14 февраля
День начался совершенно обыденно.
Завтрак. Проводить в школу, как всегда, едва не опаздывающего Тсунаёши. Прибрать со стола и помыть посуду с помощью Фууты, И-Пин и Ламбо. Поблагодарить Бьянки за помощь со стиркой. И улыбаться, обязательно улыбаться.
Самый обычный день.
После обеда в гости пришли Киоко-чан и Хару-чан.
Их непременно нужно встретить с улыбкой. Восхититься их идеей приготовить шоколад самим, с помощью Бьянки.
Посмеяться с прибежавшего из школы, опять только в нижнем белье, Тсунаёши, и сказать ему, чтобы оделся, а не то простудится.
И уйти к себе. Не мешать детям веселиться.
Всё же сегодня День святого Валентина.
А потом сесть в полумраке комнаты на пол, прислонившись спиной к стене. И снова услышать виноватый голос из трубки телефона:
«Нана, прости, очень много дел. Как там наш Тсуна? Реборн хорошо о нём заботится?»
И, конечно, вопрос, прислать ли им ещё денег.
А ей больше всего хочется расколотить трубку об стену. Накричать на Иемицу, что всё, что ей нужно — чтобы он был рядом, а не на другом конце света. Чтобы ей не пришлось больше притворяться наивной дурочкой и лгать сыну в глаза.
Но Нана снова улыбнётся. И снова скажет: «У нас всё хорошо, дорогой. Удачи тебе на работе».
И снова каждый день будет похож на предыдущий. Ничему не удивляться. Улыбаться и заниматься обычными домашними делами, пока из её единственного ребёнка делают лидера, достойного Вонголы.
Жить вдовой при живом муже.
Звонок в дверь раздаётся в половине десятого вечера.
Бьянки приносит большую коробку, переданную курьером, и записку. «Будь готова к одиннадцати».
Этот почерк Нана не спутает ни с чьим.
В коробке оказывается красивое, явно дорогое платье, туфли и комплект украшений.
Наверняка подбирала Орегано. Слишком изысканно и элегантно.
Бьянки помогает ей нарядиться и сделать макияж.
Ровно в одиннадцать перед домом останавливается автомобиль представительского класса. Безукоризненно-вежливый водитель открывает перед Наной дверь, помогая устроиться на заднем сиденье.
Они едут почти час.
К дорогому отелю машина подъезжает без десяти двенадцать.
В холле уже ждёт один из сотрудников с роскошным букетом роз. Бледно-розовых, почти белых. Пахнущих так тонко и неуловимо, что, чтобы ощутить аромат, нужно почти уткнуться носом в бутон.
Шипы тщательно обрезаны — Нана отмечает это машинально, принимая букет, следуя за своим сопровождающим к лифту, поднимающему их на самый верхний этаж.
За пять минут до полуночи перед ней распахивают двери президентского люкса.
Просторную гостиную освещают только свечи и огни города за панорамным окном.
Из-за накрытого на двоих столика спешно встаёт мужчина. Поворачивается, ожидая, пока Нана подойдёт.
Она передаёт букет официанту, чтобы поставил в вазу, и подходит.
Вкладывает свою ладонь в его. Мужчина наклоняется, касаясь губами тонких пальцев.
— С днём святого Валентина, Il mio amore.
— Ты почти опоздал, Иемицу.
Часы бьют полночь.
******************
— Ну не может босс бояться собственного хранителя!
«Наверное, Реборн был прав», — подумал Тсуна мимолётно. За годы обучения он через многое прошел — в основном смертельно опасное и калечащее. Савада переборол множество страхов, фобий, в каких-то моментах даже перешагнул через себя (он до сих пор помнит собственную дрожь, когда впервые взял в руки заряженную беретту). Единственный страх, который не смог вытравить даже такой впечатляющий репетитор, как Реборн — это Хибари. И этот провал никак не выходил у него из головы. Казалось бы, такой маленький недочёт, но как же он набатом отдавал у него в голове! А значит, пора было с этим что-то делать.
— Я не думаю, что это хоть как-то мешает моей работе. — Тсуна соврал, не моргнув глазом. — Многие в этом мире боятся Хибари-сана. Это даже на руку. Иногда.
— Иногда, да. — Удивительно, но репетитор согласился. Однако Десятый знал, что это была попытка отвлечения жертвы перед тем, как ловушка схлопнется. — Но не когда собственный босс дрожит при виде подчинённого. Хранители — твои пешки. Не наоборот. Усёк?
— И что ты предлагаешь? Это же тебе не тараканы, с которыми ты просто запер меня в одной комнате и сказал узнать друг друга получше? — злость и ехидство так и пёрли из Савады. Зря.
— Отличная идея, ученик. — Улыбка, которой его одарил Реборн, не могла предвещать хоть что-то хорошее. — Годы пошли тебе на пользу.
***
— Годы пошли тебе на пользу, — передразнил Савада, уворачиваясь от выстрелов. Пуля полоснула в миллиметре от его плеча — адреналин жутко подскочил к горлу. Или это была тошнота…
— Я так и знал, что оказался здесь из-за тебя, — прошипел Хибари где-то сбоку.
Тсунаёши вскрикнул и с удивлением повернулся. В их укрытие продолжали стрелять без остановки.
— Чего вылупился, зверёк? Лучше скажи, как теперь выпутываться из этого. Ты же босс.
Ехидство из Кеи так и пёрло. Сначала Десятый даже удивился — нечасто можно было услышать в голосе хранителя хоть какие-то эмоции. Это то самое улучшение взаимоотношений, о котором говорил Реборн?
— А вы — самый сильный хранитель Вонголы. Что делать будем?
— 1:1, — податливо согласился Хибари.
— Ладно, нам надо проанализировать ситуацию. — Савада постарался вспомнить всё, чему научился на тренировках. — Мы здесь вдвоём, порядком измотанные и покалеченные. Снаружи — примерно 20 членов вражеской семьи, вооружённых до зубов и воодушевлённых обещанными приличными суммами за головы босса и его хранителя. Помощи ждать неоткуда, потому что Реборн — козёл.
— Хм.
— Очень многословно и глубокомысленно, Хибари-сан. — храбрости Тсуне тоже было не занимать. Впрочем, они были в такой ситуации, что даже Кёя представлял не самую большую опасность.
— Тебе повезло, что я не могу убить своего единственного союзника. Но когда выберемся — загрызу до смерти.
— Меня радует, что вы сказали «когда», а не «если».
— Если мы не выберемся — точно загрызу до смерти.
— То есть меня ждёт смертельный исход в любом случае? – хмыкнул Савада.
— Есть идея, как выбраться отсюда. — Он заинтересованно наклонился к Хибари, готовясь выслушать. — Я толкаю тебя под кучу наведённых прицелов и убиваю всех, пока они отвлечены.
— Если я в процессе погибаю, то этот план нам не подходит!
Хибари пожал плечами и опёрся о бетонную стену. Дышал он тяжело и морщился каждый раз, когда шевелил рукой. Кажется, в него попали. Даже не верится.
— Боже, как же хочется просто выбраться отсюда и съесть ведро ванильного мороженого, — тяжело выдохнул Десятый. О да, холодное и сливочное… Это был предел всех мечтаний.
Кея дёрнул бровью, а после усмехнулся.
— У тебя даже желания зверьячие.
— Такого слова даже нет! — завопил Савада, но хранителя это только больше развеселило. – Ладно, а о чём тогда мечтает хищник?
— Хочу съесть пять рубленых бифштексов разом и в полном одиночестве, — ответил Хибари, не задумываясь.
– Ого, ладно, это правда похоже на то, о чем подумал бы тигр, — неловко посмеялся Тсуна, а затем его вдруг осенило, и он полез в карман.
Кея пристально уставился на него. Сначала Десятый покопался в одном кармане, затем, состроив кислую мину, залез в другой. Спустя несколько секунд он с воинственным кличем вытащил одну единственную капсулу. И Хибари сразу понял, что это. Их спасение.
— Пламени у меня сейчас не так много, но таблетка временно поможет. Итак, план. — Тсуна закинул капсулу в рот, и на его лбу тут же с новой дикой силой разгорелось оранжевое пламя. — Я вылетаю из укрытия и разбиваю их всех в пух и прах. А вы добиваете и приговариваете что-то вроде: «Будешь знать, как связываться с Вонголой».
— Звучит хорошо. — Хибари поднялся со своего места и достал тонфа, пока Тсуна надевал перчатки. — Загрызём их до смерти.
***
— Дечимо! Вы в порядке?!
Тсуна скривился. Нет, вовсе не из-за обеспокоенного Гокудеры, который бегал вокруг него как курица-наседка, приговаривая что-то про уродских киллеров-репетиторов и безответственных хранителей, которые не в состоянии защитить своего босса. Пахло дымом — от него самого. И немного кровью. Всё это амбре в целом заставляло его медленно терять сознание.
— Всё в порядке, Гокудера-кун. Попроси приготовить ванную и чистый костюм.
— Одну секунду, Дечимо! — отвлечённый важным поручением Хаято тут же умчался. Спасать жизнь Десятого, конечно же.
Все это время Хибари стоял, облокотившись о дверной косяк парадной двери. Выглядел он так же потрёпанно, как и сам Тсуна. Одного рукава пиджака не хватало, а рубашка снизу была почти вся залита кровью. Савада бы запереживал, если бы не знал, что кровь чужая.
— Пройдите в лазарет, Хибари-сан. Пусть вашу руку осмотрят, — устало сказал Тсуна, присев прямо на пол. Сил почти не было, и с каждой секундой было только хуже.
Хранитель вопросительно выгнул бровь, а потом вдруг кивнул. Десятый даже удивился, что он не стал спорить.
— Сегодня ты был неожиданно хорош. — Кажется, эти слова дались Кёе тяжело. Иначе нельзя было объяснить его непривычно неловкое выражение лица, которое смутило и собеседника.
— А вы были, как всегда, потрясающи, — улыбнулся Тсуна. Счастливое выражение быстро исчезло с его лица, когда он услышал следующие слова:
— Тогда это надо отпраздновать. Как насчёт встретиться 14 февраля и съесть по сочному бифштексу? Так и быть, потом можем навернуть ванильного мороженого.
Вопросов было много. Но Савада, чтобы не спугнуть удачу, не стал уточнять, в курсе ли Хибари, что 14 февраля — День всех влюблённых. Он знал, что его вопросы чаще всего приводят к побоям и страданиям (ещё раз спасибо любимому репетитору), поэтому он лишь молча кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова от шока. Но Хибари, судя по всему, решил его добить.
— И да, давай перейдём на «ты». Зверёк.
Чёрт, методы Реборна всегда срабатывал.
***********************
Занзас осторожно коснулся разметавшихся по подушке волос. Странного, необычного для человека цвета. Если, конечно, этот человек не знает отличного парикмахера-колориста. От этой мысли губы сами собой сложились в усмешку, и он поднял длинную прядь, чтобы рассмотреть поближе. Надо меньше общаться с Луссурией. Слова-то какие знает — «парикмахер-колорист».
Лежащий на больничной койке мужчина нахмурился, что-то невнятно пробормотал. Занзас бросил короткий взгляд на кардиомонитор: для человека, получившего от него пулю в голову, показатели были отличными. Всё же учёные Мильфиоре постарались, модифицируя для Джессо его Венков. Даже с целой армией носителей Пламени Солнца вряд ли кто-то другой выжил бы после такого.
А этот — живой. Только без сознания из-за препаратов, удерживающих в медикаментозном сне.
Осторожно поправив волнистую прядь, Занзас отвёл ту от лица пациента и провёл самым кончиком пальца по бледной коже.
— Дураку понятно, зачем Джессо держал при себе такого красавчика, — пробормотал он себе под нос. — Но ты казался мне слишком гордым для такого. Будет жаль, если я окажусь не прав.
Босс Варии поднялся, собираясь уйти, но тонкие, неожиданно сильные пальцы сжались вокруг его запястья.
— Не уходи. Без тебя… Холодно.
Голос был тихим, очень слабым, но слова разобрать можно было отчётливо. Впрочем, Занзасу всё равно показалось, что он ослышался.
— Не уйду, — после почти минутной тишины согласился он, садясь обратно и аккуратно укладывая ладонь мужчины на постель. Тот проявил неожиданное упорство, и Занзас сдался, позволяя держать себя за руку.
Не покидало противное чувство, что его с кем-то спутали. Однако бирюзовые глаза смотрели на него без мутной поволоки, совершенно ясно.
— Спасибо, Занзас.
— … Обращайся.
Занзас настолько растерялся, что даже не знал, что ответить. Кикё хрипло рассмеялся над его удивлением. Закашлялся, вздохнул глубоко, переводя дыхание, и смежил веки, вновь погружаясь в зыбкое полузабытьё.
Теперь он уже не боялся навеянных холодом кошмаров.
*******************
Бельфегор стоял перед зеркалом, с раздражением рассматривая собственное отражение.
Зеркало, словно издеваясь, показывало не его. А Расиэля.
Мокрые после душа волосы не завивались вверх, как обычно, а висели прямыми сосульками. Родинка «переместилась» с левой стороны на правую, и глаза будто поменялись местами.
Варийский принц не любил зеркала. Вот именно поэтому. Он не видел в отражении себя. Потому что его отражение ходило само по себе. Всё его детство вылезший из зеркала доппельгангер маячил перед глазами. Такой же, но не такой. Ненавистный и раздражающий, но единственный, кто понимал Бельфегора даже не с полуслова — с одного взгляда. Будто наверняка знал мысли близнеца. Настолько похожий на него, что принц иногда, проснувшись утром, не до конца понимал, кто он, Бельфегор или Расиэль?
И каким же наслаждением было от этого избавиться!
Но стоило только оказаться перед отражающей поверхностью — и вот он. Здесь. Издевательски скалится из зеркальной глубины. И плевать, что это улыбка самого Бельфегора.
Ураган раздражённо фыркнул, отворачиваясь. Раньше, он разбивал зеркала в порыве избавиться от наваждения.
Но после того, как он пару раз порезался осколками, с соответствующими психозу Принца-потрошителя последствиями, Занзас очень убедительно и детально рассказал, что и как сделает с каждым осколком, и как в этом будет участвовать Бельфегор.
Зеркала он больше не бил. Но завешивал — всегда.
Бел дёрнул плотную ткань вниз, лишая доппельгангера возможности вылезти. С раздражением взъерошил ещё мокрые волосы — уж лучше быть лохматым, чем похожим на него. Луссурия опять будет ворчать и пытаться причесать его. Ну и плевать.
Надев униформу, Принц водрузил на голову диадему и широко улыбнулся. Бросил взгляд на занавешенное зеркало, точно зная, что двойник за тканью тоже улыбнулся ему в ответ, и вышел из комнаты.
Его кошмар жив лишь за зеркальной стеной. В другом мире. И в этот ему никак не попасть.
Сегодня у них важный бой. Нужно быть готовым к решающей битве с Мильфиоре.
*****************
— Бо~осс! Хотите кофе?
— Нет!
Стакан ударился о спешно захлопнувшуюся дверь. Занзас с нажимом промассировал переносицу, и направился его подобрать. Чёрт бы побрал Маммон и её идею с небьющимися стаканами. И Скуало по башке получать больнее, и подбирай их потом.
— Вот почему, стоит нам только уединиться в моём кабинете, начинается паломничество? — риторически спросил Занзас, подставляя стакан. Скуало пожал плечами, наливая ему виски.
— Врай! Да откуда мне знать? Может, они резко вспомнили что-то важное?
— Кофе? — Занзас скептически выгнул бровь. — А до этого финансовый отчёт за прошлое полугодие, которого, конечно же, нет ни у самой Маммон, ни в общей базе документов, и… Нахрена Бел приходил?
— Он не успел сказать, — мечник хохотнул, отпивая из своего стакана с виски. — Ты послал его нахер раньше, чем он заговорил.
Занзас проворчал что-то невнятное и потянулся за лимоном, как назло стоящим на другом конце стола. Пришлось прижать патлатого к столешнице, чтобы дотянуться.
— Босс, меня к вам послали, потому что остальные боя~тся. Я тоже боюсь, но у меня не было вы~бора.
Фран распахнул дверь настежь и замер, обозревая представшую картину. Занзас, вжимающий боевого капитана в стол. Скуало, упирающийся боссу в плечо одной рукой, во второй руке — стакан с виски. И у обоих взгляд, будто их поймали на горячем.
— Ой, — глубокомысленно выдал иллюзионист.
— Простите-простите! — невесть откуда нарисовавшийся в дверном проёме Луссурия поспешил захлопнуть дверь, прижимая ладонь к покрасневшим щекам. — Не будем вам мешать!
— Ну и что это было? — Занзас наконец получил желаемый лимон и зажевал дольку с самым мрачным видом.
— Кому-то надо читать меньше BL-романов, вот что, — проворчал Скуало, одёргивая случайно задранный боссом китель и вздыхая. — А нам пора начать запирать дверь.
**********************
— Хэй, Скуало. — Ямамото по-собачьи лизнул длинный порез на запястье, оставшийся после очередного спарринга, и глянул искоса, не скрывая искреннего веселья во взгляде. — Знаешь, какой сегодня день?
— И какой же? — Скуало это не интересовало. Он спросил лишь для того, чтобы пацан отвязался побыстрее. Тренировка вышла отменной, так что трепать языком попусту не хотелось, чтобы сохранить приятное послевкусие звона клинков.
У Ямамото было другое мнение.
— День всех влюблённых! — торжественно возвестил он. Теперь стало понятно, почему Луссурия улыбался приторнее обычного, кудахтал вдвое больше и желал приятно провести время. Поганец. Пацана тоже это забавляло. — А это значит…
— Что все бары и мотели будут забиты сосущимися парочками, — мрачно проворчал Суперби, протирая меч. Знал бы — не поехал. Мало приятного в том, чтобы пытаться заснуть под охи-вздохи и скрип кроватей за тонкими стенами, а отелей с хорошей шумоизоляцией в такой дыре, как Намимори, не водилось. Вот уж угораздило… А Такеши все не унимался:
— А у тебя есть кто-то? Ну, с кем бы ты хотел…
— ПАЦАН! — Скуало всё-таки рявкнул, не сдержался. — Берега попутал?! Не твоё дело!
— Значит, нет. — Пацан улыбался все так же широко, явно нарываясь. — У меня тоже. Как насчёт… Ну, знаешь… Устроить день невлюблённых, а?
Суперби ответил выразительным взглядом. Убийственным. Если бы у щенка оставалась хоть капля чувства самосохранения, он бы заткнулся. Или сменил бы тему. Но Ямамото Такеши не был бы собой, если бы умел вовремя прикусить язык, так что он продолжал беспечно болтать, напрочь игнорируя тяжёлые взгляды:
— Раз уж ты приехал, и в мотелях… кхм… парочки, ты мог бы зависнуть у меня. Поможем моему старику в ресторанчике, потом возьмём еды, какао и посмотрим какой-нибудь фильм. Или в приставку порубимся…
— Какао? Серьёзно? — Скуало не знал, заорать или заржать. Чертов пацан. Звучало это всё отвратительно, но, нужно признать, не так уж плохо. К тому же у отца Ямамото на кухне имелся шкафчик с весьма неплохим алкоголем. А Такеши был достаточно взрослым, чтобы иногда этот шкафчик пополнять.
— Сколько лет тебя знаю, а ты все такой же придурок. — Суперби фыркнул почти беззлобно, пристегнул меч к протезу и поднялся. Он предпочитал не навязываться, не сближаться, держать дистанцию, а пацан делал всё, чтобы эту дистанцию сократить. Играть в эту игру порядком надоело, да и смысла не было. Пусть Ямамото всё ещё оставался тупым щенком, он давно попал в число «своих». — Идём. Суши сам настрогаешь, я прослежу. И язык отрежу, если кому сболтнешь!
