным способом описать наш современный режим было бы сказать, что он очень сильно вкладывается в психологическую безопасность.

Все режимы зависят от привязанности своих подданных. В некоторых случаях, эта привязанность естественным образом проистекает из стабильной производительности и удовлетворения клиентов; таким режимам почти не нужно заботиться о безопасности. В иных случаях, о ней нужно заботиться более тщательно. И так как идеальных режимов не бывает, физическая безопасность оказывается необходима. Но психологическая всегда дешевле.

У стареющего режима лицо как сапог — такое лицо только родная мать полюбит. Но власти все еще нужно, чтобы ее любили все — по крайней мере, все элиты. И так как никто не любит открыто целовать сапоги, власть нуждается в своих джедайских уловках.

В современном мире, общий шаблон этих уловок заключается в том, чтобы создать некоторую иллюзию, которая заставляет вас чувствовать себя субъективно значимыми. Объективно вы делегируете власть кому-то еще. Вы не любите буквально саму власть — вы любите добро. Когда вы встаете на путь коллаборации, вы обычно побеждаете; даже ваше представление о добре может победить; но власть побеждает всегда.

Итальянский политолог XIX века Гаэтано Моска назвал эти уловки политическими формулами. Олигархия — это не заговор, никто не придумывает современные политические формулы. Они эволюционируют. Заботить нас должны не конкретные формулы и не их последователи, а структуры общества, которые делают эти формулы неизбежно успешными.

Одним из свойств этой структуры всегда будет наша психология жаждущих власти шимпанзе — о которой сожалели такие почтенные американские государственные деятели как Джон Адамс и Авраам Линкольн,— которая, к сожалению, слишком хорошо адаптирована к жизни в тотальном государстве. Поскольку человеческий мозг неизменен, единственным изменяемым свойством общественных структур остается структура государства.

Диагноз жилищного инспектора

Нашей структурной проблемой является систематическая утечка власти. Все политизировано, потому в правительстве отовсюду течет власть.

Утечка власти наделяет индивида или организацию суверенной властью, которая им формально не предоставлена. Это напоминает утечку питательных веществ в озеро — экосистема озера становится райским местом для мерзких, вечно голодных водорослей. Вините утечку, а не озеро.

На организационном уровне утечка власти предоставляет многим организациям вне формального правительства значительный де-факто суверенитет над государственной политикой. На индивидуальном уровне он позволяет каждому почувствовать себя важным вне своих формальных возможностей, например, права голоса.

Систематическая утечка власти позволяет каждому почувствовать себя важным — даже вне сферы их законных политических прав. И множество организаций вне собственно правительства имеют огромное влияние на это самое правительство.

Всем это кажется абсолютно естественным. Это не так; это зло. Жалкие утечки власти — лишь проблема проектирования структуры нашего правительства, пусть и совершенно нерешаемая — является причиной почти всего зла в нашем мире.

Почти все зло совершается неподотчетной властью. Почти все современные правительства почти полностью неподотчетны, но государство вне государства уже по своей природе глубоко и совершенно неподотчетно. При сравнении его и Людовика XIV по их гарантии занятости, последний кажется просто кассиром МакДональдса на полставки.

И речь шла только о неправительственных организациях, которые на практике совмещают суверенную власть с частной неприкосновенностью: лучшее из обоих миров. Но что гораздо хуже, неорганизованные силы, или те силы, чья организация для государства невидима, могут совершать действия, доступные обычно только государству.

Неспособность подавить такие внеправовые действия сама по себе является утечкой власти. Только коллаборационисты могут так делать — диссидентов, пытающихся последовать их примеру, быстро подавляют и жестоко наказывают. Сила вновь занимает роль руки власти - пусть и подсознательно. Ее зависимость от власти может быть скрыта даже от ее членов, которые ощущают себя крутыми повстанцами, хотя на самом деле они служат иррегулярными вспомогательными войсками имперской гвардии.

Подобные утечки власти позволяют множеству людей чувствовать, что они имеют значение. Они означают, что общество формально не разделено на тех, у кого есть власть, и тех, у кого ее нет. В реальности оно все еще разделено. На самом деле, почти ни у кого нет власти, если под властью мы подразумеваем влияние на государственную политику — и те, у кого эта власть имеется, влиять могут очень и очень слабо. Но так как каждый может быть важным, каждый может чувствовать себя важным.

Тем не менее, большая часть важности, которую предоставляет эта система, является поддельной. Разумеется, все инстинктивно хотят чувствовать себя важными. Кроме того, все инстинктивно хотят есть пончики. Пустые калории и мания величия опасны для вашего здоровья.

Эти мотивации развивались у обезьян плейстоцена по холодным, рациональным биологическим причинам. Эти древние причины утратили свою актуальность в нынешнем пищевом и политическом контекстах.

Когда мы постоянно едим пончики, мы становимся толстыми. Когда мы постоянно чувствуем себя важными, наше правительство становится дисфункциональным и часто даже активно порочным. И в социальной, и даже в профессиональной сфере мы все начинаем вести себя как подружка-подросток Робеспьера.

Действительно ли смыслом жизни и истории является удовлетворение наших атавистических инстинктов? Долгосрочные последствия подобного поведения обычно бывают нежелательными. Быть может, они нежелательны и в этом случае?

Ультрасовременное частичное государство

Частичное государство — это такое государство, чьи обитатели четко разделены на подданных и чиновников — и последние обладают абсолютным суверенитетом над первыми.

У хорошо спроектированного частичного государства есть два важных преимущества. Во-первых, такие государствам свойственно функционировать куда лучше своих альтернатив. Во-вторых, его подданные, так как их мнение не имеет никакого значения, могут говорить и думать все, что они захотят. В идеале, у подданных даже нет искушения амбициями — что дает им свободу беспристрастно наблюдать, анализировать, воображать и обсуждать.

Таким образом, хорошо продуманный частичный режим не только более эффективен, но и более свободен. Частичное государство — это режим не Теннисона, а Поупа, который писал в 1733 г.:

«О формах власти спорить — блажь и грех;
Тот лучше всех, кто правит лучше всех;»

Но разве такое «самодержавие» не опасно? Что, если чиновники начнут притеснять подданных?

Эта ситуация, определенно, представляет огромную опасность. Она представляет настолько огромную опасность, что она происходит прямо сейчас, поскольку каждое государство, являющееся тотальным, если оценивать его по критерию эмоциональной вовлеченности во власть, остаётся весьма и весьма частичным по критерию объективного отношения к власти.

Каждый раз, когда вы садитесь в машину и куда-либо едете, ваше тело окружают силы и энергии, способные раздавить вас как букашку. Этот риск не так уж и низок — мы просто к нему привыкли. Однако, кроме того, этот риск тщательно рассчитан и откалиброван до теоретически возможного минимума многими поколениями инженерной мысли. По крайней мере, он должен быть откалиброван; если это не так, то сегодня прекрасный день для того, чтобы начать исправлять это недоразумение. Верит ли хоть кто-нибудь, что опрос телеаудитории 2020 года является эффективной мерой предосторожности?

У каждого государства, признает ли оно это или нет, есть свои чиновники и свои подданные. В каждом государстве чиновников гораздо меньше, чем подданных, что неминуемо создает проблему безопасности для первых.

Плохой режим ненадежен, и результаты его работы невысокие или непостоянные; он должен постоянно формировать общественное мнение. Хороший режим крайне надежен, результаты его работы высокие; в худшем случае ему нужно время от времени подталкивать своих непостоянных подданных к реальности. Война — это не мир; ненависть — это не любовь; но безопасность, а не анархия — это свобода.

Что будет означать фраза «высокие результаты» в контексте режима? Эта тема заслуживает отдельной главы. Большинству читателей есть что забыть тут. Лучше начать с импрессионистского, ненаучного отрицания — просто с нескольких примеров того, что такое низкопроизводительный режим. Плохая оценка как по любому из этих критериев, так и по многим другим, должна дисквалифицировать любого кандидата.

Вот некоторые случайные и случайно расположенные показатели плохой работы режима: несовершенная физическая безопасность собственности или человека, днем и ночью, в любых общественных местах; систематические конфликт или обида, или насильственная, психологическая или материальная зависимость между любыми двумя группами; неспособность обеспечить здоровье и безопасность населения от всех биологических угроз; неспособность использовать все или почти все возможности своего человеческого капитала; неспособность производить товары и услуги, от которых он систематически зависит; неспособность побеждать в военных конфликтах... есть и множество других критериев. Разве этих недостаточно?

Но ультрасовременное частичное государство не является досовременным частичным государством. Подданные прошлого были естественно отстраненными — грубо говоря, они были невежественными крестьянами. Так как будущее не может себя разобразовать, оно не может воспроизвести это явление. Ему понадобится некая доктрина осознанной отстраненности —намеренного и сознательного отказа от власти.

Отсюда и до конца пути ещё далеко. Но мы можем заметить интересную симметрию: эта странная черта, отстраненность, нужна нам как для первого шага, так и для последнего.

Общая теория коллаборации

Да, хорошо, конечно. Но как же нам добраться отсюда до этого изящного ультрасовременного государства? Притормозите — нам нужно начать с достижения полного понимания того, где мы находимся прямо сейчас. Ни один план не может быть успешным, если он не задуман и не осуществлен в самой холодной, самой истинной реальности. (Если вам нужно поставить будильник сейчас, установите его по крайней мере на пару десятилетий вперед. Извиняюсь.)

Мы обещали общую теорию коллаборации и все еще ее не предоставили — потому что мы потратили кучу времени, полностью игнорируя наших друзей, диссидентов. Очевидно, что любая общая теория должна быть теорией, подходящей и для коллаборационистов, и для диссидентов. (Первые, конечно же, тоже наши друзья.)

Мы можем решить эту проблему простым и безболезненным способом: изменением нашего словаря. Давайте просто считать диссидентов подвидом коллаборационистов. Мы можем назвать коллаборационистов, которые не являются диссидентами, волонтерами. Теперь разница заключается в полярности коллаборациониста: волонтёры позитивны, а диссиденты негативны.

Когда они действуют, планируют действия или просто фантазируют о действиях, волонтеры и диссиденты стремятся к одному и тому же типу действий: либо установлению контроля над режимом, либо (что в сущности одно и то же) проявлению власти вне его границ. Они оба пытаются управлять - вести машину власти. Волонтеры хотят ехать вперед, но быстрее или лучше; диссиденты же хотят свернуть, затормозить, а то и вовсе развернуться.

Утверждения о современном режиме

Хотя текст выше и мог вас чему-нибудь научить, у него есть два серьезных недостатка.

Во-первых, я слегка подправил поэзию, чтобы она воспринималась актуальнее в двадцать первом столетии. Прости, Теннисон. Во-вторых, хотя я обычно стараюсь быть человеком очень конкретным, я не могу не использовать слово «власть» в довольно эфемерном, даже континентальном смысле. В-третьих, любой, кто дочитал досюда, возможно, заметил только полемические утверждения — всего лишь броские гипотезы, изложенные без доказательств. Все это слегка напоминает запущенный грязный бассейн; за такое стоит извиниться, и я и извиняюсь.

Следующая глава утопит вас, как рыбу, в доказательствах (не в данных!). Что же до власти, она как ветер — легче узнать, в какую сторону он дует, чем откуда он дует. Следующая глава покажет вам, откуда берется власть.

Но для начала позвольте мне изложить здесь всe эти необоснованные утверждения. Попробуйте-ка согласиться с ними. Впрочем, я надеюсь, вы так или иначе согласитесь.

Так как волонтеры и диссиденты противостоят друг другу, их общие черты легко проигнорировать. Первая общая черта: обе группы (очевидно) коллективно вовлечены во власть. Вторая: обе группы (неочевидно) коллективно поддерживают власть.

Волонтеры обычно стремятся помочь движению, определяемому как конкретная общественная цель, достижение которой будет означать, что мир стал лучше.

Хотя свои цели волонтеры достигают не то чтобы редко, их успех достаточно необычен, чтобы многие популярные цели были рационально невозможными или даже неопределенными. Неизменный объективный эффект волонтерства — это поддержка партии — партии власти. Цели, которые могли бы принести пользу обществу, но не способны генерировать власть, не привлекают волонтеров.

Диссиденты же стремятся сопротивляться либо какому-нибудь популярному движению, либо власти в целом. Будучи слабее власти, диссиденты часто проигрывают ей. Их выдающиеся честь и ум могут помочь им победить в стычке или даже битве, но почти никогда — в войне.

И очевидно, что поражение от власти продвигает интересы самой этой власти. И очевидно, что это лишь один из многих и многих способов, которыми власть может использовать существование диссидентов — даже самых талантливых и искренних диссидентов —чтобы рассказать более убедительную историю.

Все режимы подобны феям: они существуют, пока люди в них верят. Они все специализируются на переработке веры в суверенитет. Этот завод может принимать на вход множество различных видов веры — и использовать их множеством различных способов. Если посчитать, возможно, выйдет, что режим получает куда больше энергии от своих противников, чем от своих сторонников.

Поэтому все должны отключиться от него. Волонтеры должны отключиться: они, вероятно, просто поддерживают плохое правительство. Диссиденты должны отключиться: они, вероятно, также просто поддерживают плохое правительство.

И на самом деле существует только один вид коллаборационистов, но два разных бренда, каждый из которых любовно создан нечеловеческой рукой эволюции для различных культур или типов личности. Оба бренда объективно поддерживают власть — вот почему власть так сильна.

Последнее вмешательство

Я все еще никак не доказал эти гипотезы. Впрочем, их довольно просто проиллюстрировать; мы сделаем это, и очень подробно. Однако если наш аргумент столь очевиден, то почему же он ещё не убедил всех вокруг?

Потому что будь вы диссидентом или коллаборационистом (или даже и тем, и другим одновременно), вовлеченность создает ощущение осмысленности, реальной или фальшивой, которое в свою очередь выделяет капли дофамина, которые заставляют вас, как наркомана, искать любой, даже самой слабой, рационализации, вашей нелепой, жалкой и онанистической зависимости от чувства собственной важности в этом абсурдном мире.

Пронести эту зависимость в будущее невозможно. Вы будете чувствовать себя лучше без нее. Вам вообще не нужно иметь какое либо значение — просто жить при режиме, который «правит лучше всех». Это всегда было вопросом статуса для обезьяньего разума. При режиме, который не допускает утечек власти, никто за пределами правительства не может быть или стать зависимым от власти. И никому это не понадобится. Даже работа в правительстве — это всего лишь работа.

Ультрасовременный частичный режим возможен потому, что он может стать популярным — даже до своего создания. Он может стать популярным, потому что те, кто зависит от власти — наркоманы. Наркоманы не хотят сидеть на героине. Наркоманы хотят, чтобы им не нужно было сидеть на героине.

Никогда не пытайтесь забрать у кого-нибудь власть! Вместо этого попробуйте понять, почему они чувствуют нужду во власти. Если вы можете дать им способ отбросить ее — они зачастую с радостью пойдут на это.

Власть — это удовольствие, власть — это бремя. Со временем удовольствие уменьшается, а бремя возрастает. В один прекрасный день режим падает мирно, даже с радостью — как только появится какой-нибудь следующий режим, которому он сможет подчиниться. И планирование такого режима — это не диссидентство и не волонтерство.

[Перевод материала]: https://graymirror.substack.com/p/1-a-general-theory-of-collaboration