Writober 2022

1 - «Освобождающий огонь»

Внутри меня всё сильнее разгорается ярость.
Когда-то, много лет назад, я сидел в мастерской брата и смотрел, как он раздувает огонь в печи. Хитроумные инструменты, машины — отблески пламени дрожали на металле. Такой же огонь горел в жертвенниках на Олимпе, согревая богов, забавляя их своей причудливой пляской.

А люди, они выживали в холоде и мраке. Тёплые шкуры, острые клыки, всё это досталось животным. Не было у людей дара, способного сплотить их у живительного тепла.
Ради вас пошёл я на преступление против богов — похитив у Гефеста искру пламени и научив первых людей разжигать огонь.
Ради вас веками переносил я суровое наказание. Когда орёл приближался к скале, снова и снова, я тешил себя мыслью о том, чего вы могли достичь.

С помощью пламени можно согреть сотни людей. Приготовить еду. Отпугнуть дивих животных.
Собрания вокруг костра, на которых принимаются важные решения. Факелы, освещающие строительство домов и кораблей. Лампада над столом писателя или в мастерской художника.
Я ждал, что талантом и трудолюбием вы однажды превзойдёте богов.

Но что вы сделали с моим даром?

Все свои знания, свой талант, вы вкладываете в уничтожение себе подобных. Спустившись со скалы, я увидел мир, полный вражды и насилия. Искра, которая должна была освободить вас от мрака, разожгла что-то тёмное.

Боги постоянно насмехаются надо мной за любовь к людям — не зная, что она на исходе. То, за что я готов был заплатить веками страданий, обернулось химерой. Рвущейся к власти и наживе, полной ядовитой злобы.
Иногда мне хочется снова взять искру и разжечь пламя — которое положит конец злобе. Останавливает меня только одно беспокойное чувство.
Надежда.

2 - «Одержимость»

Я знаю, где ты живёшь.
Не только на каком этаже и в какой квартире, я даже знаю, какая из комнат в ней — твоя. Остальные две заняты пресными, некрасивыми девушками. Но я никогда не перепутаю твоё окно с их скучными спальнями.

Благодаря окну я в курсе, во сколько ты встаёшь и когда ложишься. Долго пришлось искать квартирку в доме напротив, но когда она освободилась, я въехал сразу, не обратив внимание на шумных соседей и старую сантехнику.
Зато теперь я могу наблюдать за тобой — ежечасно. На подоконнике лежит бинокль, прибор с функцией ночного видения уже едет из интернет-магазина. Я хочу смотреть, как ты сидишь за столом и переписываешь лекции, читаешь на кровати, переодеваешься, говоришь по телефону, спишь...

Я понял, что не могу без тебя, в момент нашей встречи — первого сентября. Неизвестное место, паника, толпа других первокурсников. Я сжимал в руках новенький студенческий билет, взгляд метался по незнакомым лицам, воздуха не хватало. А потом я заметил твою спокойную, ласковую улыбку.
И зацепился за неё, как за якорь.

С тех пор глаза мои стали псами — я цепко выслеживаю тебя в толпе. Нюх мой тоже подобен волчьему — я чувствую запах твоих духов, даже когда ты сидишь на другом конце аудитории. А иногда, если мы оказываемся близко, улавливаю нежный аромат твоей кожи.
Ты ни о чём не подозреваешь, и слава всем богам. Представить не могу, чтобы ты подошла и заговорила со мной.
Это будет ужасно.

Потому что в моей голове ты — всегда добрая, чистая и прекрасная. Пока я слежу за тобой издалека, не замечаю недостатков. Иду следом по улице, часами сижу на подоконнике, глядя в бинокль.
И каждый день я молюсь, чтобы ты не обратила на меня внимания. Не подошла, не заговорила...
Ведь пьедестал, с которого упадёт твой идол, слишком высок.

3 - «Я видел твоё истинное лицо»

Она стояла напротив, красивая, в свадебном платье — но это была не моя невеста.
Я влюбился в девушку, которая держала дома пятерых котов, подобранных на улице. Которая смеялась над анекдотами, придуманными ещё до её рождения, любила Beatles и крем-брюле, и была самой лучшей, самой милой на свете.
Но это существо...

Оно поразительно долго меня обманывало. И сейчас: локоны падали на обнажённые плечи, хрупкие пальцы сжимали букет из белых лилий, но я знал — это обман.
Я повторял клятву, не понимая слов. Надевал на её палец кольцо, пытаясь не содрогаться от ужаса. Первый танец, оркестр играет вальс, даже видеограф вытирает трогательную слезу — а у меня перед глазами стоит тот момент.

Мы играли свадьбу в загородном доме моей бабушки. Она всегда говорила, что обязательно побывает на свадьбах всех внуков. И если мои старшие братья успели познакомить её с невестами, то я — нет.
Бабушка покинула нас за месяц до того, как я встретился с... с этим. Оно ещё и делало вид, что поддерживает меня, помогает перенести утрату. Ложь, ещё одна ложь.

С помощью бабушки я и смог его разоблачить. Она всю жизнь собирала всякие «магические» вещички: котёл, в котором якобы варились зелья — он стоял у неё прямо на кухне. Книги на непонятных языках, с разными символами и страшными рисунками - мама запрещала мне трогать их.
Кристаллы. Птичьи перья. И зеркала.

Они были не чета тем зеркалам, что сейчас массово производят на фабриках. Ручная работа, настоящее серебро — всегда повторяла бабуля.
— В этих зеркалах, - говорила она, - отражается только правда.

Не принято видеть невесту перед свадьбой, но я не смог удержаться. Заглянул в приоткрытую дверь, пока мастер, которая делала причёску, заканчивала работу.
Привычный мир может измениться за секунды. В один момент я дождаться не мог момента, когда она скажет «Да». А в следующий уже заглянул в зеркало на стене. В нём отражались двое: парикмахерша с щипцами для завивки в руках и старуха в белом платье.
Я не сразу понял, что это она.

Серая кожа, вся в морщинах и пигментных пятнах. Локоны золотистых волос в руках мастера обернулись жидкими седыми прядями. Но страшнее всего оказались глаза.
В них не было задорного огонька, в который я когда-то влюбился. Мрачными провалами, в глубине которых будто горели угли, оно пожирало книжную полку.

Я медленно отошёл от двери, а потом — не сказал ни слова. Один взгляд на это чудовище дал понять: лучше не стоять у него на пути.
Но каждую минуту — пока мы обменивались кольцами, танцевали, принимали поздравления — я молил об одном.
Чтобы бабушка вернулась и помогла мне вырваться из этой западни.

4 - «Святой грааль»

— Всего в мире насчитывается одиннадцать черепов Иоанна Крестителя, но подлинных из них только семь!

В группе раздались смешки, но экскурсовод, мужчина в летах с бородкой и лысиной, почти захватившей всю голову, не отреагировал. Горделиво подняв подбородок, он провозгласил:

— Проследуем в следующий зал, где ждёт главный экспонат нашего музея. Святой Грааль!

Я, как всегда, шёл последним. Руки спрятаны в карманы, взгляд опущен — вдруг кто-то в толпе меня узнает. Подобные случаи уже происходили, пятьдесят и двести лет назад. И каждый раз приходилось что-то врать, представляться своим сыном или внуком.

Щелчки затворов камер, мерный голос экскурсовода, который рассказывал, как сотню лет назад неизвестный коллекционер подарил Грааль церковному музею.
— Радиоуглеродный анализ установил, — распинался он, — что возраст чаши больше двух тысяч лет.
Последний турист освободил путь.
Я поднял голову.

Грааль не был украшен причудливой резьбой или драгоценными камнями, нет. Обычная чаша, пусть и, очевидно, старинная. Даже не старинная — древняя.
Впервые я увидел её пятьсот лет назад, в лесу у предножья Альп. В ту ночь я собирал хворост, чтобы протопить дом. Мне уже исполнилось девятнадцать, возраст, когда нужно работать и помогать семье, а не бояться теней в ночном лесу.

И всё равно, я страшился их. А увидев то собрание на поляне, подумал, что отправлюсь на небеса в тот же миг.
Их было не больше пяти-шести человек, я не успел посчитать. Все в непривычной одежде, в деревне таких не встречалось. Но важным было не то, как они выглядели —
— а то, чем занимались.

Они собрались в круг, обступив Главного — я посчитал, что он Главный. А тот держал в руках чашу, маленький деревянный кубок. Вот такой мог бы найтись и в нашей деревне.
Но через секунду, прижимая к груди хворост, я понял — нет.
Не мог бы.

Чаша источала слабый свет, будто маленькое, взошедшее ночью солнце. Уже через несколько недель после я понял, на что это было похоже.
На нимб, вокруг головы святого. Видел такое на фресках в церкви.

Они все, запрокинув головы, пожирали взглядом чашу. И я тоже смотрел. Хворост мог бы загореться в моих руках, зима смениться летом и снова зимой, а я смотрел и смотрел...
Не помню, как я потерял сознание, упав прямо в колючий кустарник. Может, поэтому те люди меня и не заметили. Пробуждение вышло не из приятных — обломок ветки глубоко вонзился в ладонь.
Но когда я его выдернул, рана затянулась мгновенно.

— Есть легенды, что одно прикосновение к Чаше Грааля дарует вечную жизнь. В некоторых версиях утверждается, что достаточно и взгляда, — продолжает экскурсовод.
Это правда, уж я то знаю.

И пусть чаша в этом музее болезненно похожа на настоящую, в ней нет той силы. Очередная имитация ради наживы. Продать больше билетов, пустить пыль в глаза...
Я опустил взгляд. Очередная попытка провалилась.

Я много чего успел повидать и сделать. Но где бы я не был: в церковном музее, общине сектантов, коллекции богача, стремящегося спрятать свои сокровища — мечтаю об одном.
Найти ту, настоящую Чашу.
И попросить её забрать этот непомерно тяжёлый дар.

5 - «В кронах деревьев»

В природе есть такое интересное явление — застенчивость кроны.
Даже в самом густом лесу не всегда бывает темно. Листья деревьев не соприкасаются, оставляя небольшие каналы, через которые проходит свет. Это выглядит почти волшебно.
Но почему они так делают?

Конечно, у учёных есть объяснение, что-то про защиту от ветра. Мол так деревья реже сталкиваются и не вредят друг другу.
Ничего не напоминает?

Я могла бы защитить диссертацию о том, как держаться от людей подальше. Не улыбайся незнакомцам в метро, не поддавайся на предложения собраться или погулять, не рассказывай слишком много о себе. Ещё десятки «не», которые обеспечивают комфортное одиночество.
Люди — сложные. А ещё такие несовершенные... Мы слишком часто вредим друг другу, осознанно или нет.

Я держусь подальше от тех, кто может обидеть меня непреднамеренно. Рассмеяться над детским увлечением, которое меня успокаивает. Упрекнуть в слабости — когда я работаю на пределе сил. Прилюдно указать на недостатки во внешности, думая, что помогают.
Есть и другие, они ещё хуже. Те, кто сознательно доведут до слёз, а потом притворятся, что просто шутили. Любители поднимать самооценку за счёт других, насмехаться и вонзать нож в спину.

Сильный ветер поднимается в лесу. Ветви бьются друг о друга и ломаются, листья летят на землю. Но если держаться от других деревьев подальше, больно не будет.
Люди не заденут тебя, если ты не подпустишь их близко.

Иногда, выбираясь в городской парк с книгой, я думаю: какие же деревья красивые. Особенно те, что растут близко-близко, плотно закрывая небо листвой.
Под такими можно не бояться ни дождя, ни палящего солнца. Ветер их тоже почему-то не пугает.
Лёжа в прохладе и слушая, как шумят кроны деревьев, я думаю...
Возможно, в этом единстве что-то есть.

6 - «Карты Таро»

Я достаю из колоды три карты.

Сфинкс смотрит с Колеса Фортуны. Звезда сияет в ночном небе. Мир безмятежно улыбается, паря в облаках. Удача, надежда и свобода, три прекрасных аркана.

Я могу перемешать колоду и сделать ещё одну попытку: но она будет похожей. Может, вместо Мира попадётся Солнце или Королева Кубков, но суть не изменится. Прекрасная, спокойная жизнь.
И так каждый день.

У меня свой маленький кабинет: делю помещение с кофейней и магазинчиком, продающим свечи. Каждый день через мои руки проходят десятки судеб. Я тасую колоду и раскладываю карты на столе, тасую и раскладываю вновь.

Чего мне только не попадается. Повешенный и Башня; перевёрнутый Шут и Девятка Мечей. Потери, предательства, события...
Жизни моих клиентов это всегда переплетение мрачного и светлого. Мне же, кажется, мрачного не положили. Будто в мягкую молочную пенку забыли добавить эспрессо.

Я коротаю тихие дни в маленьком, уютном городе. С воскресенья по субботу сижу в кабинете и гадаю, по понедельникам гуляю, хожу к пруду с утками или встаю рано утром, чтобы посмотреть, как сводят мосты.
Меня не ждут неожиданные потери или крушения иллюзий. Карты в раскладе не меняются. Мир неторопливо вращается, а я будто сижу в самом центре, на единственной неподвижной точке.
Даже если бы я переехала или попыталась бы сделать что-то невероятное, сумасшедшее — всё бы сложилось самым скучным образом. А потом жизнь бы вернулась на круги своя.

Возможно, какие-то силы создали меня в качестве наблюдательницы за чужими судьбами. Или же я обречена на счастье, как бы странно это не звучало.
Конечно, на это не стоит жаловаться — многие мои клиенты, в раскладах которых мелькают Мечи и Башни, с радостью бы поменялись со мной местами. Но так же, как мне не знаком вкус потерь и тревоги, они не знают ничего о моей жизни.
О том, какой затянутой и пресной она временами бывает.

В очередной раз переворачиваю карту. Туз Пентаклей.
Ещё один долгий и безмятежный день.

7 - «Снегурочка и Купава»

Каждый год зима становится злее.

Разгневанный Ярило отказывается дарить тепло земле, ласкать своими лучами урожай и согревать людей. Много лет он рыщет по холодному лесу, по бесконечным, покрытым снегом полям. Он ищет дочь Весны и Мороза.

Снегурочку.

Хрупкой, как весенний лёд, девушке лучше бы скрыться от взора бога. Один луч солнца, и она испарится, один росток чувства в холодной душе — и ей не спастись. Но Снегурочка не может больше тосковать в одиноком лесу.
Она слишком долго наблюдала издалека за деревней: за смехом девушек, которые танцуют даже на самом сильном морозе. За весёлыми парнями и, особенно часто, за пастухом, который поёт зимнему лесу и яркому солнцу.
Иногда Снегурочке кажется, что он поёт только ей.

Она выходит из леса, чтобы познать обычную жизнь и любовь. Пусть её сердце растает, зато не будет холодной ледышкой тяготить грудь. Застенчивая и неуверенная пытается она влиться в общину.
Это оказывается проще, чем кажется.

Быстро появляются у Снегурочки верные подруги. Красавица Купава делится с ней секретами и оберегает от насмешек. Многие парни хотели бы быть рядом с белокожей красавицей, и только один не обращает на неё никакого внимания.
Тот пастух с чарующим голосом, ничем он не выделяет Снегурочку среди других.

Она подолгу смотрит на своё отражение в реке — может, недостаточно красива? Не замечает, что лёд уже растаял, а солнце становится всё ярче. Зима была длинной, но с каждым днём Ярило забирает себе больше времени.
Он всё ещё ищет её.

Снегурочка делится сердечной болью с Купавой. Подруга предлагает обратить внимание на других женихов, пытается рассмешить и утешить. Своей тёплой ладонью накрывает холодные руки Снегурочки, обещает, что скоро придёт весна и всё будет хорошо.
Снегурочка рада верить Купаве — пока однажды не застаёт ту на поляне. Вместе с пастухом, который поёт ей о любви.
А Купава принимает его признания, будто не видела грусти в глазах Снегурочки, не знала, как болит её холодное сердце.

В одном уже бывшая подруга ошиблась. Весна не настанет.
Дочь Мороза познаёт свою истинную силу. Один за другим они обращаются в ледышки, пастух падает на землю, не закончив песню.
Солнце, которое только набралось сил, скрывается за тучами. Ярило разыскивал беззащитную девушку — не ожидая увидеть её холодную ярость.

Ростки чувств замерзают, не успев расцвести. На бледном лице Снегурочки больше нет грусти или боли.
Нет ничего.
И её холодное, навеки замёрзшее сердце больше не кажется тяжёлой ношей.

8 - «Восковые фигуры»

Я нашла её в мусорном баке.
Сначала я подумала, что это — неудача нашей мастерской. Знаете, той, которая занимает большую часть здания.
Посетители думают, десяток помещений музея — это всё, что у нас есть. Они бродят между Бродским и Набоковым, фотографируются с Петром Первым и пытаются дать пять Джону Элтону. Таких обычно останавливают экскурсоводы.

Они не знают, что происходит в подвалах и комнатах с табличками «Только для персонала». От запаха химикатов и жестокого света холодных белых ламп быстро начинает болеть голова.
Там шьют одежду и готовят декорации. Собирают парики из натуральных волос. И наконец: работают с воском, доводя фигуры до полного сходства с оригиналами.

В мастерской можно наткнуться на всякое: голова Эркюля Пуаро на подоконнике, руки Ахматовой в холодильнике... Поэтому я сначала подумала, они просто выкинули бракованную фигуру в мусорный бак, а не утилизировали, как полагается.
Но потом я поняла, что тело было настоящим.

Я узнала её даже с бледной кожей и широко распахнутыми, невидящими глазами. Она приезжала к нам неделю назад. Певица, не слишком известная, но завоевавшая награды на нескольких конкурсах и недавно выпустившая клип.
В музее сделали её точную копию из воска. Она заехала на экскурсию, провела целую фотосессию с двойником, оставила автограф в книге отзывов и удалилась.
И вот она, то есть, её тело, снова здесь.

Я захлопнула крышку бака и вернулась на свой пост. В работе менеджера бывают спокойные минуты: когда не надо договариваться о десятке экскурсий или отчитывать работников за опоздания. Налив себе чай, я достала телефон и открыла страничку певицы.
Десять минут назад она выложила несколько новых историй. В ванной с полотенцем на голове — но зеркало не запотело, будто никто не включал горячую воду. Показала свой полезный завтрак, но сама на камеру не съела ни кусочка.

Фигуру певицы ещё вчера убрали в хранилище, как поступают со всеми временными экспонатами. Я не была уверена, что найду её там.

Об этой аномалии ходят слухи среди всех, кто занимается восковыми фигурами. Те, что изображают исторических личностей, обычно спокойны. Но фигуры живых людей...
Правильно говорят, что это плохая примета.
Несколько артистов, писатели, даже один космонавт. Я находила множество слухов о том, что они ведут себя странно. Едят только дома или за закрытой дверью, не пьют на вечеринках, забывают о любви к тропическим странам.

Мне бы стоило многим об этом рассказать. Показать тело в мусорном баке, открыть хранилище и продемонстрировать, что на месте восковой копии теперь пустота. Но я чувствую взгляды десятков восковых глаз — прямо сейчас.
Они всегда рядом. Они всё видят. И в любую секунду могут заткнуть мне рот.

Поэтому я допиваю чай и спешу на совещание.
Пусть секреты фигур раскроет кто-то другой.

9 - «Сладкие запреты» - серьёзный текст

— Ты здесь, Бог? Это я, твоя пухлая девочка.

Это ведь начинается ещё в младших классах, если не в детском саду. Всегда есть девчонки, которых выделяют среди других. На которых хорошо сидят эти форменные юбки и блузки — холодные и неудобные, но такие красивые.

Их ставят в пример каждой школьнице, им доверяют дарить цветы важным гостям, они всегда окружают учительницу на общем фото, сияя улыбками.

А остальные девочки, которым не повезло родиться с невыразительными лицами, кривыми ногами или в пухлых «не женственных» телах, они испытывают жгучую смесь стыда, зависти и ненависти. И в то же время: сочувствия.
Я знаю. Я была такой.

— Ты здесь, Бог? Это я, твой некрасивый подросток.
Следом идёт период, когда тебе говорят: «Перерастёшь и похудеешь». Те красивые девочки, они больше не наслаждаются преимуществом — а с ужасом пытаются его удержать.
Первые диеты, первые шепотки о том, как избавиться от съеденного. Корни всех болезней, которые потом придётся лечить у хорошего терапевта, часто начинаются здесь.

Здесь девочка впервые ощущает сладкий вкус запретов, когда ужин, оставленный нетронутым, кажется достижением. Отодвигая тарелку, она ощущает в себе силу.
Но это ложь. Уж я то знаю.

— Ты здесь, Бог? Это я, твоя неидеальная женщина.
Запреты становятся только жёстче: каждый приём пищи означает вину. Каждый вечер, проведённый дома, не в спортзале — тоже. Ты так часто наказываешь нас стыдом и чувством собственной никчёмности, что я начинаю сомневаться в твоей доброте.

Ты прикрываешься личиной богинь красоты, «женственности» и изящества. Но за ней скрывается нечто злое, желающее выпить наши силы, отправить нас в бесконечную гонку за идеалом, которого не существует.

— Ты здесь, бог?
Пошёл ты к чёрту.

9 - «Сладкие запреты» - (не)серьёзный текст

Магазинчик назывался «Сладкие запреты».

Юлия долго стояла у порога рассматривая вывеску: карикатурная вампирша облизывала окровавленные клыки. Стоило бы развернуться и уйти из этого подвала.

Но знакомые нашептали, что тут можно найти неразбавленную кровь.

Сделав глубокий вдох, Юлия потянула на себя дверь. Розово-фиолетовые лампы окрашивали комнатку в безумные цвета. Вампирша потёрла лоб, не зная, разгорается ли в голове боль от света, химозного запаха или тяжёлой музыки, доносящейся из колонки.
Или от голода.

Музыка, к счастью, быстро стихла. Из-за стойки, заваленной папками, поднялась незнакомая вампирша.
— Добро пожаловать! Какие удовольствия вас интересуют?

Юлия пожала плечами. Вдоль стены гудели несколько холодильников, в таких обычно хранилась кровь. Но стоило взяться за ручку, девушка возмущённо воскликнула:
— Вы куда? Я же не знаю, кого вам надо!
— Что значит, кого? — рыкнула Юлия.
Она слишком отвыкла от разбавленной крови, чтобы взять пару пакетов в донорском пункте. А ещё пару раз попала на камеру во время последней охоты. Нужно было затаиться, и теперь голод водил её по таким... местечкам.
Девушка схватила одну из папок, пролистала страницы: те были заполнены фотографиями.
— У нас вы можете выбрать кровь на любой вкус! Женщина, мужчина? Блондинки, брюнетки, рыжие... — острым ногтем она постучала по папке в красной обложке. — Вот тут исключительно модели. У нас договорённость с одним агентством.

Юлия возмущённо фыркнула. Взгляд упал на маленький холодильник в углу.
— А там у вас что?
— Это для особых покупателей...
— Да говори ты уже!
Вампирша закатила глаза.
— Там у нас всё, связанное с менструальной кровью. Есть пакеты с разными группами, от анонимных доноров и с фото тоже. А ещё трусики.
Юлие показалось, что от голода у неё помутилось в голове.
— Что?
— Трусики. Пропитанные кровью. Только учтите, — она смерила взглядом Юлию. — Это дорогое удовольствие.

Чего вампирша за стойкой не ожидала — взрыва.
— ...для вас это развлечение?! — кричала Юлия, скидывая на пол папки. — Вы забыли, кто вы такие?! Для чего нужны люди? Они — еда, а не деликатес!
Другая вампирша отступала к стене, мысленно ругаясь на тревожную кнопку, которая уже неделю не работала.
— Вы пьёте разбавленную дрянь, устраиваете свидания, выбираете обед по фоткам! Да когда ж вы поймёте!

Буря закончилась так же неожиданно, как и началась. Хлопнув дверью, Юлия взлетела по ступенькам и скрылась в тёмной подворотне.
Нужно было найти кровь. И неважно, сочного блондина или томной брюнетки.

10 - «Совы остались единственными мыслящими созданиями в лесу»

Афина оглядывается через плечо. Там, за спиной, только ночь. Дрожат ветки деревьев, ухают совы. Луны сегодня не видно, Селена отдыхает на Олимпе, и в темноте так просто заблудиться.

Она неуверенно делает шаг вперёд, мелкие ветки и камешки колят ступни. В легкой тунике холодно, мурашки бегут по рукам. Где же её сандалии и поножи из лёгкой стали. Где эгида с головой Горгоны, плащ и копьё?

Они у той, другой.

Ещё несколько шагов, и Афина видит фигуру на поляне. На ней тоже лёгкая туника, только белая, как у муз. В руках она держит флейту, вырезанную из тонкой оленьей кости.
Эта богиня подносит флейту к губам — и по лесу разлетается первый неуверенный звук.

Совы прерывают ночную охоту и слетаются послушать, как из кости и божественного таланта рождается новый инструмент. Они окружают Афину: и ту, что играет, и другую, напряжённо наблюдающую за второй, шелестят крыльями, шепчут:
— Госпожа, вы опять потеряли себя!

Афина мотает головой. Гул сов превращается в гул голосов, и, сделав несколько шагов вперёд, она оставляет себя, играющую на флейте. Лес сменяется городской площадью, где уже собрались учёные мужи. Идёт голосование, руки поднимаются в воздух, каждое решение вызывает одобрительный гвалт.
— Госпожа?
Она снова видит себя — статуя покровительницы Афины наблюдает за площадью. У этой на плече сидит сова, и сейчас она разговаривает с другой, мягко, будто пытаясь успокоить:
— Вам нужно вернуться.

Афина закрывает глаза и бросается назад, подальше от говорящей статуи и этих чуждых мужчин. Она хочет закрыться в своей тёплой комнате, сесть за прялку и часами наблюдать, как из шерсти рождается тонкая, но такая прочная нить. Как хаос превращается в порядок.
Но спокойствие ей найти не суждено.

Пытаясь найти дорожку, ведущую из леса, она сталкивается ещё с одной. Охает, налетев на бронзовый нагрудник. С него на Афину смотрит лицо, искажённое яростью, змеи переплетаются вокруг головы Горгоны.
Эта, другая, неторопливо поднимается на ноги. У неё на голове шлем, а в руке копьё. И кровь, пятнами на лице, на плаще и нагруднике. Афина слышит голоса полководцев и крики солдат, видит её, направляющую армии в бой.
Они похожи, но такие разные.

Совы кричат, предостерегая. Афина хватается за голову — наверное, так же себя чувствовал отец. Она не знает, что делать, кем быть. Как уместить в одной себе изобретательницу флейты и прялки, создательницу государства и — мать всех войн.
Но совы, которые, кажется, единственные в этом лесу сохранили рассудок, зовут:
— Вы справитесь! Ваша мудрость всегда позволяла быть всем и сразу.

Афина делает глубокий вдох и поднимается на ноги.
На ней снова любимый нагрудник, в руке — копьё. Но плащ, наброшенный на плечи, соткан из знакомой шерсти. А в голове вертится мелодия для флейты.
Ей удалось собрать воедино все осколки своей личности.
На этот раз.

11 -«Песнь осеннего кладбища»

Я так и не смог удобно устроиться в своей тёплой могиле.

Сторож постоянно топтался сверху, скреб метлой, собирая листья. Неужели обязательно было делать это каждый день? Яркая листва неплохо украшала моё скромное последнее пристанище.

Когда он, наконец, убрал с кладбища всё, что можно убрать — пошли разговоры. Не обычная болтовня, которая начинается при новом захоронении в нашем тихом уголке.
Нет, это было стихийное бедствие.

Я знал, в чём причина. Близился Хэллоуин. День, когда мы не просто можем выйти наружу — нам положено это сделать.
Ни один мертвец не может остаться в своей могиле в особую ночь. Я был не против выбраться наружу: оценить, как сильно потрескалось надгробие, напугать надоеду-дворника...
Но они обязательно превращали всё в фарс.

— Слава, ты в этом году будешь прогуливаться по липовой аллее. Если увидишь кого-то, надо исчезнуть под землёй, а потом инфернально рассмеяться, — инструктировала меня Кристина.
Она владела своим театром — до того, как один психопат, влюблённый в актрису, не обрушил всё здание на голову Кристине и ещё сотне человек. Это никак не повлияло на её страсть к театральности и организации.

Каждый год мы под руководством Кристины — и ещё пары особо ретивых душ — разыгрывали для живых целое представление. И каждый год я старался увильнуть от участия.
— А можно я просто посижу на лавочке? Или в склепе?
— Склепы уже заняты! — я не видел, но знал, что в своём гробу она закатила глаза. — Нет, если ты хочешь, я могу вас поменять. Но тогда надо будет всю ночь издавать зловещие звуки.
Я только отмахивался и мысленно жалел всех, кто когда-либо с ней работал. Живых или мёртвых.

Когда-то, бегая по утрам на работу, пытаясь прочитать хоть сотню страниц романа, пока не наступит полночь, и вместить все дела в короткие выходные, я думал: отдохну в гробу.
Но это оказалось непросто. Надоедливый дворник и посетители, которые временами забредают на кладбище, громко читают надписи на надгробиях и смеются над странными именами (очень обидно за бедняжку Гренаду). И, конечно, все эти праздники, когда мёртвым положено подниматься из могил и пугать всех подряд.

Жизнь кладбища на целый месяц осени превращается в какофонию: сначала все планируют Хэллоуин, а потом обсуждают, как пара зевак убежали, потеряв шапку и шарф от испуга. Я лежу в гробу молча и терпеливо жду, когда это закончится.
В конце концов, у меня в запасе целая вечность.
Может, однажды я к этому привыкну.

12 - «Тень вампира»

Вместо экрана у меня белая простыня, висящая на стене. Зато проектор нормальный, подарили друзья на день рождения. Чтобы я мог «смотреть свои старые фильмы», говорили они.
Но обычно я смотрю только один фильм.

Он называется «Замок на чёрной скале». Классика хоррора, снятая ещё когда мои родители ходили в ясли. Художник получает заказ — написать портрет аристократа, живущего в старинном замке. Он берёт с собой нескольких близких друзей и любовницу, и вся эта компания собирается в мрачном месте, кишащим тенями и летучими мышами.
Вот что могло пойти не так?

Аристократ-хозяин замка, конечно же, вампир. Один за другим, гости превращаются в его обед или ужин, пока любовница художника наконец не заманивает его в гостиную — и не распахивает плотные занавески. Вместе с вампиром сгорает и портрет, неужели отсылка к Дориану Грэю?

Я впервые увидел этот фильм в интернете, копию жуткого качества. Но несмотря на зернистую картинку, кривой перевод и предсказуемый сюжет, не мог оторваться.
Внимание привлекал главный актёр. Нет, не художник, а вампир. Даже на чёрно-белой плёнке он казался бледнее других: худощавый, с острыми скулами и шестью пальцами на левой руке.
Я знал его.

Такие вещи не забываются. Когда мне было лет десять, родители решили, пора изучать второй язык. Они остановились на французском, ведь наш сосед как раз давал частные уроки.
Он жил двумя этажами выше, и его квартира выглядела, как склеп. «Непереносимость света», — спокойно говорил он, проверяя, плотно ли задёрнуты шторы.
Он пытался вложить в мою голову неправильные глаголы; исправлял ошибки в французских фразах, держа перьевую ручку шестипалой левой рукой.
Конечно, я безумно его боялся. Вздохнул с облегчением, когда мы переехали — и меня отдали в нормальную языковую школу.

И вот теперь: фильм, где сосед играет главную роль.
Снятый, наверное, ещё до его рождения.

Любопытство вцепилось в меня мёртвой хваткой. Я искал в сети — на трёх языках — всю доступную информацию о «Замке» и актёрах. Роль вампира исполнял француз с абсолютно обычным именем. Мне не удалось найти никакой информации о других работах или о нём самом.
Единственный прорыв в расследовании случился через несколько месяцев, когда я обнаружил, что исполнительница роли любовницы не только жива, но и ведёт свой фан-сайт. За восемьдесят лет эта старушка успела сняться почти в сотне фильмов, пусть и малоизвестных.
А ещё она умела пользоваться электронной почтой и любезно ответила на моё письмо.

Да, конечно, она помнит тот фильм. Каким глупым он кажется сейчас! Кто исполнял роль вампира? Сложно сказать, но это точно не был кто-то из звёзд или её знакомых.
Но кое-что врезалось в память. Этот актёр, он всегда приезжал на площадку в машине с затемнёнными стёклами, выходил из неё, кутаясь в плащ, закрыв глаза солнцезащитными очками. Он никогда не ел с остальной труппой, а однажды она ошиблась гримёркой и увидела, как он жадно терзает стейк с кровью.

Я смог найти копию этого фильма в хорошем качестве и теперь регулярно ставлю её. Первое появление вампира: распахнутая дверь замка, одинокая летучая мышь, вылетающая на свободу, и компания смертных, дрожащих от неясного ужаса.
Иногда кажется, что я среди них. Охочусь за неясной тенью, пытаясь разобраться: может ли это быть невероятным совпадением? Или мой жизненный путь однажды пересёкся с дорожкой бессмертного вампира?

Жаль, что я, наверное, никогда не узнаю ответа на этот вопрос.

13 - «Все думали, что юродивый глух и почти слеп»

В маленьких городках не существует незнакомцев.

Теорию шести рукопожатий у нас можно сократить до двух или трёх. Если поймать кого-то на улице, допустим, эту девушку, которая пьёт кофе на ходу и не отрывается от телефона. Наверняка у неё есть сестра, которая училась в художественной школе с моим братом.

Но был один человек, история которого оставалась загадочной для всех.
Никто не знал, как его зовут. Я слышала несколько прозвищ, довольно обидных: урод, сумасшедший... Наверное, из-за его привычки беззвучно бормотать себе под нос и смотреть в пустоту.

Только мне он однажды назвал своё имя. Андрей.

Никто не знал, где он живёт. Ни разу не видела его среди бездомных, но никто из местных не признавал Андрея в числе своих соседей.
Я вообще не была уверена, что он из нашего города: слишком часто Андрей пропадал на несколько месяцев, а потом возвращался в пыльной одежде и отросшей сильнее прежнего бородой.

Все думали, что он глух и почти слеп. Слишком часто он пропускал чужие слова мимо ушей — может, просто не желая прислушиваться.
Временами он налетал на людей на улицах, после чего несколько раз ходил с синяками на лице. А когда я предлагала ему посмотреть цветы — он вытягивал руку, касаясь их кончиками пальцев.

Я работала в цветочном магазине старшего брата: не того, что ходил в художественную школу, а другого. Смены часто бывали долгими и одинокими. Поэтому если Андрей появлялся на улице — особенно зимой — я впускала его внутрь и заваривала горячий чай.

Я не хотела на него давить, каждому человеку нужен покой и личное пространство. Особенно хорошо это понимаешь, когда все вокруг слишком много о тебе знают.
Но однажды не удержалась и спросила:
— Чем вы занимаетесь? В смысле... — я опустила глаза на бутоны красных роз. — Кто вы?
Верный вопрос никак не приходил в голову. Но, кажется, Андрей меня понял.

— Я глашатай бога, — ответил он.
Чашка с цветочками в руках, неаккуратная борода и старая, потрёпанная одежда — сложно было ему поверить. А он продолжал:
— Моя задача прислушиваться. И если услышу, что бог плачет, рассказать об этом всем.
Я мотнула головой. Сама идея бога была чем-то близким и, одновременно далёким. Как церковь за углом, мимо которой я проходила почти каждый день, не замечая.
— Но я ни разу не слышала, знаете...
Нужно было оборвать этот неловкий разговор. Но в следующий миг он вскинул голову.

Цветочный магазинчик в маленьком городе стал местом откровения. Его голос гремел среди нераспустившихся бутонов и увядших листьев, я затаила дыхание, вжавшись в стул.
— Потому что он плачет каждый час, каждую минуту! Плачет безнадёжно и горько. Я бы не мог столько кричать, у меня нет сил, нет голоса, — Андрей покачал головой, и я поймала себя на том, что повторяю движение. — Я думал, самое страшное — это молчание. Но нет ничего страшнее слёз, которые не останавливаются.

В тот день он снова пропал — но я догадывалась, что через месяц-другой Андрей вернётся.
И тогда я смогу спросить...
Бог всё ещё плачет?

14 - «Волчьи глаза»

Я помешивала суп на плите, когда услышала зов.
Этот крик, его не спутаешь с любым другим. Смешанный из голосов птиц, шума листьев и рыка животных. Какофония, в которой ясно выделяется послание:
«Пришли враги»!

Я тут же отложила деревянную ложку, убрала кастрюлю с печи и бросила передник на спинку стула. Сняла со стены веник из душистых трав, несколько раз махнула в воздухе, чтобы по дому разлетелся запах.
С самого детства зверобой, мелисса и душица напоминали о магии.

Осталось узнать, что именно произошло. Усилием воли изгнав из головы вопль — паника только мешала сосредоточиться — я позволила разуму вырваться за пределы дома. Несколько секунд он будто парил в воздухе, над деревней и окружавшим нас лесом.
А потом я нашла подходящего союзника.

Таящийся в чаще леса волк поднялся на ноги. Теперь я смотрела его глазами. Вместе мы быстро нашли дорожку нового, непривычного запаха и, не издавая ни звука, бросились за незнакомцами.
Это была группа из троих мужчин, в камуфляжных костюмах, таких чистеньких, будто пару часов назад на вешалках в магазине висели. От них пахло бензином и горячим асфальтом — приехали в нашу глушь на машине?

Волчье зрение не было идеальным, я не могла разобрать мелкие детали. Но у одного из них точно был на спине чехол, в котором совсем не удочки носят.
К нам часто забредали браконьеры и мелкие воришки. Одни охотились за лисами и даже за совами. Другие пытались собирать ягоду и срезать редкие травы, не думая, чем будут питаться животные и из чего я буду варить свои зелья.
Был ещё один, он притащил с собой ручную пилу и нацелился на одну из старых сосен. Не успел даже повредить кору, когда я взяла дело в свои руки.

Волк отступил в лес, я открыла глаза. Суп приятно пах, да и пришло время обеда.
Но сначала нужно было закончить одно дельце.

Городские ведьмы используют для таких вещей зеркало, но у нас, в деревне, свои особенности. Я зажгла свечу из красного воска и вышла на улицу. На земле у грядки с тыквами нашлась не высохшая после ночного дождя лужа.
Пробормотав пару заклинаний, я взглянула на воду. Вместо неба и облаков в ней отражалась та компания в камуфляже. Три капли свечи — по одной на каждого.

Что бы они не задумали — уже скоро пожалеют об этом.

15 - «Кислый мандарин»

Однажды на день рождения соседи по общежитию подарили мне две термо-кружки. На одной были «Ирисы» Ван Гога, на второй — «Подсолнухи».

Казалось бы, двух более разных картин не найти. Но я вечно их путал — брал на работу или прогулку пустую кружку, а горячий кофеёк оставался дома, на столе.

В тот день я достал с дальней полки соковыжималку и сдул с неё пыль. Эта штука — ещё один подарок — пробуждалась от спячки не чаще пару раз за год.
Два дня назад я купил в магазине целый килограмм мандарин, будто так можно было приблизить наступление Нового Года. Они оказались адски кислыми, Яр сморщил нос и отказался делать из них коктейль с кровью.
Пришлось идти другим путём.

Я быстро приготовил горячий глинтвейн с мандариновым соком, красным вином и корицей. Аккуратно наполнил кружку с подсолнухами.
После пришла очередь ирисов: я достал из холодильника пакет крови. Вторая положительная, не самая его любимая, но и не жуткая на вкус.

Перелив кровь в ирисы, я закинул обе кружки в рюкзак и начал одеваться. До рассвета оставалось не больше трёх часов.
Яр сегодня работал на одном из их самых длинных спектаклей: странной истории про актрису, застреленную прямо на сцене. Я смотрел его пару раз: из зала и из-за кулис, и даже проникся невольным сочувствием к главной злодейке.

В тот день меня не интересовало, что творится на сцене. Я обещал Яру, что встречу его после работы и мы вместе пройдём домой. Конечно, странно было выбираться из тёплой квартиры — неделю назад наконец дали отопление! — осенней ночью, но я часов десять просидел над проектом и хотел размять спину и ноги, а главное - проветрить голову.

На цыпочках прокравшись за рабочий пульт Яра, я увидел нашу старую подругу. Юлия сидела, будто обмякнув на стуле, и смотрела в потолок.
Выглядела она ужасно. И я даже говорю не о потёках грязи на джинсах и забрызганных той же грязью ботинках. Она похудела, свободный свитер теперь казался мешковатым, а синяки под глазами почти окрасились в чёрный.

На сцене преступница размахивала пистолетом. Финальная сцена, затемнение, занавес.
После ночного холода губы Яра казались тёплыми. Он быстро оделся, Юлия со стоном поднялась на ноги.
— Пойдём к нам? — предложил я. — Послушаем музыку, поиграем во что-нибудь...
— Только если у вас есть еда, — простонала она.
И тут я вспомнил.

Когда мы остановились на светофоре, я достал из рюкзака обе кружки. Протянул Яру подсолнухи, а сам не успел справиться с заевшей крышкой на ирисах, когда он сказал:
— Фу, кислятина! Там кровь вообще есть?
— Ой!
Мы быстро поменялись кружками. Взгляд Юлии метнулся к ирисам, и, подозревал я, это было связано отнюдь не с любовью к Ван Гогу. Когда Яр протянул ей кружку, она осушила её в пару глотков.

Её окровавленные клыки и бледная кожа теперь напоминали мне вампирш из жутко клиришованных фильмов ужасов.
— Чудесно! — воскликнула она. — Хоть и разбавленная, но... Спасибо, ребята!
— Не благодари, — ответил я, пробуя глинтвейн.
И правда, получилось кисло.
Но Юлия уже мотала головой.
— Нет, серьёзно. Можете считать, что сегодня предотвратили убийство. Или даже парочку.
Яр фыркнул, плотнее затягивая шарф. А я сказал:
— Хорошая шутка.
— Да, — ответила Юлия. — Очень хорошая.

16 - «Патриархат и угнетение женщин»

Нужно будет выбросить это зеркало и купить новое.

На нём слишком много трещин, разбегаются в стороны от вмятины слева, ближе к середине. Туда я недавно ударил кулаком, и теперь стою в ванной, промывая ладонь под струёй холодной воды.

Выпустил пар, с кем не бывает.

Вообще, это не моя вина: меня вывели из себя красные пятна на белой футболке. Стягиваю её через голову, бросаю прямо в раковину и думаю, что надо бы будет сказать ей заняться этим, вывести пятна, чем их там выводят...
Да, точно. Не получится.

В любом случае, не мне же заниматься этими делами. Она всегда убиралась, стирала, готовила — и справлялась с этим не очень. Вечно по вечерам лежала на диване с телефоном и жаловалась на усталость и больные ноги.
Женщины, такие эмоциональные. Вечно всё преувеличивают.

Это ведь она начинала скандалить первой, каждый чёртов раз. То жаловалась, что я не помогаю ей по дому: но когда мне помогать? Да, днём мы вместе работаем, вечером мне надо перевести дух, а по выходным у меня свои дела.
Или, вообще, сидела и плакала, обвиняя меня во всяком. Что я её не ценю, провожу с ней мало времени, вечно пропадаю по вечерам куда-то.
Да, в тот день я задержался с друзьями в баре — но я ведь не должен каждый вечер проводить дома, взаперти. Это был настоящий мужской вечер, мы восстанавливали нервные клетки, потраченные на работе. Не чета её походам с подружками в караоке!

В последнюю ссору у неё глаза тоже были на мокром месте. Постоянно шмыгала носом, пыталась вытереть его рукой и всё говорила... Что она снова от чего-то там устала, больше не может терпеть и пора нам расстаться.
Я пытался её уговорить. Не истерил, кстати, а приводил аргументы. Мы уже полгода отлично жили вместе! Ей нужно было успокоиться, разобрать сумку и забыть об этой глупости.
Но она зачем-то начала возражать. Хотела спровоцировать, я точно знаю.

Тщательно умывшись и найдя в шкафчике в ванной пластырь, я заклеиваю руку. Царапины там, где осколки задели кожу, да и костяшки разбиты.
Это всё из-за неё.
Она так и осталась лежать в комнате; вокруг головы — алая лужа. Я осторожно обхожу её, думая, что делать, кому звонить.
А потом в голову приходит ещё одна, правильная мысль.

Вот она — цена женской эмоциональности, истеричности и вспыльчивости.

17 - «Жизнь взаймы»

Я начинаю дышать только когда выхожу на сцену.

В обычном мире люди вокруг — одинаковые и скучные. Я вижу их тоскливые лица в метро, по дороге до театра, в книжных магазинах... Но только не на сцене.

Здесь каждый носит идеально подогнанный костюм и яркий макияж. Здесь все сливаются в единстве танца, улыбаются или рыдают — если того требует сценарий.
А зрители, которые смотрят на нас, затаив дыхание, а потом аплодируют стоя и несут на сцену цветы, разве они не прекрасны?

В мире за пределами театра у меня нет почти ничего. Я живу в маленькой квартирке в спальном районе. У меня нет ни семьи, ни друзей, ни даже кошки или ящерицы в аквариуме.
Я никогда не любила путешествовать, не заглядывалась на мальчиков или девочек, не находила радость в еде или выпивке. Но у меня всегда был балет.

На стенах в квартире, наскоро покрытых самыми простыми обоями — афиши спектаклей разных лет. В дни, когда у нас нет работы или репетиций, я читаю книги о балете и смотрю записи с чужими танцами.
Даже во сне я продолжаю танцевать.

Девчонки из труппы, кажется, не уверены, как ко мне относиться. Они никуда меня не зовут, потому что знают, что встретят отказ. Но они не гнобят меня, как некоторых новеньких, не вписавшихся в коллектив. Хотя бы потому, что я великолепно танцую.
Способность быстро выучить любую роль и выдать представление без ошибок — вот, что помогло отвоевать спокойствие.

И всё же, они шепчутся за спиной. Я знаю, какие слухи летают в коридорах театра: что-то со мной не так.
Может, это и так.

Для них жизнь — это то, что вертится вокруг балета. Репетиции и знакомства, турне и борьба за популярность. Для меня нет ничего важнее самого танца.
Вставая на пуанты, я наконец чувствую, как кровь бежит по венам. Сцена одалживает мне энергию для жизни.
И я с радостью принимаю этот дар.

18 - «В этот Хэллоуин никто не проснулся»

Однажды бабушка сказала:

— Самые страшные истории не написаны в книгах. Они происходят здесь. В твоей жизни.

Я тогда просила её почитать вслух книжку со страшилками. Ещё картавым, обиженным голосом, я ответила:

— Неп'авда!
— Конечно, правда, — она погладила меня по голове. — Когда ты подрастёшь, я расскажу самую жуткую историю, которую я знаю.

Прошло десять лет. Я давно перестала картавить и переросла книжки с детскими страшилками. Но бабушка всё равно рассказала мне ту историю.
Оказалось, это история нашей семьи.

— Раньше по этой земле ходил нехороший человек, — начала она неестественно спокойным голосом. — Весь год он вёл себя нормально, не привлекал внимания, тихо жил один в своей квартире. Но на Хэллоуин он выходил на охоту.

Он клал в багажник ножи, монтировку, несколько мотков верёвки и десяток тыкв. Выезжал из города и гнал по трассе в любую сторону — подальше от крупных городов.
Он останавливался, когда находил подходящее место — одинокий дом, без высокого забора, немного в стороне от других. Сидел в машине, дожидаясь ночи. А когда свет в окнах гас, брал свои инструменты и пробирался внутрь.

После ночи Хэллоуина в доме не просыпался никто. Сколько бы людей не было внутри, он расправлялся со всеми. А потом... — бабушка умолкла и покачала головой.
— Что потом?
Она взглянула на меня так, будто я всё ещё была маленькой девочкой.

— У него была страсть. Что-то ненормальное, тёмное внутри. Каждой своей жертве он отрезал голову, а потом прятал её в тыкве. Расставлял эти тыквы по дому, множество их. Соседи, родственники, знакомые — кто бы первый не зашёл в дом, пытаясь понять, что случилось с семёй, не знал, где гниёт старая тыква, а где — чья-то голова.
Я вздрогнула. Бабушка сжала мою ладонь.

— Но это не вся история. В одну ночь Хэллоуина он, как всегда, пробрался в дом. Это был уже седьмой раз, и он был уверен — всё пройдёт удачно. Но он не учёл, — она шмыгнула носом. — Что расправился не со всеми.
В ту ночь я спала в домике на дереве. Его ещё дедушка построил. Мы с сёстрами играли там летом, а уже в сентябре родители закрывали его на зиму. Но вечером мы поссорились, я вытащила из маминого комода ключ, взяла одеяло и убежала туда, — её пальцы с силой сомкнулись на моих. — Было ужасно холодно, но я так хотела напугать их, а потом неожиданно выбежать утром... Но я проснулась, когда свет зажёгся, и увидела через окно кухни, как он прячет головы в свои тыквы.

Мне пришлось аккуратно высвободить руку — а потом обнять бабушку за плечи. Несколько секунд она всхлипывала, совсем, как ребёнок. Наконец я смогла спросить:
— Его ведь нашли?
— Да. Того, что я рассказала, хватило на фоторобот. Его узнали коллеги по работе, — она сделала глубокий вдох. — В полиции тогда сказали, что я спасла множество других семей.

Я говорила ещё что-то, поддерживала и успокаивала бабушку. Но уже ночью, пытаясь уснуть, не смогла перестать думать о тыквах, в которых прятались головы.
Эта страшная история стала частью меня.
И нужно было передать её дальше, чтобы хотя бы на миг освободиться.

19 - «Забытый рюкзак»

Я бы всё пропустила, если бы не моя забывчивость.

Мы закончили репетицию полчаса назад. Я успела дойти до ближайшей булочной, отстоять очередь, выбрать плюшки на завтрак — и только тогда поняла, что оставила где-то рюкзак.

Назад в театр я бежала, поднимая брызги из луж. У нас было два сторожа: Евгений и Геннадий. И если первый легко пропускал знакомые лица в любое время, после встречи со вторым я бы пошла домой пешком — кошелёк ведь остался в рюкзаке.

К счастью, в тот день на страже стоял Евгений. Отпустив пару шуток, он открыл дверь. Я скользнула в раздевалку, но там рюкзака не оказалось.
Осталось только одно место.

На прошлой репетиции у моего контрабаса порвалась струна. Я принесла с собой комплект на замену, взяла рюкзак прямо в оркестровую яму... Наверное, там он и лежал, забытый.
Почему-то к сцене я уже не бежала — а шла на цыпочках. Казалось невежливым беспокоить спящий театр. Мало ли, кто таился в этих коридорах.

Я так задумалась об этом, что вздрогнула, увидев её на сцене.
Уборщица неторопливо мыла полы, временами останавливаясь, чтобы перевести дух.
Я не знала её имени: только запомнила лицо и осанку, удивительно ровную, горделивую. Иногда я слышала, как она напевает себе под нос мелодии из Чайковского или Прокофьева, намывая полы и окна.

В театре было немало уборщиц. Но именно о ней, самой старшей из всех, как-то рассказывали девчонки-балерины. Они уверяли, что она когда-то тоже танцевала, была талантливой, одной из лучших.
А потом, когда этот короткий период молодости, здоровья и славы закончился, она отказалась уходить из театра. Так и работала здесь: скользила по коридорам с шваброй и тряпками и часто наблюдала за спектаклями из-за кулис.

И я сделала глубокий вдох, на цыпочках скользнула к яме — рюкзак лежал там, в углу. Но потом...
То, что я тогда увидела — до сих пор не могу понять.

Сначала я услышала что-то странное и знакомое. Знакомое потому, что это была колыбельная из «Щелкунчика», мы её сотни раз играли. А странное из-за того, что музыка раздавалась в закрытом, ночном театре, и оркестровая яма была пустой.
Мелодию слышала не только я. Уборщица подняла голову. Выпустила ручку швабры, и та со стуком упала на пол.
А она сама — взлетела.

Я замерла в темноте, глядя на сцену. Она не тратила время на разминку. Она танцевала. На несколько секунд замирала в каждом прыжке, преодолевая притяжение, изящно вытягивала руки, изгибалась так, что наши двадцатилетние примы не смогли бы повторить.
Она и выглядела лучше них. Вместо уборщицы в спортивном костюме, с собранными в пучок волосами, я видела балерину в сияющей пачке.
Вот она остановилась. Отвесила последний поклон — безошибочно найдя взглядом единственную зрительницу. И исчезла.

На сцене остались швабра и тело.

Уже потом, когда Евгений вызвал бесполезную скорую, и все начали расспрашивать, что же случилось, я ответила: ничего. Старушка тихо покинула нас, наверное, настало её время.
Но я-то знала: где бы она не была сейчас...
Она танцует.

20 - «Холодильник»

Гримёр обожал работать в тишине.
Он никогда не слушал новости или подкасты, даже музыку не включал. Тишина успокаивала, заставляла часы, проведённые над столом, ускоряться.
Поэтому он не мог дождаться, когда клиентки закончат выражать свои пожелания:
— Обязательно поработайте над её ногтями! Нарастить уже, наверное, не получится, так что хотя бы накрасьте. И шрам, самое главное шрам на лице!

Эти двое явно были сёстрами: одинаковые ямочки на щеках и каштановые волосы. Только у первой в них проглядывала седина. Обе были одеты в чёрное: платья, туфли, строгие жакеты.
— У неё этот шрам остался от какого-то путешествия, — объясняла младшая. — Шутка ли, полезла на скалу, а ей уже под тридцать было! Вы не представляете!
Гримёр кивнул, мечтая о моменте, когда он останется один на один с клиенткой. Та уже лежала, накрытая белой простынью, на бескровных губах — спокойная улыбка.

— Постоянно её куда-то тянуло, — снова начала старшая, одёрнув пиджак. — Ни семьи, ни детей, один ветер в голове!
— Вы уж постарайтесь! — вступила младшая. — Пусть хотя бы сейчас выглядит прилично. А то как стыдно будет...
— Мы вот, туфли принесли!
Гримёр молча принял пакет, в котором лежали лодочки на каблуках — совсем новые. Будто кто-то услышал его молитвы, сёстры заторопились к выходу.
— Про шрам не забудьте! — крикнула старшая напоследок.

Облегчённо выдохнув, он зажёг все лампы и поёжился. В морге всегда было холодно; он постоянно боялся простудиться на или потянуть спину — приходилось долго стоять, склонившись над столом.
Зато он точно не боялся клиентов: они не нарушали тишину и спокойно реагировали на каждое действие. Такие не будут жаловаться на непривычную укладку или излишний макияж. Зато отправятся в последний путь идеально красивыми.

Надев перчатки, гримёр поводил ладонью над чемоданчиком с инструментами и решил начать с волос.
Через час всё было готово. Короткие каштановые пряди аккуратно уложены и залиты лаком — чтобы не потеряли объём во время церемонии. Бледность кожи скрыта под тщательным макияжем, шрама совсем не было видно. Губы красные, но не слишком вызывающие, закрытые веки немного подчёркнуты тенями, синяки под глазами стёрты.

Примерив туфли на клиентку, Гримёр удовлетворённо кивнул и стянул перчатки. Пришло время горячего чая.
Он скрылся в соседней комнате, где не было этого бледного света и химических запахов. Ожидая, пока закипит чайник, Гримёр листал ленту — пока не услышал из прозекторской странный звук.
«Просто послышалось», — подумал он сначала. Но звук повторился, будто кто-то швырнул что-то тяжёлое в дверь.

Быстро прокрутив в голове все увиденные фильмы ужасов, он вооружился ножом для бутербродов — и осторожно приоткрыл соседнюю дверь.
На полу лежала туфля — чёрная лаковая лодочка. Вторую он заметил в раковине, словно кто-то метко закинул её туда. Сжав рукоять ножа, он подошёл к клиентке и резко втянул ртом воздух.

Белая простынь была покрыта алыми, чёрными и коричневыми мазками, и теперь напоминала картину абстрактного художника. На лице клиентки остались следы с силой размазанного макияжа. Встрёпанные волосы ореолом лежали вокруг головы. А в руке — ногти которой он забыл накрасить лаком — зажата сточенная под основание алая помада.
Не отпуская нож, гримёр поднял глаза. Красным на стене морга было написано:
«Ещё раз меня тронешь — с собой в могилу заберу!»

21 - «Сирин»

Отец говорит, вредно спать в наушниках. Но он не понимает: музыка это единственное спасение.

Где бы я не была, окружаю себя шумом. Оставшись одна, включаю музыку на полную, хожу на фитнес к тренерам с самыми громкими плейлистами, на лекциях всегда сижу в первом ряду. Я люблю шум метро и трамваев, раскаты грома, даже надоедливую рекламу из колонок.

Они отпугивают её.

Моя бабушка была такой же: она всё время напевала что-то себе под нос, а, когда ей подарили радиоприёмник, не выключала его даже ночью и очень волновалась, если в деревне отключали электричество.
Помню однажды она дала нам с сестре по пустому ведру и ложке и велела устроить самый жуткий шум на свете.
Всё, чтобы она не смогла подобраться к нам.

Маму семейное проклятье миновало: ходит легенда, оно передаётся через поколение. А вот моей сестре не повезло.
Она не прислушивалась к бабушкиным советам, игнорировала опасность. Я много раз указывала на тень от раскинутых крыльев, на песни, что вертятся в голове, стоит выключить музыку.
Но не смогла её спасти.

Теперь мы навещаем сестру каждую неделю. В клинике запрещены наушники; это единственное место, где я отдаюсь тишине. Но птице и не нужно присутствовать там, чтобы достать меня.
Она уже пробралась сестре в голову.

Я знаю, она пытается сдержаться, но сила птицы слишком велика. То и дело посреди разговора она отводит взгляд в сторону и начинает бормотать. Что-то о скорой весне, наливающихся теплом плодах на деревьях, глубоком сне и тёплых прикосновениях...
Я прошу сестру не слушать, но у неё не получается. Песни Сирин свели её с ума.

Иногда, прямо на улице, я вижу её. Она наблюдает с деревьев, низко проносится над головой, раскинув крылья, или, наоборот, парит высоко в небе.
И пусть в эти моменты я сама выгляжу, как ненормальная, всегда начинаю прыгать, хлопать в ладоши, топать и кричать. Прохожие отшатываются в стороны, но и Сирин, которую пугает шум, улетает прочь.

Она хочет добраться до меня, спеть свою медово-сладкую песню, заморочить голову... Но я не поддамся.
Делаю музыку в наушниках чуть громче и иду по своим делам.

22 - «Фабрика эмоций»

Доктор сказал, что моё эмоциональное состояние — крайне нестабильно.

Я, честно говоря, знал это и раньше. На Фабрику Эмоций не приходят просто так.

Я часто находил себя глядящим в пустоту — с пустотой в голове. Не мог унять беспокойство о будущем, работе, здоровье... Даже мелочи, вроде плохой погоды на выходных, выводили из равновесия.

Всё это я пытался рассказать доктору. Он кивал, вертя в руках фирменную ручку Фабрики. Такой же логотип: семь разноцветных линий, образующих цветок — был на его белом халате, а ещё на бланках, лежащих в углу стола.
Один из таких бланков он подтянул к себе и быстро начал писать.

— Мы вас сбалансируем, не переживайте! Тут нужна двойная доза оптимизма, к нему спокойствие и удовлетворённость жизнью... А ещё я бы советовал добавить энтузиазм. Согласны?
Энтузиазм я как раз чувствовал, принимая рецепт из его рук. Остался только последний вопрос, который я никак не мог задать. Может, стоило попросить ещё решительности?

— А со мной точно всё будет в порядке? Я... останусь собой?
Доктор улыбнулся — будто пытаясь меня успокоить.
— Конечно! Мы наполним вас свежими, хорошими эмоциями, но принадлежать они всё равно будут вам. Представьте себя радостным, как раньше. Так и будет!
Я пожал ему руку и поднялся на второй этаж Фабрики. Там уже ждала медсестра в таком же белом халате с логотипом. Её шапочка, маска и перчатки были ярко-жёлтыми. Она прочитала рецепт, достала из шкафа четыре ампулы с прозрачной жидкостью и быстро смешала лекарство.

Пока она затягивала жгут и обрабатывала кожу, я посмотрел в зеркало на стене. Забудь этого человека, подумал я. Этого беспокойного, странного парня с грустным лицом. Ты скоро будешь другим. Светлым и довольным жизнью!
И когда шприц вонзился в вену, я почувствовал укол ещё одной боли.
Только так и не смог понять, где.

Медсестра сказала, что эмоции начнут действовать в течение суток. Но я ощутил подъём уже выйдя из дверей Фабрики на улицу.
Голова закружилась — но это было так приятно. Что-то новое разносилось по телу, дарило предвкушение радости, свободы! Не зря все советовали мне сходить в эту клинику, перестать быть мрачным и беспокойным.

Не знаю, зачем я на миг обернулся. Будто забыл в здании что-то важное...
Но уже в следующую секунду я тряхнул головой, выбрасывая эти мысли, и быстро пошёл вперёд.

23 - «Свобода»

Конечно, я охраняю не дворец и не музей. Даже не какую-нибудь новенькую многоэтажку, которыми любят хвастаться коллеги.

Моё здание — построено ещё в прошлом веке, требует ремонта, да и внешне выглядит скучновато.

Зато в нём всегда плещется жизнь.

В моём общежитии сплошь инженеры и математики. Что ни день, сидят над чертежами, длинными расчётами и тяжёлыми справочниками. А я слежу, чтобы на чертежи реже проливался чай, а справочники не терялись и вовремя возвращались в библиотеку.
Там есть свой домовой — и за потери он меня по головке не погладит.

Когда они не спят перед сессией, не сплю и я. Контролирую, чтобы не заканчивался запас кофе, временами меняясь с хранителями соседних домов. Бужу тех, кто заснул прямо над конспектами. А ещё проверяю, чтобы утром все захватили шпоры и зачётки.
А то побегут назад, бедные...

Бывают и спокойные дни: когда вся общага погружена в свои дела. У меня есть время заняться мелким ремонтом: заколдовать стены, нарисовать несколько магических знаков на батареях, чтобы мои студенты не мёрзли... А ещё надавить на совесть коменданту, который никак не вызывает мастера починить сломанные душевые.
Там уже никакая магия не помогает.

Закончив с делами, я могу устроиться в своей уютной комнатке, затерянной среди стен. Или — побродить по этажам.
Каждую неделю хотя бы один человек празднует день рождения, и я захожу к именинникам, чтобы почувствовать частичку их радости и — прихватить тарелку с тортом.
Я выглядываю из-за плеча студентов, смотрящих сериал, вместо того, чтобы учиться. Слушаю их полуночные разговоры. Никогда они не сливаются в серую массу лиц; все — такие разные.

У коллег в одном доме могут прожить несколько поколений одной семьи. Мне такого не дано. Я знаю, они уйдут. Кто-то через год, два... Только один студент провёл в общежитии восемь лет, но и он съехал.
Глядя, как они собирают вещи, в последний раз закрывают дверь комнаты и сдают ключи, я чувствую радость. Будто птенцы покидают своё гнездо, чтобы раскрыть крылья и улететь на свободу.
Но к радости всё равно примешивается грусть.
Совсем немного.

24 - «Баба Яга»

Мальчик прятался в кустах уже третий час.

Баба Яга заметила его, направляясь в лес за травами. В первый раз она пролетела над домами, когда солнце едва касалось краем горизонта. Второй — возвращаясь, когда на землю опустились летние сумерки.

Многие знали, что её ступа проносится над деревней с шумом, пугая птиц и случайных прохожих. Почти никто не догадывался, что она умеет летать и иначе, бесшумно. Так Баба опустилась в огород никем не замеченной и ловко спрыгнула на землю.

Мальчик, который успел задремать прямо на земле, дёрнулся от её прикосновения. Сразу она увидела синяк под глазом, уже распустившийся зелёным и синим.
— Отец? — спросила она.
— Отчим.
Мальчик, кажется, сам испугался того, как быстро ответил. Ведьма покачала головой.
— А мамка что?
— А она с ним... Потому что боится. Выгнала меня, вот.

За свою долгую жизнь Баба Яга не в первый раз видела таких детишек. Никому не нужных. Избитых и напуганных. Они прятались в сараях и банях, пытались убежать в лес, куда угодно, лишь бы подальше от дома.
Оглянувшись через плечо, ведьма тяжело вздохнула. Она знала, что летние ночи — вовсе не такие тёплые, как кажутся. А мальчик не решится вернуться в дом, к злому отчиму и безразличной матери. Чтобы понять это, не нужно было читать мысли.

— Садись, — она кивнула на ступу. — Заберу тебя к себе.
— Вы меня съедите?
В вопросе не было страха, только любопытство. «Что надо сделать с ребёнком, — подумала Яга, — чтобы он больше хотел попасть в печь ведьмы, чем домой?»
— Не съем. Ты невкусный, тощий слишком. Надо откормить.
Мальчик, который с утра ничего не ел, бодро запрыгнул в ступу. С трудом уместив внутри себя, ребёнка и корзину с травами, Яга взмахнула помелом.

Когда ступа опустилась на траву у избушки, уже стемнело. На нижней ступеньке, держа в левой руке лучину, светловолосая девушка читала книгу.
— Опять глаза портишь, — вздохнула Яга, проходя мимо.
Девушка только кивнула, не отрываясь от страниц.

Внутри изба оказалась больше, чем снаружи. Мальчик сначала замер у порога, а потом нерешительно двинулся к кухне, на запах еды. Навстречу ему вышла другая девушка, в тёмном платье, наброшенном поверх фартуке, и с рыжими волосами, собранными в косу.
— Бабушка, вы так долго... — она осеклась. — А это кто?
— Твой новый братец, — держа в одной руке корзину, Яга подтолкнула мальчика к кухне. — Это Марья, она у нас старшая!

Вытерев руки о фартук, Марья присела на корточки. Осмотрела синяк мальчика, тот даже не дёргался, только шмыгал носом, поглядывая в сторону кухни. Наконец она сказала:
— Пойдём, накормлю, потом разберёмся. Бабушка, отдыхайте!

Яга плотно закрыла дверь в комнату, где она занималась магией — без её присмотра дети сюда не заходили. Поставила корзину на стол, махнула рукой над чашей с водой, и вместо потолка в ней отразилась тесная комната.
Несколько минут Яга изучала семью мальчика: явно не расстроенную его исчезновением. А потом перевела взгляд за окно.

Там, вокруг избы, стоял забор из человеческих черепов и костей.

Она наколдовала их много лет назад, когда взяла себе первую ученицу. Девчонка сама прибежала в лес, в разорванном платье, простоволосая. В ту ночь она отбилась от приставаний дядьки, но он пообещал прийти на следующую и добиться своего.
Яга взяла девушку к себе и пообещала научить всем тайнам магического искусства — в обмен на работу по дому.

С тех пор пошёл слух, что старая ведьма похищает детей — и ест их. Дети, которые не знали, куда бежать от бесчестья. Которых избивали и выкидывали из дома. Ненужные дети. Одинокие и потерянные дети. Для каждого из них в избушке на курьих ножках находилось место.
Когда эти дети вырастали и уходили искать своё счастье — их место быстро занимали другие.
Если что Баба Яга и поняла за свою долгую жизнь: никогда на земле не переведутся те, кому страшно и больно.

Она привыкла проноситься над окрестными деревнями воя и хохоча. Уже много лет посмеивалась над страшилками и слухами, которые о ней гуляли.
Может, у Ведьмы и была костяная нога и слишком длинный нос... Зато было ещё кое-что.
Семья.

25 - «Дикобраз»

В вольере для дикобразов я всегда убирался один.

Лена, моя напарница, только рада была возможности подремать где-нибудь в тихом углу. Она помогала мне перегнать животных в соседний вольер и исчезала так быстро, будто телепортировалась.

Наверное, боялась, что я передумаю.

Но мне и в голову такое не приходило. Я надевал перчатки и принимался за работу. Дикобразы смешно шуршали за решёткой, трясли иглами, будто погремушками.
Киперы однажды рассказали, как их зовут. Там была Антея, самая старшая, мать дикобразьего семейства. Жорж, самец, которого нам лет пять назад привезли из другого зоопарка. А ещё Измаил и Фаустина, их дети.

Это Фаустина чаще всего пыталась просунуть нос через решётку и обнюхать меня. А Жорж всегда распушал иглы, стоило приблизиться к семейству, хоть на шаг.
Они так забавно фыркали и гремели иглами, я мог бы долго наблюдать. Но нужно было работать.

Во внутреннем кармане комбинезона у меня всегда был мешочек алого бархата. Его дала мне она, та ведьма. Сначала я собирал иглы просто в пакет, но потом она сказала, что нужно более «достойное» место.
Медленно я обходил вольер, делая вид, что подбираю мусор. А на самом деле подхватывал сброшенные дикобразами иглы, одну за другой. Оставлял на полу, среди травы и опилок, только сломанные.

Когда все иглы были собраны, наступало время обычной уборки. Лена всегда очень удачно появлялась к концу процесса, помогала выпустить дикобразов и закрыть вольер.
Во время перерыва я доставал телефон и отправлял сообщение той женщине. Она появлялась в зоопарке через полчаса, будто караулила где-то неподалёку.

Я бы даже не сказал, что она — ведьма. Чёрное пальто, перчатки, длинная юбка, так ведь много кто одевается... Странным было то, что она никогда не улыбалась: тонкие белые губы плотно сжаты, карие глаза сощурены.
Иногда мне становилось не по себе под её подозрительным взглядом.

Мы всегда встречались около клетки с совами. Я подходил медленно, наблюдая, как она стоит около решётки, глядя на птиц. Так внимательно слушала, как они ухают, будто понимала каждое слово.
— Добрый день!
Ведьма обернулась, скользнула по мне взглядом. Он остановился именно там, где в кармане были спрятаны иглы.
— Здравствуй.

К счастью, наше общение было сведено к минимуму. Я отдавал ей иглы, она передавала деньги и быстро, тяжело впечатывая каблуки в асфальт, уходила.
Однажды, когда я только начал эту странную подработку, спросил её:
— А зачем вам иглы?
Несколько секунд она смотрела на меня, будто не зная, стоит ли вообще опускаться до ответа. А потом сказала:
— Есть ритуалы, которых смертным никогда не понять. Держи своё любопытство в узде, пока оно не свело тебя с ума.

Возможно, мне стоит бояться её. Кто знает, что там за ритуалы, может, она власть над миром хочет захватить... И всё же я беру деньги и кладу любопытство в дальний ящик.
В конце концов, что плохого могут сделать иглы милых дикобразов.

26 - «Песнь жизни»

Сначала я подумал, что это мираж.

Мимо пролетела бабочка. Белые крылья трепетали на холодном ветру. Она казалась чужой в осеннем парке, где листья давно опали, и все цвета потускнели.

Это могло быть совпадением: почему бы единственной октябрьской бабочке не оказаться рядом, когда я разминался перед утренней пробежкой? Но потом показалась ещё одна, и ещё.

Осматриваясь, в поисках источника лета, я снял наушники.
И услышал пение.

Женский голос, похожий на все голоса, что я знал, и всё же — незнакомый. Слова казались привычными, я вслушивался, думал, вот-вот пойму смысл, но ничего не мог разобрать.
Чем ближе я подходил к источнику, тем больше бабочек появлялось вокруг. Опавших листьев становилось всё меньше, и наконец мой кроссовок наступил на зелёную траву.
А потом я замер на месте.

У самого старого дерева в парке сидела она. Не на лавочке, где я часто отдыхал после пробежки, под раскидистой тенью — прямо на земле.
Плотные облака, которые делали каждый день похожим на другой, наконец расступились. На дереве снова выросли листья, хотя я сам видел, как они опадали. Бабочки, белки, даже бродячие кошки собрались вокруг неё.

Я подошёл ближе, ведомый той же силой. Но сколько бы я не смотрел, не мог её узнать. Взгляд скользил по лицу, но черты не запоминались. Какие у неё были глаза? Волосы?
Знаю только, что где-то я её уже видел. Мы были знакомы очень давно.
С того момента, как начало биться моё сердце.

А она пела: под шум листвы, крики птиц и мурлыканье кошек. Я опустился на траву и закрыл глаза.
Вся усталость, которая накопилась за безумно долгую осень, исчезла. Жизнь плескалась во мне, переливаясь через край. Я был готов вскакивать с кровати самым тёмным утром, бороться с ледяным ветром и бежать под проливным дождём.

Она замолчала так же неожиданно, как начала петь. Я видел, что листья увядают, а трава снова становится жухлой. Огонь, снова вспыхнувший внутри, терял свою яркость, и я вытянул руку, пытаясь её сохранить:
— Стойте! Не уходите!
А она, погладив одного из котов, улыбнулась — и пламя желания жить загорелось ярче.

— Я обязательно вернусь. Только дождись весны.

27 - «Палиндром»

Мне всегда казалось забавным, что само слово палиндром — палиндромом не является.

В языке вообще есть немало забавных вещей. Липограммы, это когда текст пишется без использования какой-то буквы. Скажете: элементарщина, а вы рискните сами фразу-другую так набрать.

Или тавтограммы! Вот ведь веселье — возможность выразить все вольности выговора. А ещё акростихи, анаграммы...

На скучных парах я могла часами сидеть, играя с собой в слова. Хотелось бы найти соратницу, но никого увлечь не получилось. Другие девочки в группе оказались страшно серьёзными.
Они обсуждали Гомера и Еврипида, подолгу рассуждали с преподавателями о символизме и гипертексте. Язык для них был лишь побочным средством выражения некой идеи. А попытки исследовать его возможности — баловством.

Я начала думать, что зря выбрала филологию. Но кроме слов, меня ничего в жизни не увлекало... В общем, нужно было как-то продолжать, надеясь на чудо.
Так что я старательно заполняла конспекты, читала все интересные книги, пусть и ужасаясь их количеству, и пыталась завести подруг. Пусть мы с девчонками не сошлись в языковых играх, зато могли болтать о книгах и кино, собираться после пар, пить кофе и гулять вместе.

А потом один случай окончательно развеял мои сомнения.

Она вела курс латыни, пугая нас древними словечками и спряжением глаголов. Просила называть себя Натальей, без отчества. Носила в волосах иглы дикобраза вместо шпилек. Никогда не улыбалась, даже когда на первом занятии кто-то спросил, будем ли мы вызывать демонов.
Ладно, возможно, шутка была не слишком смешная.

И на одной из пар, говоря о латинской грамматике, она написала на доске палиндром. Sum summus mus — «Я есть мышь».
Я забыла, что надо записывать лекцию. Сидела, сжимая ручку, и смотрела на эту короткую фразу.

В древности люди тоже увлекались такими играми. Все эти трагики и создатели эпической поэзии, солидные мужчины с окладистыми бородами — они могли сидеть за своим столом и, на обрывке пергамента, играть в те же игры, которыми увлекалась я.
Может, это было наивно.
Но я почти перестала чувствовать себя одинокой.

28 - «Город звёзд»

Гроза началась в самый неподходящий момент.

Наверное, подходящих моментов для грозы вообще не бывает. Хотя приятно было бы наблюдать за дождём и вспышками молний сидя дома, в мягком кресле и под тёплым пледом, с чашкой чая в руках.

Но меня гроза застала высоко в небе.

За себя я боялась даже меньше, чем за самолёт. Эту маленькую белую Цессну очень ждал заказчик. Мне её вручили в идеальном состоянии, неплохо заплатили за перегон с одного аэропорта на другой.
И вот — такой сюрприз от погоды.

Ёрзая на кресле и не сводя глаз с приборов, я гадала, что делать. Внизу пустыня, садиться негде. Лететь назад не вариант: горючего уже не хватит, чтобы дотянуть до аэропорта. А впереди ждали тяжёлые облака, те самые, фото которых показывают в авиашколе со словами «Держитесь подальше».

Я заставляла себя дышать медленно и не сходить с ума. Даже когда молния сверкнула в паре метров от бешено вращающегося пропеллера. Даже когда пришлось снизить высоту до критичной.
Паника, которой я отчаянно сопротивлялась, пробиралась в голову, шептала, что заказчик никогда не увидит свой самолёт...

И тут внизу мелькнула посадочная полоса.
Возможно, это был мираж в пустыне, но — не было времени выяснять. Я снова отогнала панику и уделила всё внимание посадке. Пришлось делать это без диспетчера, сигнальных огней, но — я справилась.
Шасси коснулись полосы, засыпанной песком, но реальной! Когда самолёт остановился, я наконец вытерла пот со лба, откинула фонарь и спрыгнула наружу.

Тяжёлые капли дождя прибивали песок к потрескавшемуся асфальту. На заднем сиденье лежала сумка с перекусом: бутерброды, шоколад, вода... Конечно, не удобное кресло и чашечка чая, но, кажется, я нашла отличное место, чтобы переждать грозу.
Но не успела я вернуться в самолёт, на полосе появился чёрный автомобиль.

Не знаю, откуда он взялся посреди пустыни. Без единой песчинки, будто с завода. Я серьёзно задумалась, смогу ли быстро завести самолёт и улететь, а дверь со стороны водителя распахнулась.
Его лицо казалось знакомым... Кажется, я видела его в каком-то старом фильме, как раз в роли шофера. Ситуация не могла стать ещё более странной, но он сказал:
— Жители города хотят пригласить вас на представление!
— Что, простите?

Я стояла под холодными каплями дождя. В небе бушевала гроза. На километры вокруг не было ни одного человека, и вот мне предлагали сходить на представление!
Но я не устроилась бы работать частным пилотом, если бы не любила приключения.

Убедившись, что с Цессной всё в порядке, я залезла на пассажирское сиденье. Автомобиль тронулся с места, миновал заброшенный аэропорт и минут через пятнадцать мы оказались в таком же заброшенном городе.
Водитель за всю поездку не сказал ни слова. Только иногда ловил мой взгляд в зеркале и улыбался.

Мы остановились около театра. Я вышла наружу, осмотрела пустынную улицу: витрины магазинов опустели, окна разбиты, вывески потускнели от времени, с некоторых опали буквы.
Такие маленькие города легко приходят в упадок, оставляя запертые здания и — занесённые песком посадочные полосы.

Но стоило переступить порог театра, мир преобразился.
Внутри всё сияло, будто они только вчера открылись. Яркие афиши на стенах, до блеска начищенные хрустальные люстры, алый ковер, на который было стыдно наступать пыльными подошвами моих ботинок. Шофёр куда-то исчез, и я в одиночестве добралась до зала.

Здесь ждала пустота: кресла для зрителей, оркестровая яма, сцена — ни одного человека. Только музы наблюдали с расписанного потолка. Решив продолжить игру, я выбрала место в середине первого ряда.
Раздвинулся занавес.

Не знаю, откуда они появлялись. Сначала на сцену вылетела балерина, и через миг — ей аккомпанировал целый оркестр. Танец сменился выступлением оперной певицы. Я видела её по телевизору — в записях, которым было лет пятьдесят.
После начался мини-спектакль, и все актёры тоже были знакомы. Каждый из них снялся в десятке фильмов, получил множество наград, а ещё — давно покинул этот мир.

Я могла бы убежать с криком ужаса. Или гадать, что происходит. Но они были так хороши... Никогда, ни в одном театре не собиралось столько талантов, как здесь, в заброшенном городе.
Ещё несколько танцев, пантомима, комедийный номер. Поклонившись залу, то есть, мне, комик ловко надел шофёрскую фуражку и знакомым голосом сказал:
— Настало время возвращаться!

Я правда видела его в фильме, думала я, пока машина ехала к аэропорту. В одном старом, чёрно-белом фильме, где он снялся в эпизодической роли, прежде чем сменить амплуа. Он снова поймал мой взгляд в зеркале и сказал:
— Нам нужно вас поблагодарить. Приятно оставить дела, наконец добиться спокойной жизни. Но иногда нас обуревает тоска по зрителям.
— Так вы... здесь живёте?
— Понимаю ваше удивление. Город кажется заброшенным, но только для людей по эту сторону жизни. На другой стороне, — он подмигнул мне. — Всё совсем по-другому.

Я не хотела задавать слишком много вопросов. Подобные мысли перед полётом — плохая примета. Позволила довезти себя до самолёта и, прежде чем выйти из машины, протянула руку водителю.
— Это было прекрасное представление!

Машина исчезла так же незаметно, как появилась. Прежде чем залезть в кабину, я запрокинула голову.
Гроза давно прошла, на пустыню опустилась темнота. Надо мной раскинулось чистое, бездонное небо.
И звёзды на нём этой ночью сияли особенно ярко.

29 - «И вот мы все умерли»

Я в очередной раз поправил покосившийся крест.

Следить за кладбищем давно было некому. Сторож, родственники с цветами, реставраторы, даже мародёры, ищущие, чем бы поживиться — и те пропали.

Те из них, кому ещё повезло, упокоились в нормальных могилах. Большую часть, я подозревал, никто и не подумал хоронить.

Мы всё равно поддерживали какой-то порядок: нельзя ведь приводить свой дом в запустение. Поднимались из могил, стирали пыль. Как могли, восстанавливали надгробия.
Судя по словам последних, кто успел появиться, прежде чем миру пришёл конец: целые города оказались разрушенными. Но наше маленькое кладбище никуда не делось, и нашим долгом было его сохранить.

Потянувшись, я уже собирался вернуться под землю, когда заметил невдалеке Кристину. Она сидела на лавочке, под вязом, который после нескольких химических дождей ссохся и начал заваливаться набок.
Когда-то я её избегал, но в последние месяцы мы начали общаться. Кристина с её бурной жаждой деятельности наполняла кладбище жизнью.
А жизнь, насколько я знал, сейчас была очень ценным товаром.

Я опустился на лавочку рядом, и несколько минут мы молча смотрели в небо. Чего только не происходило с ним за последнее время. Зарево от огромных пожаров, чёрные тучи, следы самолётов, ядовитые капли дождя... Но небо, кажется, стерпело всё.
В отличие от людей.

— Ты чувствуешь это? — спросила Кристина. — Так тихо. Будто никого больше не осталось.
Я пожал плечами. Нам, мёртвым, не привыкать к тишине.
— А что, — продолжала она. — Если там правда больше никого нет?
— Думаешь, вот так, мы все умерли?
Кристина кивнула.

Я мог это представить. Опустевшая Земля, разрушенные города, чудом сохранившиеся кладбища. И их обитатели, которые больше не ждали новичков, потому что некому больше было хоронить, как и некому — умирать.
Тогда я сказал:
— Что ж, значит, власть на земле перешла мёртвым.
И Кристина улыбнулась.
Вот только совсем безрадостно.

30 - «Отблеск»

Королева стоит в зале своего ледяного дворца.

Сюда она приходит редко — только если не может уснуть на ледяном ложе, под одеялом из мягкого снега, или тоскует в одиночестве. Слуги сюда не допускаются. Любовники, которые временами оказываются во дворце — тоже.

По крайней мере, не в живом виде.

Она оставляет у порога тяжёлую мантию, корону и обувь. Распускает волосы и лёгким движением отбрасывает их за плечи. Такой, слабой и невинной, её видели они.
На стенах нет украшений: ни картин, ни лепнины. И всё равно, здесь есть на что посмотреть.
Отблески холодного света падают на лица десятков мужчин.

Снежной Королеве не знакомы выставки и музеи — иначе заметила бы что-то похожее. Можно неторопливо идти по залу, останавливаясь через каждые три шага, и рассматривать очередную фигуру, скрытую подо льдом. Не хватает только табличек с историей и датами.
Три года назад, юноша, который пытался добраться до дома в сильный мороз. Королева забрала его к себе, больше месяца окружала любовью, пока он не попытался сбежать, разбив ледяную дверь замка.

Двадцать лет назад, конькобежец — его Королева похитила прямо с катка, восхитившись изящными движениями. Он продержался, наверное, дольше всех, но тоже начал проситься назад, и оказался замурованным в толщу льда.

Больше четырёх сотен лет назад, охотник, которого Королева нашла в прекрасном зимнем лесу. С него и начался этот зал славы.
Одной тёмной полярной ночью он отколол от потолка спальни сосульку и попытался пронзить сердце королевы.

Они все — будто уснули во льду, такие спокойные и безмятежные. Кто-то даже улыбается, вызывая у Королевы ответную улыбку. Другие пробуждают вихрь приятных воспоминаний, но вместе с ними тоску.
Холод и лёд не признают иной любви, кроме абсолютной. Все, кто пытался покинуть свою Королеву, оказались здесь.
Конечно, бывали и другие, которых она сама отвозила во внешний мир и высаживала из саней — как только отношения начинали надоедать. Но они почему-то запомнились меньше всего.

Закончив круг по залу, Королева напоминает себе: смотри, чем заканчивается огонь твоей страсти. Здесь, в ледяном мире, ей нет места. Пора забыть о земных глупостях и продолжить царствование в одиночестве.
Но закрывая за собой дверь, она понимает — эти слова ничего не значат. И года не пройдёт, как Королева опустит свои сани рядом с очередным милым личиком.
А окажется ли оно подо льдом — покажет время.

31 - «Отцветающий вереск»

Я аккуратно срезала последний побег вереска.
Мы переехали из квартиры в маленький домик в пригороде пару месяцев назад. И первое, что я сделала — посадила вереск. Я знала, он отцветает ещё до начала октября, но так хотелось украсить дом фиолетовыми цветками к Самайну.
Поэтому, покопавшись в книгах, я нашла пару заклинаний, способных ненадолго обмануть время.
Теперь наш маленький огород выглядел совсем пустым — но я знала, уже следующей весной он расцветёт. Спрятав садовые ножницы в карман фартука, я потянулась, размяла усталую шею, осматриваясь вокруг.
Все соседи уже украсили дома к Хэллоуину. Кто-то просто расставил во дворе несколько тыкв с рожицами — неровно вырезанными, но от этого не менее радостными. Были и те, кто заморочился: обтянул крышу фальшивой паутиной, поставил у дверей фигуру призрака из старой простыни...
Ксюша обещала, что займётся украшениями сегодня. Я поторапливала её уже неделю, а она всё откладывала и откладывала... Решив, что надо поставить в вазу цветы — и снова напомнить — я обошла дом.
И замерла сразу у поворота.
Около двери появился плетёный столик для пикника и три кресла: хотя мы убрали их в сарай ещё пару недель назад. На одном кресле, с чашкой чая в руках, сидела Ксюша.
Соседнее занял скелет.
Он держал в руках свежую газету и сосредоточенно изучал раздел новостей. Второй скелет устроился на качелях, которые мы подвесили к ветке старого вяза. Раскачивался, отталкиваясь костлявыми ступнями от земли, и скалился в небо.
Я чуть не выронила весь вереск. А Ксюша, заметив меня, махнула рукой на последнее кресло:
— Мы как раз тебя ждали! Иди пить чай!
— Кто это?! — завопила я на всю округу.
Только вот соседка, кажется, не разделяла моих эмоций. Да и скелеты только радостно щёлкали челюстями.
— Не надо так нервничать! Это Александр Степанович, а на качелях Алиса. Ты же сама сказала украсить дом!
— Да, но... — присмотревшись, я заметила на костях остатки земли. — Я не говорила никого оживлять!
Ксюша и Александр Степанович синхронно покачали головами. Алиса продолжила качаться, не обращая на меня внимания.
— А что надо было сделать? В магазине искусственный скелет купить? Дорого и вредно! — она отодвинула кресло. — А эти ребята только рады прогуляться, правда ведь?
Александр Степанович радостно закивал черепом. Пара соседей с полными пакетами продуктов замерли у нашего дома, а потом, восхищённо перешёптываясь, поспешили уйти.
Я вдохнула запах вереска и на пару секунд закрыла глаза. Иногда моя соседка была просто невыносима...
Но надо признать, украшения ей удались.
Мы вытащили из сарая четвёртое кресло и вскоре все вместе пили чай. Ещё несколько соседей, проходя мимо, пытались нас сфотографировать.
Ксюша и я. Два скелета.
И ваза с букетом вереска в середине стола.