Дело одной утопленницы

«...Я в ночь перед заседанием, обдумывая свои доводы <...>, с такой ясностью видел <...> лежащую в воде ничком, с распущенными волосами, несчастную Лукерью Емельянову, что мне, наконец, стало жутко», — писал об этом деле выступавший на стороне обвинения А. Ф. Кони.

...В один вечер, слякотный и мрачный, в речке Ждановке, что протекает в Санкт-Петербурге, нашли тело молодой женщины — Лукерьи Емельяновой. Женщины, навсегда подарившей свой дух Вселенной; женщины, чьи последние часы видели лишь звезды, глухие к скоротечности человеческой жизни. Однако... может быть, здесь был кто-то еще? Кто-то, кто слышал предсмертный вдох утопленницы перед тем, как ее поглотили речные воды?
Невозможно! Никаких следов борьбы, кроме разорванной полы кацавейки, и только повод к самоубийству — накануне ее мужа, Егора, арестовали за драку.
Помощник пристава решил, что женщина сама наложила на себя руки с горя по мужу, но вскоре... вскоре пошли слухи о насильственной смерти Лукерьи.
Их центром, их «узлом» стала Аграфена Сурина, которая проговорилась, что Лукерья не утопилась, а утоплена супругом, который теперь являлся подсудимым.

Можно ли доверять этим сплетням? Аграфена Сурина была любовницей Егора, жила с ним два года, пока мужчина не женился на Лукерье, девушке, с которой виделся всего два раза.
Хотела ли Аграфена бросить тень на Егора? Хотела ли мести? Или другой вопрос... любила ли она его?
Да, любила. Да, безусловно, как показали свидетели. Более того, живя со своей законной супругой, Егор вернулся к Аграфене с повинной головой, как «блудный сын», что просит милости. Оттого он должен был стать особенно ей дорог. Он должен был стать ее трофеем! Ведь она, Аграфена, женщина, что продолжала любить, «дороже, краше, милее и лучше для него...»
Так жаждала ли она отомстить? Конечно, нет.

И зачем же теперь — после смерти Лукерьи, что была препятствием к долгой связи и даже браку Аграфены и Егора — зачем Суриной желать погубить мужчину?
И факт близости молодых людей был налицо: они практически не скрывались.

«...Такие отношения не могут, однако, долго длиться: они должны измениться в ту или другую сторону. На них должны были постоянно влиять страсть и прежняя привязанность, которые пробудились в Егоре с такою силою и так скоро. В подобных случаях может быть два исхода: или рассудок, совесть и долг победят страсть и подавят ее в грешном теле, и тогда счастие упрочено, прежние отношения возобновлены и укреплены, или напротив, рассудок подчинится страсти, заглохнет голос совести, и страсть, увлекая человека, овладеет им совсем; тогда явится стремление не только нарушить, но навсегда уничтожить прежние тягостные, стесняющие отношения. Таков общий исход всех действий человеческих, совершаемых под влиянием страсти; на середине страсть никогда не останавливается; она или замирает, погасает, подавляется или, развиваясь чем далее, тем быстрее, доходит до крайних пределов».
Егор был человек гордый, властный, темпераментный. По какому пути могла пойти его страсть? Очевидно, что в голову ему пришла мысль: «От Лукерьи надо избавиться», ведь жить с двумя женщинами он не мог. Это было невозможно не только в духовном, но и в финансовом плане.

О появлении этой мысли говорит Аграфена Сурина: «Не сяду под арест без того, чтобы Лукерьи не было», - сказал ей Емельянов.
Сложно было бы поверить показаниям женщины, если бы не еще один свидетель... сестра утопленницы поведала, что накануне смерти, через неделю после свидания Емельянова с Суриной, Лукерья передала ей слова мужа: «Тебе бы в Ждановку». В каком смысле это было сказано, понятно, ибо Лукерья отвечала Егору: «Как хочешь, Егор, но я сама на себя рук накладывать не стану».
Но почему именно в Ждановку?.. Потому что утопить — «самое лучшее и, пожалуй, единственное средство», иначе будет кровь, следы...

Да, утопить. Но когда?.. Удобнее всего, когда Лукерья отправится провожать мужа в полицейский участок. Тогда, при обнаружении тела, у Егора будет алиби — в это время он находился под арестом.
Но как же все-таки это могло быть убийство, если «борьбы не было, потому что платье утопленницы не разорвано, не запачкано», и «сапоги у подсудимого, который должен был войти в воду, не были мокры и т. д.»
Однако эти моменты не так существенны, как кажется на первый взгляд.

Начнем с борьбы и грязи. В ту ночь грязь была жидкая, была слякоть. «...Место, где совершено убийство, весьма крутое, скат в 9 шагов, под углом 45°. Понятно, что, начав бороться с кем-нибудь на откосе, можно было съехать по грязи в несколько секунд до низу, и если затем человек, которого сталкивают, запачканного грязью, в текущую воду, остается в ней целую ночь, то нет ничего удивительного, что на платье, пропитанном насквозь водою, слякоть расплывается и следов ее не останется: природа сама выстирает платье утопленницы».
Да, возможно, следов борьбы и правда не было, однако разорванная пола кацавейки наводит на обратную мысль...

Далее, сапоги. «...Когда Егор вышел из дома, это было три четверти десятого, а пришел он в участок десять минут одиннадцатого, т. е. чрез 25 минут по выходе из дома и минут чрез 10 после того, что было им совершено, по словам Суриной. Но в часть, где собственно содержатся арестанты и где его осматривали, он пришел в 11 часов, через час после того дела, в совершении которого он обвиняется». За это время он успел обсохнуть. Более того, на его сапоги никто и не обратил внимания, поскольку он сам их снял при обыске.
Кроме того, подсудимому не было надобности заходить в воду по колени: «завязывается борьба на откосе, подсудимый пихает жену, они скатываются в минуту по жидкой грязи, затем он схватывает ее за плечи и, нагнув голову, сует в воду».

Конечно, сопротивляться Лукерья не имела возможности. Здесь нужно иметь в виду неожиданность нападения и само положение убийцы, «который держал ее одною рукою за руку, на которой и остались синяки от пальцев, а другою нагибал ей голову к воде». Чем же могла защититься жертва?

И все же многие настаивали на самоубийстве из-за ареста мужа. Нужно быть детски наивным, чтобы поверить подобному мотиву, ведь Егора брали под арест лишь на семь дней. Возможно, она могла покончить с собой по причине насилия со стороны мужа. Но свидетели говорили, что жили они более-менее мирно. Кроме того, вспомним хотя бы слова женщины о том, что рук она на себя накладывать не станет.

Еще один неоспоримый факт в пользу убийства: Ждановка не настолько глубока, чтобы в ней можно было специально утопиться. «Ведь надо согнуться, нужно чем-нибудь придержаться за дно, чтобы не всплыть на поверхность... Но чувство самосохранения непременно скажется — молодая жизнь восстала бы против своего преждевременного прекращения, и Лукерья сама выскочила бы из воды».

Итак, это не самоубийство. А почему Аграфена Сурина не могла быть убийцей? Это предположение не сходится по времени, и, конечно же, очевидно, что тут-то были бы следы борьбы, ведь Аграфена не намного сильнее Лукерьи.
Итак, убийцей мог быть только подсудимый, Егор Емельянов. Однако остаются неразъясненными два обстоятельства: «во-первых, зачем обвиняемый вызвал Аграфену, когда шел убивать жену, и, во-вторых, зачем он говорил, по показанию Суриной, что "брал девку, а вышла баба", и упрекал в том жену в последние моменты ее жизни?»
Здесь все объясняется душевными проявлениями, «которые свойственны большинству людей при известной обстановке».

Если бы своенравный Егор не бросил тень на честь своей жены, у него не было бы повода вернуться к Аграфене не с мольбами и признаниями, что женился он «сдуру», а с гордо поднятой головой. Позвал он ее свидетельницей убийства, чтобы показать свою верность, ведь раз он уже женился на другой. А сама Аграфена долго его ждать не будет, и потому «надо ее закрепить надолго, навсегда, поделившись с нею страшною тайною. Тогда всегда будет возможность сказать: «Смотри, Аграфена! Я скажу все, мне будет скверно, да и тебе, чай, не сладко придется. Вместе погибать пойдем, ведь из-за тебя же Лукерьи душу загубил...»

Однако Емельянов не сообразил, какое впечатление может произвести на Сурину сцена убийства Лукерьи...
Дело об утоплении Емельяновой слушалось 12 декабря 1872 г. в Петербургском окружном суде с участием присяжных заседателей. Обвинение поддерживал А. Ф. Кони, защищал обвиняемого В. Д. Спасович.
Чем же все кончилось? Благодаря речи А. Ф. Кони, присяжные сказали свое «Да, виновен». Суд признал Емельянова виновным в «насильственном лишении жизни своей жены, но без предумышления и по обстоятельствам дела заслуживающим снисхождения». Его лишили всех прав состояния и отправили на 8 лет на каторгу.