Самая длинная ночь в году

Прошлый год выдался неурожайным.

Отчим потратил много сил, пытаясь прокормить семью: себя, жену, дочь и падчерицу. Такой он завёл порядок — сначала наполнял свою тарелку, а потом все остальные.

Очередь Настеньки была последней: ей доставались остатки каши, собранные со стенок горшка, бульон из-под супа или костлявые крылья курицы. Она не жаловалась — её учили принимать свою судьбу без жалоб и возражений — только опускала глаза и ела. Иногда, стоило отчиму отлучиться во время обеда, в её тарелку падала пара ложек каши или кусок мяса — от мамы и сводной сестры.

Но голодала не только она. Поздние заморозки уничтожили с таким трудом посаженный картофель; помидоры, которые можно было продать; травы для корма скота. Запасы подходили к концу, еды в тарелках становилось всё меньше. И следующей зимой отчим решил — пришла пора спасать семью.

Он не стал с кем-то советоваться, предупреждать или уговаривать. Просто перед приходом самой длинной ночи велел Настеньке одеться и сесть в запряженные сани.

— Отвезу тебя Деду Морозу. Ему нравятся молодые и юные. Как знать, подобреет и не допустит заморозок в следующем году.

Мама плакала, стоя в дверях и прикрывая лицо рукой. Отчим подтвердил своё решение не только авторитетом, но и крепким кулаком. Марфушка спала и не видела, как сестру увозят в сторону леса.

Дорога к лесу была недлинной, но страшной — сани заносило на резких поворотах; снег летел прямо в лицо. Настенька сжалась в комок, надеясь, что они не слетят с дороги, не перевернутся… Летом наездники просто бы упали на землю, отделавшись ушибами и грязной одеждой. Но зимой они могли застрять в снегу, глубоком и ледяном.

Держась за сиденье, Настенька смотрела в спину отчиму. Она могла бы столкнуть его прямо в снег, схватить в руки поводья и вернуться. Но нужно было слушаться старших. И не могла же она оставить живого человека замерзать в снегу.

А вот отчим сомнений не имел.

У него была верёвка и сначала он хотел привязать падчерицу к дереву. Но потом посмотрев на неё — кожа побелела, пальцы без варежек дрожат, на ресницах снежинки, а в глазах покорность — решил, что и так сойдёт.

— Когда придёт Дед Мороз, уважь старика, — сказал он напоследок.

Ударив по вожжам, отчим унёсся в сторону деревни. Он думал об урожае, о лете, о том, что, если даже дед не примет жертву, всё равно одним ртом в доме будет меньше.

А метель усиливалась.

Настенька прижалась к дереву, крепко зажмурилась. Ладони болели; пальцев ног она уже не чувствовала. Отчим оставил ей полушубок, но тот не спасал. Время будто тоже замёрзло, она не знала, сколько стоит тут, началась самая длинная ночь — или уже подходит к концу?

Она чувствовала, как мороз пробирается всё дальше, слышала жуткое завывание метели. И когда холод стал невыносимым, девушка открыла глаза — чтобы увидеть его.

Фигура старика заслонила луну и звёзды. Он был ужасно, невероятно высоким; почти как столетняя ель. Настенька склонила голову, глядя только на подол шубы, на валенки и посох, на бороду из сосулек. Она чувствовала — нельзя поднимать глаза. Там — холод, который терзает землю с октября по апрель. Там сама Зима. Опустошающая. Древняя.

А потом он заговорил, и снег осыпался с ветвей деревьев:

— Тепло ли тебе, девица?

Настя всхлипнула. Ей с детства запрещали жаловаться, особенно взрослым, надоедать им своим плачем и проблемами. И она, сиплым от мороза и ледяного ветра голосом, ответила:

— Тепло, дедушка…

Если подумать, ей и правда было тепло. Холод уже не ощущался — только желание уснуть, отдаться на волю метели.

Дед ударил посохом по снегу. Снова спросил, и голос отдался эхом в лесу:

— Тепло ли тебе, красная?

Настя открыла рот, чтобы согласиться в последний раз. Но её прервал уверенный голос:

— Конечно, нет! Что, не видно, она посинеет скоро?!

Настенька подумала, голос сестры ей приснился. Но с трудом открыв глаза, она увидела знакомые сани.

Марфушка сидела на козлах и протягивала ей руку в ярко-красной варежке.

— А ну, хватайся! А то совсем замёрзнешь!

Это всё ещё было похоже на сон. Настенька протянула руку, и пальцы не почувствовали ладонь сестры. Но та схватила её за запястье и утянула в сани.

— Всё, домой, — она хлестнула лошадь. — Нечего на морозе гулять!

Дед смотрел им вслед, будто потеряв дар речи от такой наглости. Настенька лежала в санях. Кажется, сестра собрала всю тёплую одежду в доме и привезла с собой в лес — и теперь её окружали шубы, пуховые платки, даже покрывало с Марфушкиной кровати. Всё ещё не веря, что это не сон, Настенька кинула взгляд на небо. Вот силуэт старика с посохом возвышается в лесу, а вот он уже исчез. Или это было облако, или мираж, созданный метелью?

— Я там самовар взяла, с чаем! Только осторожно, горячий! — крикнула сестра, ведя сани, по извилистой дороге.

Преодолевая желание уснуть, Настя нашла среди шуб и платков круглый бок самовара. Стоило притронуться, она вскрикнула: по пальцам побежали мурашки, ладони свело болью.

— Ничего, будем дома — отогреем тебя, — Марфушка неожиданно натянула вожжи. — А ну, стой!

Сначала Настеньке показалось, что они остановились просто так, посреди дороги. Но потом она увидела что-то тёмное в снегу, около крутого поворота.

Знакомая шапка, которую её мама сама сшила для отчима. И — ничего больше. Следы падения, попыток выбраться, всё скрыла метель.

— Слишком быстро гнал, сани занесло, и он свалился, наверное, — сказала сестра. — Тут снега по шею, вылезти не смог.

— А ты как узнала?

— Так лошади сами домой прибежали. Я просыпаюсь, смотрю, сани здесь, мамка плачет, — Марфушка ударила по вожжам. — Я и поехала за вами, но он уже замёрз. А ты жива, — она немного помолчала. — Жалко его, отец, как никак. Но сам виноват.

Настенька поняла, что хочет поплакать по отчиму, пусть даже он собирался отдать её духу Зимы. Но вдалеке показался первый огонёк деревни. И она забыла о слезах, думая о тёплом доме и огне в их маленьком очаге.

Так они ехали, оставляя ночь и мороз позади.