Императив бездействия

Политическая отстранённость может показаться социопатией. На самом деле это не так.

Почти 250 лет назад в городе, который с тех пор уже исчез, философ Иммануил Кант — одна полка работ которого, перефразируя Маколея, ценнее всей литературы 21-го века — предложил этический стандарт коллективных действий.

Кантианский категорический императив — древний родственник теории игр — говорит нам, что каждый должен действовать так, как если бы его действия формировали универсальное правило, результаты следования которому были бы наилучшими для всех. Ложь, мошенничество и воровство могут принести лично вам хорошие результаты. Но если все будут следовать этому универсальному правилу безудержного бесчестия, жизнь станет отстойной для всех.

Помимо такого рода разумного библейского совета, простое правило Канта предлагает нам логическое объяснение нашей этической мотивации совершать коллективные действия, т.е. любые действия, которые бесполезны для индивидуума, но полезны для группы — например, голосование (в теории).

Ваш личный маленький голос почти никогда не будет ни на что влиять. Но если этот голос — голос за правильное решение, и он формирует универсальное правило, и все последуют этому правилу и проголосуют так же, как вы, государство примет правильное решение. И все окажутся в выигрыше. Солидарность, бро.

Люди — создания коллективные и политические. Кант не изобретал способ мышления, он его описал. Кантианская логика для нас естественна. Большинство из тех, кто голосует или иным образом участвует в коллективных действиях, делает это в соответствии с чем-то вроде категорического императива, даже если они считают, что Кант — это такой рэпер.

Их личный вклад может ни на что не влиять. Это их не волнует. Они делают то, что должен делать каждый. Они будут делать это, даже если никто другой не будет. В таком случае они окажутся первыми. И от этого им будет приятно. Так и должно быть. Наверное, так и будет всегда. И поэтому вместе они — сила.

И кажется, что с этической точки зрения это опровергает идею политического воздержания. Любого восьмилетнего ребёнка можно научить задействовать свой врождённый кантианский социальный инстинкт. Научиться выключать его труднее. Прежде чем вы хотя бы начнете пытаться усвоить этот урок, вам необходимо услышать убедительные аргументы в пользу того, что Кант был неправ. К тому же, Кант не был неправ.

Императив отстранённости

Кант не был неправ. Впрочем, в целях нашего анализа мы вполне можем предположить, что он неправ. По умолчанию вы всё равно должны отказаться от политики, власти и даже убеждения других — потому что никакого очевидного и реалистичного кантианского действия не существует.

Гипотеза отстранённости предполагает, что ваш кантианский императив заключается в том, чтобы отказаться от коллективных действий — отречься от всяческих форм добровольной поддержки любых коллективных целей — включая голосование (но не ограничиваясь им).

Или, иными словами, Кант всегда рекомендует какое-нибудь действие. Но единственное очевидное кантианское действие здесь, сейчас и в неопределённом будущем — это бездействие.

Непреходящее бездействие — это отстранённость или смирение. Вы увольняетесь со своей якобы работы по осуществлению демократической власти; вы не сопротивляетесь режиму, вы расстаетесь с ним; вы никогда не прекращаете подчиняться власти, просто прекращаете переживать насчёт неё.

Это не новая идея; она стара, как сама политика; русские в XIX веке иногда называли это внутренней эмиграцией, ощущением того, что вы экспат в своей собственной стране и относитесь к режиму в ней так же, как любой экспат относится к режиму в стране его проживания.

С вас попыток изменить мир хватит. Вы бросили эту работу. Всё равно ничего путного из неё не выходило. Да и платили ли вам за неё?

Вам становится всё равно не потому, что не верите в сопереживание. Вам становится всё равно, потому что единственная причина сопереживать — это попытаться помочь. Но вы не можете сделать ничего, что бы по-настоящему помогло, и вы видите, что многие (даже почти все) люди, которые пытаются помочь, на самом деле причиняют вред.

Кант не ошибся. Просто Кант сейчас не в лучшей форме.

Навигация по тексту

Глава 1 бесстыдно рекламировала отстранённость; здесь, в главе 2, мы приводим аргументы в её пользу, расставляя все точки над i, утверждая, но ещё не демонстрируя, и глава 3 проиллюстрирует объективную форму и структуру суверенитета начала XXI века.

К сожалению, из-за такой структуры книга начинается с наименее весёлой и интересной части. И эта часть неизбежно полна повторов. Но ей нужно излечить множество бацилл. Антибиотики действительно необходимо принимать все 10 дней без перерыва, даже если вы уже будете чувствовать себя лучше во вторник.

Но поскольку читатели нашего премиумного контента — люди такие серьёзные и занятые, если в какой-то момент во время чтения глав 2 или 3 вы почувствуете, что мне удалось убедить вас в отрешенности, пожалуйста, не стесняйтесь сразу переходить к главе 4: там начинается та самая веселая и интересная часть.

Если к концу главы третьей вы не почувствуете этой готовности, попробуйте побочный квест к приложению А — наш премиумный набор пользовательских «чистых таблеток». По нашему рецепту вы получите прививку от любого вируса, с которым вы к нам пришли. Прочтите ваши личные «таблетки»; прочтите их все; если они вас не убедят, возможно, «Серое зеркало» — просто книга не для вас.

Конечно, вы можете попробовать погрузиться в Главу 4, всё ещё чувствуя себя вовлечённым во власть. Эксперимент провалился, лампочка «проверьте двигатель» горит, и компания не несёт ответственности за ваше последующее душевное состояние.

Кроме того, чтобы не наступать на пятки главе 3, глава 2 будет продолжать использовать абстрактные слова «власть» и «режим» так, будто их значение очевидно. Оно на самом деле и так очевидно — но пока ещё не прояснено. Компания приносит извинения за любой когнитивный дискомфорт, вызванный этой неизбежной цикличностью. Эти понятия — звери непостоянные, и к ним нужно подходить с осторожностью.

Как и в главе 1, наш разговор будет максимально абстрактным — однако нам всё-таки придется привести пару конкретных примеров. Эти примеры могут разжечь огни былых привязанностей — ситуация всегда опасная. Цель их появления здесь — лишь иллюстрация концепций политической науки. Они ничего не «предлагают». Мы убедительно просим вас не позволять им «триггерить» вас.

Это ловушка.

Так почему же не существует императива коллективных действий? Глава 1 объяснила суть дела; давайте повторим нашу аргументацию и докажем её состоятельность.

Наша общая теория коллаборации сводится к следующему: при современном режиме любое добровольное коллективное действие помогает власти. Любой, чьё субъективное намерение состоит в осуществлении коллективных действий, с властью ли или против неё, объективно усиливает власть. На чьей бы стороне вы ни были, это ловушка.

Если эта теория коллаборации верна, то легко увидеть, что нынешняя ситуация является особым случаем кантианского императива. Если всякий раз, когда вы субъективно пытаетесь изменить мир, объективно вы пытаетесь поддержать режим — а режим не заслуживает вашей поддержки, — то здесь и сейчас ваше самое лучшее, самое этичное, самое альтруистическое действие — это бездействие.

Эта теория не может быть в точности верной, и она ей и не является. Как и следует ожидать от любого столь широкого обобщения, существуют исключения. Простых исключений не бывает — так что очевидного способа избежать теории нет. Смысл не в том, что ловушек нельзя избежать, а в том, что если у вас нет какой-либо стратегии по их избеганию, то вы находитесь в одной из них.

И ещё: разве вам не кажется, что всё так и есть? По крайней мере, в 2020 году? Впрочем, что в 2020, что в любом другом году, логика чувств не касается. Чтобы доказать гипотезу о том, что все добровольные коллективные действия способствуют укреплению власти, нам придется методично исследовать все эти ловушки в мельчайших деталях. Но сначала изложим теорию коллаборации целиком.

Все коллективные действия укрепляют режим

Как и в предыдущей главе, мы разделим коллективное действие по субъективному намерению на действия вместе с властью и на действия против неё — или позитивное и негативное сотрудничество. Или мы можем просто назвать их сторонами А и Б. Абстракция — анестетик философии.

Добровольное индивидуальное сотрудничество в коллективных действиях всегда предполагает субъективную и/или объективную поддержку какого-либо движения (cause). Такое движение должно планировать либо повлиять на режим, либо действовать в обход него.

По определению, каждому суверенному режиму принадлежит монополия на коллективные действия. Режим, который терпит или поощряет неофициальные коллективные действия — действия, не связанные с властью и не направленные против нее, — просто присваивает их. Поэтому все неофициальные коллективные действия — это действия вместе с властью. Или, по крайней мере, здоровый режим предотвращает все коллективные действия против него.

Начнем со следующего наблюдения: и А, и Б чувствуют, что проигрывают. Нет ничего необычного в том, что обе стороны конфликта чувствуют, что проигрывают. Они даже могут обе быть правыми — и именно поэтому они обе должны остановиться. Всякому стоит прекратить те действия, в которых он не может преуспеть.

Вкратце: сторона А продолжает проигрывать, потому что у неё снова и снова не получается реализовать свои мечты. Сторона Б продолжает проигрывать, потому что сторона А продолжает избивать её до полусмерти. И обе стороны конфликта, как это почти всегда и бывает, воспринимают себя защищающими себя или других людей.

Тяжело объяснить стороне Б, что она слишком слаба, чтобы хотя бы нанести удар стороне А (и что даже её жалкое сопротивление в основном контр-продуктивно). Тяжело объяснить стороне А, что большинство её видений — фантазии, настоящим препятствием к воплощению которых является не сторона Б, а реальность. Еще тяжелее — объяснить и А, и Б… но давайте оставим это на потом.

Сторона А: избегайте неподотчётных движений

Если ваше движение хочет сделать мир лучше (а, значит, вы являетесь тем, кого мы называем «волонтёром» или «позитивным коллаборационистом»), как оно может не быть хорошим движением? Разве пытаться улучшить мир не всегда, по определению, хорошо? Нет, не всегда.

Ваши коллективные действия лишь направлены на достижение этого эффекта. Возможно, вы не проверяли несоответствия между их субъективно предполагаемыми и объективно наступающими последствиями. Может быть, вы думали, что это сделал кто-то другой. На самом деле этого не делал никто.

В таком случае ваше движение безответственно — как обезьяна с автоматом. Вы понятия не имеете, куда она стреляет. Она может попасть в вашу цель. А может — куда угодно ещё.

Предположим, вы опечалены тем, что Трамп держит детей в клетках. Итак, вы освобождаете шимпанзе из Вашингтонского зоопарка, вручаете ему АК-47, объясняете ему на языке жестов, что orange man bad, и десантируете его в метро на Фаррагат-Норт. Это будет довольно безответственно. Приведет ли это к воссоединению каких-нибудь niños со своими abuelitas? Не невозможно, но и не вероятно.

Что-нибудь обязательно случится. Это «что-нибудь» может быть чем угодно. Действия вашего вооруженного шимпанзе просто-напросто случайны. Но рынок движений не случаен. Хуже того, он эволюционирует. Дарвин в здании.

Дарвин стохастичен, но не случаен. Дарвин всегда работает; он никогда не работает на вас. Случайность необъяснима. Случайность не извращенна и не таинственна. Эволюция необъяснима, извращённа и таинственна.

Люди привыкли верить, что наши интеллектуальные рынки работают на максимизацию истины и справедливости, но нет ничего более далёкого от истины. Быть на стороне правды всегда полезно! Но за общественное внимание конкурирует множество разных движений. И число возможных движений бесконечно велико.

И движения мутируют. Движения воспроизводятся — через обучение, проповеди, воспитание. И поскольку число нейронов у всех ограничено, все движения вынуждены за эти нейроны конкурировать. А репликация плюс мутация плюс конкуренция — это естественный отбор.

Каких бы победителей и проигравших рынок ни выбрал, победители будут процветать, а проигравшие — увядать. Если те судьи, которые выберут этих победителей и проигравших, будут добрыми и мудрыми, Дарвин создаст совершенный рай. Если же в реальности природа выберет тщеславие, глупость и жестокость, то Дарвин с таким же удовольствием выроет нам совершенный ад.

И мы получаем... ни то, ни другое. И всё же всегда лучше быть добрым и мудрым. Рынок по-прежнему предпочитает добрые, мудрые дела. К сожалению, это не единственное его предпочтение.

Существуют два основных бага, связанных с ограничениями, влияющими на выбор товара на рынке идей современного режима (надмножество рынка движений).

Первый баг — это отсутствующее ограничение: подотчётность. Чтобы быть популярными, идеи не обязаны работать или даже быть осмысленными. Движения не обязательно должны иметь успех или хотя бы шанс на успех. Отсутствие этого важнейшего ограничения дает плохим идеям преимущество перед хорошими.

Эволюция любит отбрасывать любые несоблюдаемые идеалы. Дарвин всегда стремится избавиться от антревольтов. Добиться успеха всегда трудно. Для неподотчётного движения успех — это роскошь. Если движению наплевать, у него есть эволюционное преимущество перед тем, которому не плевать. Поэтому можно ожидать, что неэффективные движения превзойдут эффективные. Увы!

Второй баг — это излишнее ограничение: амбиции. Чтобы процветать, движение должно проявлять силу. Амбициозные движения или идеи возбуждают людей. У скучных движений редко получается хорошо конкурировать с захватывающими.

Если бы все движения были скучными, отстранённость в современном мире вполне могла бы быть повсеместной. Никого не заботят скучные движения, поэтому никто ни о чём бы не переживал. По крайней мере, многие неамбициозные потенциальные движения, подкреплённые последовательной кантианской логикой коллективного действия, такие как защита от астероидов, на современном рынке идей-на-которые-не-всем-насрать, кажется, торгуются за бесценок.

Амбициозное движение — это движение, которое заставляет своих сторонников чувствовать себя сильными. Но не всякая сила — настоящая сила. Ложная важность известна под другим именем — тщеславие. В наши дни его очень много.

Объективное влияние всегда более захватывающе. Однако объективное влияние вовсе не обязательно должно совпадать с субъективным намерением. Влияние может быть совершенно не связано с намерением. Влияние может быть прямо противоположным намерению. Влияние может совпадать с намерением плюс иметь непреднамеренные последствия. Влияние может быть даже идеальным. Однако влияние почти всегда объективно усиливает режим — и почти никогда не вредит ему.

Почему производство власти всегда должно усиливать режим? Режим — это монополия на власть. Всё, что порождает власть, должно пропускать эту власть либо через режим, либо мимо него; и «мимо режима» подразумевает молчаливое разрешение, поэтому оно означает «вместе с режимом»; а «вместе с режимом» — поскольку граница между формальным государством и его неформальными помощниками становится нечеткой и даже неважной — эволюционирует в «через него».

Мы любим говорить о власти в пассивном залоге: что-то должно быть сделано и т.д. На самом деле ничего не будет сделано, пока кто-то не сделает этого. А тот, кто это делает — и есть режим. А власть — это всегда и везде мышца: её использование только укрепляет её.

(И если произведённая власть будет противостоять режиму, то, конечно, она потерпит неудачу. Ещё точнее: она будет раздавлена. На самом деле, уверенность в том, что она будет раздавлена, делает её бессильной и неинтересной, независимо от того, насколько устрашающей она могла бы стать, если бы её никто не раздавил.)

Поэтому когда вы делаете первый шаг в качестве новоиспечённого волонтёра, чтобы изменить мир — цель, которую каждый выпускник колледжа хотя бы делает вид, что разделяет, — набор доступных движений на вашей первой странице результатов поиска формируется не реализмом, но тщеславием.

Если вы чувствуете необходимость стать волонтёром, но не хотите поддерживать режим и слишком благоразумны, чтобы противостоять ему, вам придется как следует постараться, чтобы найти коллективное движение, которое не порождает власть. Исключения есть всегда. (Например, есть даже хорошие способы помочь бездомным в Сан-Франциско.)

Если режим действительно хорош или по какой-либо другой причине нуждается в вашей поддержке, движение всёе равно может быть хорошим — даже несмотря на некоторый сопутствующий ущерб — даже несмотря на некоторый флирт с дьяволом — даже несмотря на то, что оно не то, чем кажется. У макиавеллианского обмана и благородной лжи Платона, по крайней мере, есть философское обоснование.

В противном случае движение плохое, а принадлежащие ему волонтёры — лишь приспешники, жалкие прихвостни Сатаны, второе пришествие девочек Мэнсона [речь идет, конечно, о «семье» Чарльза Мэнсона — пр. пер.].

Сторона Б: избегайте невозможных движений

Но если ваше движение включает в себя сопротивление злому режиму (а, значит, вы являетесь тем, кого мы называем «диссидентом» или «негативным коллаборационистом»), как же оно может не быть хорошим движением? Разве пытаться сопротивляться злу не всегда, по определению, хорошо? Нет, не всегда.

Ваши коллективные действия лишь направлены на достижение этого эффекта. Возможно, вы не проверяли несоответствия между их субъективно предполагаемыми и объективно наступающими последствиями. Может быть, вы думали, что это сделал кто-то другой. На самом деле этого не делал никто.

Если это так, то цели вашего движения невозможны. Чтобы быть объективно хорошим, ваше движение почти всегда должно побеждать. Этого почти никогда не происходит. Даже когда такое случается - это, как правило, Пиррова победа: потеря в долгосрочной перспективе и в глобальном контексте.

Режим, очевидно, по определению сильнее своих врагов. Иначе они были бы режимом. Режиму, по определению, принадлежит власть. Сторона власти — это сторона любого безжалостного, эгоистичного социопата. Так что диссиденты, по определению, склонны проигрывать.

Как это работает в реальности? Любой режим суверенен — это значит, что он никому не подотчётен. Поскольку он никому не подочётен, никто не может заставить его быть справедливым по отношению к своим врагам.

Диссиденты при любых режимах напрасно ожидают, что власть, их враг, будет справедлива к ним — или полагают, что некоторая демонстрация несправедливости режима повредит его легитимности. На самом деле, успешные нелегитимные действия только подтверждают легитимность режима. Лишь те, у кого есть настоящая власть, могут нарушать свои же собственные правила.

Поскольку власть создавать исключения является предельным выражением власти, наличие агента, действующего несправедливо, беззаконно или безнаказанно, означает, что он обладает некоторой долей объективного суверенитета — т.е., он является настоящей и легитимной частью государства. При этом ему необязательно быть частью государства официально.

Истинный суверенитет демонстрируется, а не предписывается. Он может быть прописан в старых бумагах, документах и родословных; он демонстрируется в обычном и привычном процессе правления. Агент, устанавливающий и нарушающий свои собственные правила, явно суверенен в своей собственной области, и быть суверенным — это быть неподотчётным.

Любой, вступающий в конфликт с асимметричными правилами, как правило, проигрывает. И если диссиденты проигрывают, то побеждает режим. И если режим плохой, то такой результат тоже плохой. Так что лучше не играть. Очень сложная логика! Будучи диссидентом, вы всегда это знали. Беда только в том, что вы позволяете себе не думать об этом.

Следовать стратегии, про которую вы точно знаете, что она никогда не сработает — это то, что программисты называют thrashing (биться в конвульсиях). Thrashing — это то, что вы делаете с багом, когда у вас нет идей, как его исправить. Вы пробуете все, что точно не сработает. Ожидаемо, оно и не работает.

Диссиденты бьются в конвульсиях по двум причинам. Первая: они видят баг, который нужно исправить. Вторая: как и волонтёров, как и всех остальных — власть возбуждает их. От попытки исправить мир они чувствуют себя значимыми — и чувство значимости приносит приятные и хорошие ощущения наравне с порно или минетом.

На самом деле, как только вы почувствуете, что вы бьётесь в конвульсиях, самое правильное действие — это отойти от клавиатуры, а потом пойти в тренажёрный зал или заняться сёрфингом, или побегать, или поделать ещё что-нибудь. Есть по крайней мере небольшой шанс, что вы решите вашу проблему ещё до того, как вернётесь.

Ведь когда вы в конвульсиях бьёте по клавиатуре, в худшем случае окажется, что ваша работа была бесполезной. Да и вообще трудно удалить базу данных на продакшене или весь исходный репозиторий. В игре власти это не так.

Мало того, что политическое поражение всегда и везде опасно для вашего личного здоровья и будущего, диссиденты также уязвимы к инверсии влияния. В совокупности их влияние довольно часто противоположно их намерениям — у них это происходит как минимум не реже, чем у волонтёров.

Основные роли диссидентов в современном режиме — это козлы отпущения и/или наивные провокаторы. Власть, которой в противном случае пришлось бы объяснять свои непростые отношения с реальностью, вместо этого получает врагов, которых она может обвинить в своих неудачах, — таким образом укрепляя свое положение. Хотя эти враги совершенно искренни в своих намерениях, хотя они раздражают власть и могут даже причинить ей реальный вред, они слишком слабы, чтобы быть экзистенциальной угрозой для неё.

Да и даже если диссидентская энергия просто растрачивается впустую, вся энергия конечна. Даже рассеивание энергии врага — это победа. И именно так большинство диссидентов тоже укрепляют режим. Так завершается общая теория.

Постулаты общей теории

Вы думаете: это всё, конечно, звучит хорошо, но тут всё ещё слишком много маркетинга. Давайте вернемся к гипотезе и посмотрим на то, что мы утверждали, но не доказали.

Касательно стороны А мы утверждаем, что позитивные движения (а) неподотчётны — они отбираются не по способности достичь свои конечные цели; (б) тщеславны — важным критерием их отбора является максимальная демонстрация власти, реальной или кажущейся.

Касательно стороны Б мы утверждаем, что негативные движения (а) обречены — они почти никогда не способны достичь даже своих ближайших целей; (б) легкомысленны — одним из критериев их отбора является максимизация волнительных ощущений.

Если эти постулаты верны, то имеет смысл предположить, что Кант хотел бы, чтобы вы избегали как неподотчётного тщеславия, так и обречённого легкомыслия — как ради себя, так и ради всего мира. Но верны ли они? Давайте рассмотрим их более подробно.

Переводчик выражает благодарность Я.С. и R.R. за их помощь в редакции данного текста.

Продолжение следует.