Живые стены

Белла Валиева

Асфальт закончился ещё в Даллагкау, и дальше Аслан вёл машину по грунтовке, поднимавшейся к Цимити крутыми петлями серпантина. Папка с документами лежала на соседнем сиденье, придавленная сверху бутылкой воды, чтобы не соскользнула на очередном повороте.

Отгул он взял впервые за три года работы в страховой компании — начальник удивился, но подписал заявление без лишних вопросов, услышав слово "родовое" применительно к делу, ради которого нужно было ехать. Аслан и сам не до конца понимал, почему эта поездка показалась ему важнее рутинных клиентских дел, копившихся на его столе, — просто, когда пришло письмо из республиканского комитета по охране памятников, что-то внутри него сжалось, будто прикоснулись к чему-то, что он сам давно не вспоминал вслух.

Селение показалось из-за поворота внезапно — десяток каменных построек, часть жилых, часть давно опустевших, а на скальном выступе у самой окраины возвышался силуэт сторожевой башни Караевых, узнаваемый даже издалека по характерному сужению кверху. Чуть поодаль, метрах в пятидесяти к северу, темнела другая постройка, пониже и попроще, — тот самый ганах, ради которого Аслан и приехал сюда сегодня.

Он припарковал машину у обочины и вышел, разминая затёкшую от долгой дороги спину. Воздух здесь был другим, чем во Владикавказе, — прозрачным, пахнущим горной травой и близким дождём, собиравшимся где-то за дальними хребтами.

Сослан ждал его у самого ганаха, привалившись плечом к каменной кладке, — крепкий мужчина в потёртой куртке, с обветренным лицом человека, привыкшего к постоянной работе на открытом воздухе. Он не бросился навстречу с объятиями, а просто кивнул, разглядывая приближающегося брата с некоторым прищуром, будто заранее готовился к разговору, который предвидел ещё до его начала.

— Приехал, значит, — сказал он вместо приветствия. — С бумагами своими.

Аслан вытащил папку с переднего сиденья и подошёл ближе, оглядывая постройку, которую не видел, наверное, лет пятнадцать, — раствор между камнями почти весь выветрился, а закруглённая южная стена с узким стрельчатым окошком осела заметнее, чем ему помнилось по детским воспоминаниям.

— С бумагами, — подтвердил он, останавливаясь напротив брата. — Разговор есть серьёзный, Сослан. Дом наш совсем разваливается.

Сослан оттолкнулся плечом от стены и скрестил руки на груди, глядя на папку в руках Аслана без всякого дружелюбия.

— Разваливается, — повторил он с лёгкой насмешкой в голосе. — Триста лет разваливается потихоньку, ещё постоит. Что за бумаги-то?

Аслан раскрыл папку, доставая первый лист.

— Комитет по охране памятников готов взять ганах под государственную защиту, — начал он, стараясь звучать по-деловому, как привык на работе. — Профинансируют консервацию кладки, укрепят фундамент, не дадут стенам обвалиться окончательно. Только нужно согласие всех потомков рода на передачу земли под охрану.

— Передачу земли, — Сослан выхватил у него лист, пробежав глазами по строчкам. — То есть чужим людям решать, что тут с нашим домом делать?

— Не чужим, — попытался объяснить Аслан. — Государственная программа, специалисты приедут, всё сделают по уму. Иначе через несколько лет тут камни одни останутся, брат.

— А сейчас что, не камни? — Сослан бросил лист обратно в раскрытую папку, не скрывая раздражения. — Я тут каждое лето хожу мимо, слежу, чтобы туристы не лазили внутрь, скот отгоняю, если забредает. Своими силами держим, как деды держали.

— Своими силами уже не выходит, — Аслан кивнул на выветрившиеся швы кладки. — Раствора там нет давно, камень на камне держится. Одна серьёзная зима — и всё, обвалится.

Сослан молчал, разглядывая брата долгим, тяжёлым взглядом, будто прикидывал, стоит ли вообще продолжать разговор всерьёз.

— А кто мне гарантирует, — сказал он наконец, — что не поставят тут заборчик да табличку, а через год про нас, Караевых, и не вспомнят, будто мы уже не хозяева тут, а так, свидетели чужого музея?

— Никто не отбирает дом, — Аслан начал терять терпение. — Земля так и останется вашей, просто под охраной, чтобы сохранить, а не потерять совсем.

— Сохранить, — Сослан хмыкнул невесело. — Ты уже пятнадцать лет из города приезжаешь раз в году от силы, а мне тут решай теперь, что с наследием нашим делать.

Аслан почувствовал, как в груди закипает знакомое раздражение, копившееся ещё с юности, — брат всегда умел найти способ выставить его чужаком, отступником, оставившим горы ради городской жизни.

— Я не отступник, — резко сказал Аслан, чувствуя, как голос предательски повышается. — Просто живу там, где работа есть, где семью кормить можно. Это не преступление.

— Никто и не говорит, что преступление, — Сослан пожал плечами, но в его тоне сквозило старое, застарелое неодобрение. — Просто легко бумаги подписывать, когда сам тут не остаёшься каждый день смотреть, как всё меняется.

— А ты предпочитаешь смотреть, как всё разваливается? — Аслан махнул рукой в сторону осыпающейся кладки. — Через десять лет тут щебень один останется, и никакие твои ежегодные обходы не спасут.

Сослан отвернулся, разглядывая закруглённую южную стену, будто впервые за долгие годы всматриваясь в неё по-настоящему.

— Мы Караевы, — сказал он тихо, но твёрдо. — Наш род испокон веков сам решал, как жить на своей земле. Ты бумаги эти читал внимательно? Там же условия всякие, ограничения, согласования на каждый шаг.

— Читал, — Аслан снова достал документы. — Условия обычные, для сохранения объекта культурного наследия.

— Культурного наследия, — Сослан повторил эти слова с явной иронией. — А раньше это просто дом был, где предки наши жили, детей растили, от врагов оборонялись. Знаешь, откуда фамилия наша пошла?

— Знаю легенду, — Аслан вздохнул устало. — Абрек чёрный, на коне, все спрашивали "кара чи дэ".

— Вот именно, — Сослан кивнул с неожиданной горячностью. — Он никого не спрашивал разрешения, чтобы жить на этой земле, чтобы оборонять её. Сам решал. А теперь ты мне предлагаешь бумажки подписывать, чтобы кто-то из области разрешил нам предков наших дом сохранить.

Аслан молчал, разглядывая брата, чьи глаза горели упрямым, почти яростным огнём, будто вся многовековая гордость рода сосредоточилась в этом одном коротком споре у полуразрушенных стен.

— Может, тот абрек, — сказал наконец Аслан медленно, подбирая слова, — как раз потому и остался в памяти, что кто-то однажды рассказал о нём дальше, сохранил историю. А если камни эти рассыплются раньше, чем следующее поколение успеет их увидеть своими глазами, что тогда останется от всей его смелости? Одни слова в семейных байках, без единого настоящего свидетельства?

Сослан замер, глядя на брата уже без прежней резкости, а потом медленно перевёл взгляд на стрельчатое окошко в южной стене, сквозь которое, должно быть, не одно поколение Караевых всматривалось когда-то в дорогу, ожидая опасности или гостей.

Ветер усилился, принося с дальних хребтов запах приближающегося дождя, а братья стояли молча друг напротив друга, и молчание это длилось дольше, чем любой из предыдущих резких обменов репликами.

— Ты правда думаешь, — спросил Сослан наконец, уже без прежней насмешки в голосе, — что если стены рухнут, то и память вместе с ними уйдёт?

— А ты как думаешь? — Аслан кивнул на осыпающуюся кладку. — Кто из наших детей вспомнит хоть слово про абрека этого, если единственное, что от него материально осталось, превратится в груду камней, заросших крапивой? Байки, конечно, останутся, только байки со временем меняются, обрастают выдумками, теряют суть.

Сослан подошёл ближе к южной стене, провёл ладонью по шершавой поверхности камня, будто впервые ощущая под пальцами не просто холодную породу, а нечто более живое — след многих рук, касавшихся этих же камней столетия назад.

— Отец мой тут родился, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — И дед. Я всегда думал, что моя работа — просто беречь, как берегли до меня. Ходить, следить, не пускать чужих внутрь. А оказывается, беречь не значит держать всё неизменным до последнего камня.

— Не значит, — согласился Аслан, подходя ближе. — Иногда беречь — значит впустить перемены, если без них не выжить совсем.

Сослан долго смотрел на стены, и в этом взгляде читалось не прежнее упрямство, а нечто более сложное — сомнение, борющееся с многолетней привычкой полагаться только на собственные силы, не спрашивая ничьего разрешения.

— А если действительно табличку поставят, ограждение, — сказал он наконец, — туристы толпами повалят, фотографироваться будут, смеяться, ничего не понимая про то, что здесь на самом деле было?

— Может, и повалят, — Аслан пожал плечами честно. — Но лучше пусть толпа приходит смотреть на живые стены, чем никто не придёт смотреть на щебень, потому что и смотреть будет уже не на что.

Сослан выдохнул тяжело, будто отпуская что-то, что держал внутри себя все эти годы одиночного противостояния времени и разрушению, и посмотрел на брата уже другим взглядом — не враждебным, а усталым, но открытым к разговору, каким не смотрел с самого начала их сегодняшней встречи.

— Дай сюда бумаги, — сказал он коротко.

Аслан молча протянул документы, не веря до конца, что разговор действительно повернул в эту сторону так быстро после стольких лет упрямого молчаливого противостояния брата любым переменам.

Сослан разложил бумаги прямо на капоте машины, придавив уголки камнями, чтобы ветер не унёс листы, и, взяв у Аслана ручку, поставил подпись твёрдым, размашистым росчерком, каким подписывал разве что важные хозяйственные документы, требующие серьёзного, обдуманного решения.

— Вот, — сказал он, протягивая бумаги обратно. — Только условие моё одно.

— Какое? — насторожился Аслан, забирая документы.

— Табличку эту вашу, туристическую, пусть подальше от стены ставят, — Сослан кивнул на закруглённый фасад с узким стрельчатым окошком. — Чтобы не заслоняла окно это. Пусть хоть камень этот, хоть свет через него, останется таким же, каким предки наши его оставили, а не спрятанным за железной табличкой с описанием для приезжих.

— Договорюсь, — кивнул Аслан, чувствуя, как внутри отпускает напряжение, копившееся всю дорогу сюда. — Это условие разумное, никто спорить не станет.

Сослан кивнул удовлетворённо, и оба брата, не сговариваясь, пошли вдоль стены ганаха, туда, где неровная кладка постепенно переходила в естественный скальный выход, на котором когда-то и было возведено всё сооружение.

— Помнишь, — сказал вдруг Сослан, — как в детстве дед нас сюда приводил, рассказывал про абрека этого чёрного? Ты боялся, наверное, а мне нравилось представлять, каково это — на коне среди ночи, никого не боясь.

— Помню, — Аслан улыбнулся впервые за весь день. — Только я не боялся, я просто засыпал на середине рассказа, дед обижался всегда.

Сослан рассмеялся коротко, впервые за встречу без всякой прежней колючести в голосе, и оба остановились у самого края скального выступа, глядя, как солнце, пробившись сквозь редеющие тучи, окрашивает дальние вершины в тёплый, вечерний цвет.

— Может, и правда стоит, чтобы дети наши сюда приезжали не байки слушать только, — сказал Сослан тихо, — а своими глазами видели, откуда род наш пошёл на самом деле.

Аслан ничего не ответил, просто кивнул, чувствуя, что впервые за долгие годы стоит

рядом с братом не как чужак из города, вернувшийся с ненужными бумагами, а как равный ему хранитель одной и той же, общей для обоих истории, которой теперь, быть может, суждено было пережить их самих и дойти до тех, кто ещё даже не родился.