Либерализм, коммунизм, и средний класс

Общество либерального среднего класса ведет к коммунизму. Это может прозвучать глупо, ведь обычно средний класс ценит право собственности и возможность извлекать прибыль. И тем не менее, чтобы понять, как это происходит, представьте себе типичного классического либерала, считающего, что серьезным преимуществом либеральных обществ является добровольный обмен благами. Он скажет вам “В отличие от коммунизма или феодализма — что, на самом деле, одно и то же, — в нашем обществе обмен благами происходит добровольно, и от этого все в плюсе,” — и после этого, наверное, остановится, чтобы защититься от обвинений в фашизме.

Общество либерального среднего класса отринуло власть земельной аристократии и крепостного крестьянства — людей, которые стучат друг другу по головам для получения благ; оно также отвергает жрецов — власть католической церкви — которая заявляет, что есть что-то, что человеку недозволено покупать или к чему нельзя стремиться, которая ограничивает ростовщичество и регламентирует правильное прочтение Библии. “Когда свободный рынок распространится по всей планете, тогда наступит мир во всем мире,” говорит прогрессивный либерал, “ибо никакие две страны, на территории которых есть "Макдональдс", никогда не воевали друг с другом.” В этих утверждениях мы уже можем увидеть тень утопических заявлений коммуниста; когда аристократы и жрецы исчезнут — и научный средний класс встанет у руля — больше не будет войн, и все будут жить в достатке, но в этом уравнении нам всего лишь нужно заменить рабочий класс на средний, чтобы получить коммунизм.

Дети среднего класса — люди вроде Маркса, Герберта Уэллса, Ленина и Грэма Грина — возвели идею своих отцов о добровольном обмене благами в абсолют. Все они умные и неконфликтные люди — эти черты коррелируют между собой — и потому они думают: “Наш свободный обмен деньгами это шаг вперед по сравнению с гильдиями феодализма и сумптуарными законами; но множество людей все еще остаются за бортом — почему?” Ответ, к которому скорее всего придет интеллектуал из среднего класса, это то, что добровольный обмен зашел недостаточно далеко; мы отменили феодальные и церковные привилегии, и жизнь, с материальной точки зрения, стала лучше; возможно, если мы отменим собственность, — очередную привилегию, которая обосновывается суеверными религиозными представлениями — то свободный обмен и наука станут еще более могущественными и материально производительными.

Заметьте, что социалисты и коммунисты всегда обращают внимание на принудительные элементы собственности; они всего лишь приводят либеральные аргументы против феодализма, аристократии и монархии к логическому завершению. Рациональная основа социалистического и коммунистического рая — это логическое продолжение идеала свободного рынка. Как заметил Маркс, свободный рынок подготавливает сцену для коммунизма: рынок уничтожает семью, феодальные порядки и Церковь; последним шагом будет отмена самой собственности — отсюда такое восхищение Маркса перед свободным рынком и его потенциалом к трансформации общества, и он восхищался им как двигателем креативного разрушения.

Все это кажется детям среднего класса реалистичным, потому что они разумные кооператоры, и они думают — в рамках просвещения и либерального эгалитаризма — что все прочие люди такие же как и они разумные кооператоры. Идеальный человек для либерала — это абстрактный рациональный калькулятор, из тех, что используются для различных статистических моделей; нельзя признавать, что люди могут отличаться по своему происхождению, ведь это реакционная идея, связанная с низвергнутой аристократией — и тем не менее, генетика говорит нам, что она верна.

Сегодня дети среднего класса практикуют полиаморию или создают свои маленькие коммуны; и эти эксперименты успешны — пока что, и за это приходится платить — потому что умные люди обладают высокой способностью откладывать получение удовлетворения и подавлять инстинкты вроде ревности и зависти, особенно с помощью рационализации. Представители среднего класса прекрасно справляются с подавлением своих чувств, потому что это один из способов, которым они демонстрируют свою ценность: “Я кооператор, которому можно доверять; мне можно доверять, потому что я играю по правилам, потому что я ограничиваю себя и я следую общественным нормам. Я знаю как правильно носить галстук, я посылаю правильные сигналы — я ходил в правильный университет.” Для представителя среднего класса это даже важнее, чем деньги или собственность; он беспокоится о том, как он выглядит. Потому что как он выглядит — что скажут соседи? — связано с ответственностью, с сигналами надежности; свойство, которое ведет к богатству — особенно через добровольный обмен товарами и услугами.

Коммуна среднего класса из людей, чей IQ находится где-то между 105 и 125, эффективно использует этот дух кооперативизма. “Одолжи мне свой гаечный ключ, Симон,” просит коммунар Павел (IQ 115), и Симон (IQ 120) дает ему ключ без вопросов. Интеллект порождает доверие. У Павла нет хороших причин красть ключ, наоборот, в его интересах вернуть его — чтобы установить взаимовыгодную связь. Эта взаимность часто вшита в классические либеральные морализаторские истории: “И он поделился гаечным ключом без принуждения, и ключ породил долг, и долг породил дом, и дом породил сообщество, и теперь, благодаря чуду добровольной кооперации, стоит прекрасная субурбия, и скоро весь мир обогатится, все благодаря добровольной кооперации.”

Но даже среди самых умных коммунаров бывают предатели; и в реальном мире существует множество людей, которые бы просто взяли ключ и никогда бы его не вернули — что, конечно же, не является рациональным взаимовыгодным действием, но эти люди либо не могут даже представить себе выгоды взаимности, либо они настолько конфликтны, что у них попросту не появляется такой мысли; и мы еще даже не рассмотрели одновременно умных и конфликтных людей, которые бы “случайно” уронили гаечный ключ на голову Симона и забрали бы его оставшиеся инструменты.

Из-за их таланта к добровольной кооперации, идеалистичным представителям среднего класса кажется реалистичным общество, в котором люди могли бы обменивать товары без посредников вроде денег или собственности — и деньги, и собственность — это устаревшие и ненаучные идеи, примерно как феодализм, абсолютная монархия и Церковь. И таким образом, хотя это и кажется бессмыслицей, представитель среднего класса становится социалистом или леваком; и тут Маркс серьезно ошибается, наши мнения об обществе происходят не от собственности, которой мы владеем, наши мнения об обществе проистекают из взаимодействия нашей биологии, внешней среды и любых идей, сидящих в нашем мозгу где-то там, где обычно сидит “религия”, идей, которые мы используем для определения нашей социальной значимости в рамках группы. Между прочим, это было верно даже для Маркса и Энгельса, ведь последний владел заводом, однако — опровергая марксистскую теорию — владение собственностью не определило его социальное сознание, ведь он был социалистом, а не защитником собственности.

Не так давно я повстречался с группой ученых-эволюционистов, полностью посвятивших себя полиамории. Их личная жизнь была чрезмерно рациональна и бесстрастна — возможно потому, что они все были ужасными уродами. Обмениваясь партнерами по правилам, занесенным в эксель-таблицы они на самом деле занимались типичной для среднего класса демонстрацией тщательного контроля и сигнализирования статуса. Они могли показать свое превосходство практикуя эмоциональную саморегуляцию и придумывая изощренные оправдания для нее; иронично, они основывались на эволюционной психологии — дисциплине, которая бы определенно подтвердила, что люди испытывают ревность и зависть когда дело доходит до секса потому, что это максимизирует шансы на выживание для их генов. И тем не менее, эти “ученые” каким-то образом извратили свои идеи для поддержки полиамории, подавив то, что их собственные исследования должны были назвать здоровыми реакциями.

В этой бескровной, бесстрастной и неэротичной сцене нет ничего нового: около века назад интеллектуалы — прямо как некогда пара-ученый Герберт Уэллс — были одержимы идеей “свободной любви”. Это была та же самая идея, что и полиамория, которую обосновывали тем же “научным” подходом; и в этих снова и снова возникающих идеях нетрудно увидеть ценность добровольного обмена для среднего класса, в данном случае обмена сексуальными партнерами, как идеал — вспомните, например, популярность свингеров в 1970-ых. И действительно, полиаморы весьма часто выходят из либертарианских или “рационалистических” кругов и оправдывают свои действия с почти математической точностью (сексуально, не так ли?).

Так же происходит и с идеями коммун, очередным социалистическим феноменом, который отказывается умирать — прямо как коммунизм. Дело даже не в том, что коммунары или полиаморы наивны — хотя и это вносит свою лепту, высокий интеллект коррелирует с непрактичностью — но скорее в представлении о том, что такое поведение является рациональным. Неконфликтные люди с высоким интеллектом действительно способны делиться в отсутствии жестких регуляций через деньги или собственность, хотя подобное поведение все еще требует серьезного самоконтроля; для них это всего лишь небольшой шаг вперед по сравнению с их вежливыми взаимодействиями в офисе и добровольным обменом товарами и услугами с помощью денег. Мысль о том, чтобы ударить кого-то по голове и забрать его деньги, редко приходит к ним в голову; поэтому им кажется “И все-таки мы можем обойтись без денег и собственности.”

Как следствие полиамории, я однажды слышал о веганской коммуне, которую наводнили крысы; крысы съели всю их еду, но они все еще отказывались их убивать — в итоге коммуна рухнула, к счастью до того, как там начался массовый голод. Как и полиаморы, подавлявшие ревность и зависть, веганы подавили свои естественные инстинкты выживания “разумом” чтобы защитить свое высокоморальное, но непрактичное виденье мира. Конечно же, коммуны и полиамория часто идут рука об руку, ведь институт брака рассматривает женщину как собственность, и поэтому, с точки зрения коммунара, должен быть уничтожен вместе с идеей владения машиной или домом. Коммуны и кружки полиамории обречены на развал — человеческая природа не терпит такого надругательства; и тем не менее, идея все еще выглядит реализуемой для этих людей, потому что “порядочные” кооператоры склонны к такому поведению, и вся их социализация ведет к такому поведению в обычном обществе.

Это также объясняет почему “порядочные” студенты-отличники из среднего класса часто попадают в различные странные культы. Они склонны к восхищению идеей добровольного обмена через некую моральную систему, и социализированы подходящим для этого образом — а эта система часто включает в себя сильные элементы стыда. Культы дают очень строгий образ того, чем представители среднего класса должны были быть; поэтому культ, часто с элементами коммуны, работает как кошачья мята для способных представителей среднего класса, особенно с продвижением атомизации и раздробленности общества. Неудивительно, что послушный студент-отличник, у которого “никогда не было проблем в школе” побрился налысо и называет себя “Бри’нит-Ба” и заявляет о контакте с НЛО; вся его природа и подготовка привели к тому, что культ взывает к нему на фундаментальном уровне.

Если добавить к такой личности “научный” взгляд на культуры и процесс социализации, постулирующий, что мир становится по умолчанию лучше в каждом поколении, и что традиции ненаучны и деспотичны — традиции мешали людям прошлого достичь богатства, говорят рационалисты — появятся все условия для атаки среднего класса на собственность, как в смысле физической собственности, так и в смысле мужчин, владеющих женщинами. Можно ли обосновать собственность рационально? Это сложнее, чем кажется. “Должно быть, собственность — это последнее препятствие на пути к обществу беспрепятственного добровольного обмена,” думает юный интеллектуал из среднего класса. Они думают так последние двести лет, как минимум со времен Французской революции — и возвращаются к этой идее с предсказуемой регулярностью.

Средний класс всегда был пионером лицемерия, и это потому, что они всегда были моралистами. Квакеры, например, прекрасные бизнесмены — прекрасные добровольные кооператоры — но они еще и паразиты. Они настолько прониклись добровольной кооперацией, что они не верят в войну, компетентный бизнесмен может решить любую проблему переговорами; так зачем же сражаться? Но на практике, Квакеры извлекают выгоду из тех, кто воюет ради них — они безбилетники. Так, в колониальной Америке собрания принимали законопроекты о покупке оружия и финансировании солдат под подходящим вымышленным именем, чтобы Квакеры-законодатели могли голосовать за войну, продолжая притворяться пацифистами. Мы видим здесь зарождение того, что современные правые называют “демонстративной добродетельностью” (оригинальный термин - virtue signaling - прим. пер.) — лицемерный Квакер, заявляющий о своем пацифизме, но голосующий за войну до тех пор, пока слова “война”, “армия” и “солдат” отсутствуют в законопроекте.

Среднему классу не нравятся четыре группы: аристократы (солдаты); мистики и монахи (в противоположность конформистским приходским священникам); художники (люди, верные своему своеобразному видению); и ученые (я имею в виду гениев-одиночек, следующих логике своих идей до самого конца, вне зависимости от мнения общества). Эти группы схожи тем, что они не особо обращают внимание на социальные приличия или морализм. Аристократ оправдывает себя своим происхождением, ему не нужно показывать кому-то, что он “хороший человек”; мистик следует указаниям Бога, и с Богом нельзя договориться — что угрожает членам среднего класса, которые хотят договориться со всеми; художник верен своему внутреннему видению, даже если оно считается развратным или презренным по общепринятым стандартам; и ученый готов игнорировать общественные нормы, если того потребуют логика и данные.

Эти группы — чужеродные меньшинства — формируют противовес обществу среднего класса, всегда маргинальные и считающиеся средним классом постыдными или отвратительными. Однако, общество среднего класса зависит от этих групп во многих важных областях. Ученый, например, предоставляет технические инновации, из которых можно извлечь прибыль, а военные — организованные в параллельное феодальное общество внутри общества среднего класса — защищают их от внешних хищников. Самими солдатами — запятнанными кровью, с грехом принудительной кооперации — средний класс восхищается с расстояния, но при личном общении они весьма холодны; они бы не хотели, чтобы их дети стали такими.

Коммунистические страны обычно испытывают апофеоз морализма и конформизма: спираль чистоты. Всем известно, что революции пожирают своих детей; и революции пожирают своих детей по той же самой причине, по которой соседские дозоры из субурбий жалко следят за тем, кто куда припарковал свою машину — морализм. Когда Сталин и Троцкий стремились уничтожить друг друга из-за идеологических различий, они находились в той же ситуации, что и два соседа, оба члены среднего класса, которые пытаются выяснить, кого из них больше волнует BLM, только в первом случае ставки были экзистенциальны. Аристократ просто смеется над этим глупым соревнованием, которое кажется ему бредом; у художника есть свой взгляд; мистик следует приказам Бога; солдат же просто ждет приказов — но средний класс соревнуется за правильную “линию партии”, и во время революции они соревнуются до смерти, а не до всего лишь социальной смерти.

Поэтому, отчасти, евреи, квакеры, и прочие протестанто-подобные группы часто перепредставлены среди левых. На первый взгляд это кажется бессмыслицей; почему люди, известные за свою способность зарабатывать деньги и вести бизнес становятся коммунистами? Но присмотритесь. Они хороши в переговорах, сделках и морализме — хотя они и накапливают деньги и собственность с помощью ответственных действий, но деньги и собственность почти что вторичные аспекты их поведения. Они не жадные, напротив, средний класс часто испытывает острое чувство вины за то, что у них есть деньги, в то время как у других их нет — хотя некоторые протестантские секты рассматривают деньги и собственность как благословение Господа — и вот так, снова, вина искушает средний класс изменить общество чтобы уменьшить неравенство.

Гитлер заметил, что богатые евреи часто оказывались коммунистами; из этого он вывел, что капитализм и коммунизм — это два крыла еврейского заговора по порабощению арийской расы, но он неверно понял ситуацию. Евреи, квакеры и протестанты часто становятся коммунистами, несмотря на свое богатство, потому что те черты, что позволяют им приобретать богатство — это те же черты, что делают коммунизм для них привлекательным. За этой тенденцией не стоит никакого заговора, и она распространяется на несколько сект; сходство в том, что интеллект выше среднего ищет новые решения, склонность к сотрудничеству и морализаторский взгляд на общество — последняя черта является особо выраженной слабостью квакеров и евреев.

Ницше, несмотря на свою гениальность, был неправ о ресентименте как о движущей силе левого крыла; хотя средний класс может и несколько возмущаться лихими аристократами и беззаботными художниками, их основная проблема в том, что они искренне слишком “порядочные” — и эта порядочность позволяет им поддерживать эгоистичную ложь. Они искренне сожалеют, что они богаче и более привилегированы, чем рабочий класс — или, в современной, расовой версии, что в Америке белые люди более привилегированы, чем черные. Это гораздо коварнее чем ресентимент; это искреннее религиозное убеждение, основанное на биологической предрасположенности, которое утверждает, что если старый образ жизни исчезнет, начнется эра материального достатка и процветания. Эта идея уже распространена в либерализме, идеологии, что обвиняет старые “испорченные” религии и аристократию в войне и бедности — коммунизм же делает следующий шаг.

У консервативных либералов неблагодарная работа; им нужно убедить своих товарищей по среднему классу, что их “порядочные” идеи суицидальны — что будет идти против их ценностей как представителей среднего класса; они не будут “порядочными”, или, как говорят современные американские прогрессисты, “хорошими людьми”. Встать и сказать: “Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь!” просто не принято. Консервативные либералы по сути правы: когда американские либералы из среднего класса вещают о белом превосходстве, они подписывают себе смертный приговор, особенно если америка войдет в спираль чистоты варианта 1789-го или 1917-го года на расовой основе.

Моральные идеалы прогрессивных либералов противоречат их материальным интересам как владельцев собственности, но они отчасти стали владельцами собственности потому, что они социальные конформисты, которые знают как продемонстрировать свою готовность и способность вести себя надежно; но секулярная религия, которую они сейчас поддерживают, мутировала в идеологию, которая желает их собственного уничтожения. Но, весьма рационально, средний класс, с его верой в прогресс и добровольную кооперацию, считает, что возможно, только возможно, в этот раз мы сможем избавиться от последней традиционной преграды на пути ко всеобщему свободному обмену — частной собственности.

Поэтому радикальные правые клеймят прогрессивных либералов как NPC, сероликих аватаров пустоты, бездумно повторяющих слоганы CNN, университетов и своих соседей. Думающая страта любой социальной группы всегда является элитой — даже среди радикальных правых есть NPC. Но эта ситуация куда более ярко выражена слева, потому что левые это средний класс, а средний класс — это послушные конформисты. “Я согласен с тем, что он говорит о критической расовой теории и транссексуальности, но, ты знаешь, это не то, что стоит говорить вслух — особенно в контексте моей карьеры,” шепчет умеренный консерватор из среднего класса; и потому судьба консервативного либерального мыслителя — это подвергаться насмешкам и презрению со стороны тех людей, которых он пытается спасти.

Реакционер смотрит на эту ситуацию, как на наказание — божественную кару — за восстание либерального среднего класса против власти. Либералы решили свергнуть Церковь и аристократию и позволить каждому интерпретировать Библию, совершать такие сделки, которые он пожелает и решать вопросы войны. Месть, как и во всех революциях, заключается в том, что революционеры пожираются людьми ниже их, и — как и некоторые декаденствующие аристократы и церковники ускорили наступление революции среднего класса — так и средний класс ускоряет приход своих палачей. Реакционер говорит, что вся эта смесь технологии, индустрии, безбожия и лицемерия не может продолжаться вечно; она будет потушена революцией и коллапсом общества, или возможно ядерной войной — и это кара за атаку на божественный порядок, и в этом взгляде на мир есть доля истины.

Наши, как минимум западные, общества, зависят от трехсторонней структуры: воин, жрец и торговец — наблюдение Жоржа Дюмезиля. Если одна группа приобретает слишком много власти, то случается катастрофа; и кажется, что в наших обществах именно торговцы оказываются с кнутом в руке, и, потерянные в заблуждениях, доводят себя до коммунизма и самоуничтожения. Необходима абсолютная духовная позиция жреца (мистика) и воина; они обе представляют собой экзистенциальные позиции, связанные со смертью, и такие люди живут куда менее лицемерно — сложно “выглядеть пристойно” на поле боя, или когда ты несешь божественную истину.

Либералы и марксисты часто смешивают технологии с социальными переменами, считая, что раз технологии и наука изменились, то и общественные структуры, ковавшиеся миллионы лет, тоже должны измениться; одно не следует из другого. И за многие научные прорывы ответственны люди, которые были чужаками, трудными и конфликтными гениями, раздражавшими средний класс. У древних были весьма сложные технологии, но они не зависели от либерализма или ценностей среднего класса; поэтому мне кажется, что мы все-таки сможем сбалансировать воина, жреца и торговца так, чтобы это не мешало технологии и индустрии — реакционеры правы лишь наполовину, нам не нужно начинать с чистого листа; хотя возможно это с нами произойдет по иным причинам.

Солженицын понимал: либерализм ведет к коммунизму. Либералы уничтожили абсолютные позиции Церкви и аристократии, и атомизировали общество; каждый человек принимает свои решения о Боге и войне, всё становится переговорами — сделкой. Но либеральное общество все еще лицемерно опирается на солдат (аристократов) и религиозные идеалы, продолжая лишать их привилегий. Следующей стадией станет отмена денег и собственности как старомодных препятствий на пути к обществу беспрепятственного сотрудничества и обмена; на этом этапе вся органическая координация нарушается, и на ее место приходит извращенная и искусственная координация, коммунизм и фашизм — и так как общество не состоит в большинстве своем из разумных членов среднего класса, обстановка становится весьма и весьма зловещей.

Без собственности мы возвращаемся к самой примитивной форме общественной организации, а не бесшовной добровольной кооперации: мы возвращаемся к бандам, которые просто забирают то, что им нужно — НКВД, отнимающее зерно у кулака. Окончание правления либерального среднего класса ознаменуется приходом к власти подонков, и уничтожением всего святого и приличного, пока воины и жрецы не вернутся, чтобы восстановить порядок.

[Перевод материала]: https://www.xenopolitix.com/post/liberalism-communism-and-the-middle-class