Высота требует уважения: разговор со спасателями Эльбруса
Мы поговорили со спасателями курорта «Эльбрус» — Альбертом Тиловым, Русланом Шамприани, Исламом Атаевым и Азретом Губашиевым — о тяжёлых операциях, о туристах, которые переоценивают себя, о местных гидах, горной болезни и доверии внутри команды. Это коллективный разговор об одной горе.
«Ты не можешь рисковать собой: загнёшься и никому не поможешь»
Когда вы пришли на седловину Эльбруса, погода была жуткая. Бывает момент, когда сами спасатели останавливаются и думают: «Ну нет, больше не могу»?
У нас по федеральному закону о спасателях есть правило: во время работ спасатель в первую очередь обязан обезопасить собственную жизнь и при спасении других идти только на оправданный риск. Все риски нужно осознавать.
У нас кто-то пять лет в этих горах, кто-то двадцать, кто-то тридцать. Мы постоянно переговариваемся между собой и понимаем, не вышли ли уже за грань, где риск становится серьёзным.
Тяжёлые условия, плохая погода — это большой минус, но оценка всё равно должна быть трезвой. Рисковать собой нельзя: загнёшься — и никому не поможешь. Сначала объективно оцениваешь погоду, свою кондицию, что вообще возможно.
Что помогает не сдуться и продолжать эту работу изо дня в день, из года в год?
Психологически у каждого по-своему. Первый раз всегда непросто — тем более в этой профессии. Но со временем, с опытом это уходит на задний план.
Скажу проще: ты приходишь — а перед тобой человек. И какие бы ни были обстоятельства, у тебя есть цель — эвакуировать, сохранить жизнь, обезопасить, передать медикам. На этом и держишься.
А бывает, что при встрече сразу заметно — человек переоценил свои силы, и ему дальше на горе будет тяжело?
В первую очередь выдаёт лицо — и физическое состояние в целом, манера речи. Особенно на высоте, при гипоксии: по глазам, цвету кожи и губ, поведению, разговору. Из-за нехватки кислорода часто наступает будто притуплённое состояние, и визуально это очень видно. Самое простое для нас — снять с человека маску, очки, балаклаву и просто рассмотреть лицо: оно уже многое говорит.
Но не бывает так, что человек только приехал, мы посмотрели — и сразу поняли, чем всё кончится. Свободу передвижения никто ограничивать не вправе, да и заранее не угадаешь, кто как себя будет чувствовать в горах.
Как вы относитесь к тому, что чрезвычайные ситуации в горах часто обсуждают в соцсетях?
Категорически плохо. Диванные эксперты сидят у себя в квартире и пишут: «А что вам дома не сидится?».
Я всегда говорю ребятам, туристам, гостям: вы можете выйти из дома в Москве, споткнуться о бордюр, разбить голову — и оказаться на кладбище. Никто ни от чего не застрахован.
В горы основная масса людей приезжает, примерно понимая риски. Мы и сами всегда объясняем, что может произойти, если что-то пойдёт не так. Мы ведь ещё и гиды, официально аккредитованы, и всегда доносим до клиентов: может поплохеть, может начаться горная болезнь, организм может повести себя непривычно. Это нормально.
А есть ситуации за гранью, когда уже риск для жизни и здоровья. Тут человек не должен своим эго сказать: «Нет, я не развернусь».
«Сегодня я ваш мама и папа»
Часто бывает, что погоды несколько дней нет, а человек говорит: «У меня завтра отпуск заканчивается — надо подниматься во что бы то ни стало». Когда вы сами в роли гидов, как реагируете?
Я всегда стараюсь донести до клиентов: ребята, у вас есть мама и папа — так вот здесь, на горе, я ваш мама и папа. Как скажу, так и будет.
Хотите — как в армии, я ваш старший; хотите — как директор. Что я говорю, то вы и делаете. Приеду к вам в город — будем гулять в парке, пить кофе, и там уже вы диктуете условия, вы там дома. А здесь опыт, стаж, мы этому жизнь посвящаем и видели самые разные случаи.
И да, так бывает часто: идёт акклиматизация, погоды нет, а у человека завтра кончается отпуск. Если есть риск — мы не ведём. Не «не пускаем», запретить мы не вправе. Мы просто не ведём.
Такие люди чаще всего взяли на себя риск неосознанно, до конца не понимая. Самое частое, что слышу: «Я столько денег потратил, отпуск». А я спрашиваю: «Во сколько вы свою жизнь оцениваете? В неделю отпуска и сто пятьдесят тысяч?» Некоторые сразу задумываются.
Всем кажется, что гора лёгкая. А она очень тяжёлая, со своим характером: погода и кислородное голодание.
Вы верите, что у Эльбруса есть своя энергетика — она постоянно даёт понять, что человек — песчинка и ничего не решает?
Не надо идти с мыслью «я её покорю». Надо идти с уважением — «я ей покорюсь». Всегда это повторяю туристам. Переоценка своих возможностей — самое опасное.
«Всегда на связи»
Когда идёте группой, как держите связь между собой? Не разделяетесь?
Стараемся не разделяться — держимся плотно, близко, всё время на связи. Но всё зависит от обстановки.
Если точек по работе несколько и людей много, а штат позволяет, — разделяемся, но связь держим постоянно: понимаем, кто где, кто куда пойдёт. Всегда есть старшие по опыту — они координируют и решают, делиться или нет. Если разделиться — это риск, идём и отрабатываем одной командой.
Есть передовая группа, есть вспомогательная, но это деление по ситуации. Вчера, например, было восемнадцать человек: молодые убежали вперёд, я — помедленнее, разошлись на полчаса. Но я знал, что где-то мы встретимся.
А спасатель сам может потеряться на горе? Как ориентируетесь без видимости?
Каждый из нас был на вершине больше тридцати раз. Ориентируемся по скалам, по ветру. Когда видимости нет, по ветру — проще всего.
Такой опыт быстро не наработаешь — на это уходят годы?
Как минимум нужны альпинистские курсы, сборы, этому надо посвящать время. Но больше всего — просто ходить на Эльбрус, быть на горе. Тогда начинаешь видеть, откуда тянет ветер, есть ли предпосылки, что погода испортится.
Опытныеребята всё это чувствуют. Туристу облако покажется красивым, а оно может притащить такое…
Даже опытному альпинисту, впервые приехавшему на Эльбрус, всё равно нужен человек, знающий именно эту гору?
Обязательно. Какой бы ни был опыт, знать надо конкретную гору. Во всём мире так: любые альпинисты берут локальных гидов.
Эта гора кардинально отличается от Казбека, Арарата, от Безенгийской стены. Каждая высота — свой микроклимат. То, что новичку покажется лёгкой облачностью, для нас здесь уже сигнал: на Эльбрусе за этим может последовать что угодно. Мы из года в год видим, как всё меняется, — это уже в голове вытачивается.
Поедем мы сами в Гималаи впервые — точно так же обратимся к местным гидам, которые там родились и всю жизнь работают.
И зимой то же самое: на фрирайд приезжают раз — и думают, что всё нормально. А мы каждый день видим, какой выпал снег, какие слои, где лавиноопасно. Перепады температуры меняют структуру снега — это надо оценивать постоянно.
Почему у нас в России не так принято брать местных гидов?
У нас сфера туризма в целом развита не так, как в мире. Везде есть трек-лидер: опытный человек привозит группу, но нанимает местных гидов и становится мостиком между ними и группой. А у нас любят по-другому: «Я два раза сбегал в хорошую погоду, фоток наделал — всё знаю, всё могу». А потом в реальных условиях человек в шоке.
Я занимаюсь этим с 2002 года и заметил главное: чаще всего люди просто жалеют денег на гида. Амбиции тоже есть всегда, но в основном экономят: «Зачем платить, сами дойдём».
«Гора каждый год меняется»
Вы сами чувствуете, что гора меняется?
Меняется. Рельеф, трещины открываются, ледник подвижный. Где-то тропа ушла, где-то уклон другой — ориентиры становятся непривычными. И это ты уже должен видеть на профессиональном уровне или на интуиции.
«Не только галлюцинации»
На большой высоте у людей сильно меняется поведение. Спасатели с этим тоже сталкиваются?
Признаки горной болезни бывают периодически. Горная болезнь — это в целом нехватка кислорода, когда организм переходит в режим выживания. У кого-то она начинается уже здесь, у кого-то — только на вершине: всё индивидуально и зависит от акклиматизации.
Спектр очень большой. Галлюцинации — пореже, это уже серьёзные проблемы с мозгом из-за гипоксии. Бывает отёк мозга, отёк лёгких — организм фактически начинает убивать собственные органы, потому что высота не даёт им работать. Это уже экстренные ситуации.
А бывает проще: организм перенаправляет кислород на главное — сердце, лёгкие, мозг, — а остальное сбрасывает на минимум. Многих на подъёме начинает мочегонить, у кого-то диарея в начале акклиматизации — это тоже лёгкие признаки. У кого-то просто болит голова, у кого-то живот, а кому-то нормально. В кратере ещё открыты фумаролы, идут газы — от них тоже бывает тошнота, боль.
Есть мнение, что женщины средней комплекции восходят иногда успешнее, а крупным здоровым мужчинам тяжелее. Это миф?
По природе женщины выносливее — тут работает и биология, и физика: небольшая комплекция, небольшой рост. И ещё давление: у девушек оно часто пониженное, а на высоте выравнивается, тогда как у среднего мужчины, наоборот, поднимается выше нормы. Поэтому женщины нередко чувствуют себя на высоте легче и лучше акклиматизируются. Физически они могут быть слабее, но переносимость высоты — это другое.
«Надежда всегда остаётся до последнего»
Трагедии чаще происходят на подъёме или уже на спуске, когда человек не рассчитал силы?
Чаще на спуске. Бывает, человек идёт слишком долго. Организм адаптирован находиться выше пяти тысяч метров пять-семь часов — только на это время. А если растягивается на восемь, десять, пятнадцать — начинает истощаться, он к такому не готов.
Когда уже понятно, что несколько человек погибли, но остальных ещё ищут, — вы всё равно рассчитываете на чудо?
Надежда до последнего остаётся, что люди живы. Поэтому всегда идёт разведка. Нашли одного, второго, третьего — пока не выясним, что со всеми, работа продолжается. Если из троих кто-то жив, основные силы перенаправляем на живых: сохранить жизнь, вовремя эвакуировать, увеличить шансы. Всё по обстоятельствам.
Чтобы выжить, надо двигаться?
В прошлом году примерно в том же месте было трое турков. Двое погибли, а третьего мы нашли в такую же погоду — шли ведь уверенные, что заберём три трупа. А он додумался выкопать себе берлогу, укрылся и выжил: был подготовлен, знал, что делать.
Спать нельзя ни в коем случае. Уснул — перестал двигаться, час-два, и замёрз. Надо идти. Но ветер бывает такой, что само напряжение против него забирает все силы. Если не привык — очень тяжело. Всё решает тренировка.
Север, юг и поток людей
Чем восхождение с севера отличается от южного маршрута?
С севера идут за более настоящим, чистым альпинизмом: с палатками, полноценной программой, акклиматизационными выходами. Там нет здешней инфраструктуры — канаток, спецтехники, — всё тащат на себе. Есть только небольшие базовые лагеря с минимумом: свет, вода.
Но по числу несчастных случаев напрямую сравнивать нельзя. С севера первоходов почти нет, туда идут уже не в первый раз, там сложнее. Разница прежде всего в потоке — примерно 70/30 или 80/20.
После пандемии внутренний туризм резко пошёл в рост, людей потянуло в горы, и здесь поток вырос в разы — минимум на пару тысяч человек за сезон. С севера в разы меньше, с востока ещё меньше, а с запада ходят профессиональные альпинисты: там технически сложный, настоящий маршрут. Южная сторона за счёт доступности позволяет практически любому здоровому человеку приехать, акклиматизироваться и попробовать взойти.
Правда, что на подъёме возникают пробки?
Сама западная вершинаЭльбруса маленькая — человек десять-пятнадцать, не больше. Группы могут ждать.
Но это уже безопасный участок, если погода нормальная?
Безопасных участков в горах вообще нет. Есть более и менее опасные: где-то техника, где-то высота, где-то жёсткие условия. Вышел на пять тысяч, на пять двести — терпимо. А на пять триста — уже тяжело, хотя разница всего сто метров.
А физически как восстанавливаетесь после спасательных работ?
Тут всё просто: главное — выспаться. Это самое простое и самое важное. Организм своё возьмёт, если дать ему отдых.
«Ты должен доверять жизнь своему напарнику»
А как вы взаимодействуете со спасателями МЧС — задачи у вас общие или разные?
Это одна профессия, просто задачи немного разные. Мы более ограничены — работаем на курорте, у нас своя территория и свои полномочия. А МЧС — государственный орган, у них всё шире: поступит приказ ехать в другой регион и помогать — поедут. И наоборот: понадобится помощь курорту — они придут, как приходили к нам, когда нужна была большая подмога.
Мы все аттестуемся в МЧС России, каждые три года переаттестация, постоянная физподготовка — стараемся соответствовать уровню коллег. У нас есть соглашение о взаимопомощи: одно из условий — готовность прийти на помощь в течение суток.
Есть ощущение братства?
Конечно. Профессия так устроена, что жизнь ты доверяешь напарнику. Не доверяешь — значит, и команды нет. С кем попало тут не пойдёшь, человека надо знать.
Отсюда и братство: дружим плотно, постоянно на контакте, обмениваемся опытом, многие семьями, дети вместе растут. Это закаляет. Когда поворачиваешься — а за спиной десять человек, и каждому можешь доверить жизнь, — уже не так боишься. Действовать намного проще.
