Елена Стилс. Аид. Любимец судьбы
Позже узнал: это был пир. Даже не пир, а просто трапеза, они с Метидой заявились к отцу гостями от какого-то из титанов — то ли от Атланта, то ли от Океана. С порога заявили, что принесли великому Крону прекрасное вино в дар, — и папаша не устоял, опрокинул три кубка подряд, ничуть не озаботившись разбавить хоть чем-нибудь.
Впрочем, оно уже было разбавлено. Там плескалась желчь очередного порождения Нюкты — Ехидны, и я упустил узнать у Метиды, как младший доставал этот ингредиент. Тогда было не до знаний, теперь уже и не спросить, хотя… не все ли равно, важно — что смесь оказалась гораздо более действенной, чем все наши прыжки на стенки желудка.
После третьей чаши отец изверг нас прямо на пол своего жилища, и мы смогли познакомиться со своим освободителем лицом к лицу, увидеть свое «скоро» во плоти, сказать «радуйся» своему смыслу…
Смысл улыбался — солнце играло в его волосах и в этой улыбке, и это я тоже увидел потом, потому что, едва упав на пол, я открыл глаза, закричал и забился в агонии.
Мы находились на открытой площадке, и безжалостное солнце било сверху, палило непривычные глаза, обжигало их сквозь ладони, я ненавидел этот проклятый огонь, эти цвета, которые обрушились сразу отовсюду, многозвучье голосов и гомон птиц в недалекой роще — все отзывалось в голове молотом; воздух пронизывал насквозь копьем. Это было со всех сторон, вокруг, я не знал, что закрывать: глаза, рот или уши, и пятно тени почувствовал, как чувствовал судьбу за плечами, как чувствуют собственную жизнь: нутром. Хрипло втягивая сквозь зубы воздух, потянулся к ней, пополз по шершавым, заляпанным желчью Ехидны плитам… одно усилие, два…
Тень приняла как родного. Обняла, баюкая, мягкими ладошками пригладила обожженную кожу. Я даже осмелился смотреть сквозь ресницы: не желая слышать, я слышал, пока полз, как подался назад отец, увидев, что свободны теперь все. И вот теперь я видел…
Я видел его лицо. Он смотрел в глаза своему сбывшемуся пророчеству со злобой и страхом, и из тени, куда я сумел отползти, я различал черты, которых не помнил. Острые скулы, подбородок, сошедшиеся в единую линию брови, хищный оскал обнажил зубы, глаза свелись в опасные щели прищура — обещание, колебание, ненависть.
Взгляд длился мгновение — потом я моргнул, а отца не стало.
Не принял бой. Не вынес удара Ананки, которую так долго пытался обмануть. Сбежал — нет, отступил, — чтобы обдумать, что дальше будет делать…
«Будет. Будет. Будет», — затукало сердце.
Тогда я наконец смог сощуриться и посмотреть на того, кого так испугался отец.
Сбывшееся пророчество.
Ожидание во плоти.
Оживший смысл.
Он стоял — юный и гибкий, и волосы казались сплетенными из солнечных нитей, много позже я узнал, что они черные… Он стоял, расправив плечи и попирая ногами отцовский дом, и солнце — чтоб оно сгинуло, проклятое! — играло в его улыбке, заставляя щуриться и прикрываться еще больше. Пронзительная синева хитона и белизна плаща только подчеркивала впечатление — Гелиос, который оставил колесницу и сошел на землю, захватив с собой немного света…
А нос у него был вздернутым — вызывающе смотрел в небо на прекрасном лице, грозя небесам: «Вот я вам! Приду — и узнаете!».
Это было то, что я увидел в секунду. Потом опять прикрыл усталые глаза — и все, сорвалась молния с места, мелькнули кудри из солнца да синий хитон. Оживший смысл кинулся поднимать Деметру, и звонкое «Радуйся, красавица!» едва не раскололо мой бедный череп напополам.
Красавица пыталась стереть с себя желчь и вино — в придачу мы все были покрыты какой-то слизью, но спасителя это, видно, не смущало, он обнял ее, пачкая хитон, и продолжил:
— Радуйся, сестра! Я Зевс, сын того труса, который сбежал. Наша мать Рея рассказывала мне, что вы томитесь в заточении, и мы с моей женой Метидой придумали, как устроить ваше возвращение.
Худощавая Метида с кисловатым, заумным выражением лица помогала подняться Гере. Посейдон встал сам и расхохотался едва ли не яростно.
— Да уж, это было катанье так катанье! — И потряс Зевса за плечи. — Радуйся, брат, я Посейдон! Как сделано-то было, как сделано! Эх-х, солнышко печет, думал, не увижу вовсе… А вот Гестия!
Гестия, во-первых, приземлилась на ноги (непостижимо, как у нее это получилось), во-вторых, почти не заляпалась ни вином, ни желчью. Она подошла к младшему брату и несколько секунд рассматривала его с мечтательной улыбкой. Потом обняла.
— Точно такой, каким я тебя представляла, — прошептала ликующе.
Я понял: рано или поздно обо мне вспомнят. И если я не найду сил подняться — мое знакомство с младшим братом состоится снизу вверх, потому что меня прибило солнцем и звуками к проклятым плитам, я лежу обнаженный и заляпанный дрянью (и хорошо, что не чувствую ее запаха, потому что воздух колет мозг своей свежестью с каждым глотком), а он…
А он уже подошел и стоит, улыбающийся, с ненавистным солнцем в волосах и улыбке, и протягивает руку.
В Тартар гордость, иначе так и останусь червем на каменных плитах.
Я протянул руку в ответ и позволил себя поднять, но из тени выходить не стал.
— Радуйся, брат. — Голос в ответ на приветствие выходил со скрипом, его забивал обратно в горло острый запах чего-то непривычного (свободы? смысла?). — Я Аид.
— Потому и стоишь в тени? — Он не удивился, услышав имя, только заинтересовался.
— Долго пробыл там. Непривычно.
Мягко сказано. Воздух — отрава, звуки — какофония, солнце… кажется, оно меня ненавидит почти как я его.
«Ну и нужен мне был такой смысл?» — мелькнуло мрачно. Лучше б как раньше.
Зевс хлопнул меня по плечу.
— Привыкнешь. Время пройдет — привыкнешь. — И тоном ниже, уже без улыбки: — Время придет — он поплатится.
И сжал губы — затвердел подбородок, превращая лицо в маску величия и твердости. И за юношей с волосами, переплетенными светом, встал призрак предназначения и пророчества — тверже гор и сильнее Урана-Неба, кажется, он действительно собрался воевать с Кроном…
— А пока вам нужно омыться и подкрепиться, — спохватился он. — Одежды мы с Метидой раздобыли заранее. Ты знаешь вкус нектара?
Я покачал головой. Только что понял: чтобы проделать все нехитрые процедуры вроде подкрепления, нужно выйти из тени. Ведь когда-то же все равно из нее выходить придется.
Сделал шаг. И Зевс тоже. Назад. Глядя в мое лицо, которое он наконец смог рассмотреть. С непонятным выражением, будто видел что-то знакомое и неприятное.
— Долго пробыл там? — повторил он мои слова, а эхо в ушах раскатило: «Ты — старший? Старший?».
— Дольше других, — проскрипел я, заслоняя лицо от дневного света.
— Привыкнешь, — повторил он еще раз, подставляя плечо: нужно, мол, — опирайся.
Я не стал. И, кажется, я его тогда не поблагодарил, потому что в голове шумели горные обвалы, а плечи подгибались от тяжести нового мира, он рушился со всех сторон, каждой краской, звуком, запахом, бликом, движением.
И, кажется, он ошибся и я не смог привыкнуть. Может быть, тогда, когда мы покидали открытую трапезную отцовского дворца, мне нужно было спросить Зевса, сколько я просидел в животе у отца? Но говорить казалось свыше любых мучений.