Встреча у водопада

Екатерина Павлова

Будильник зазвонил в половине пятого утра, и Давид, не открывая глаз, нашарил телефон на тумбочке и заглушил его раньше, чем звук успел разбудить соседей по лестничной клетке. Третья поездка за месяц к одному и тому же водопаду начиналась одинаково — в темноте, с горячим кофе на кухне и проверкой аккумуляторов для камеры.

Две прошлые попытки закончились ничем. В первый раз на площадку перед скальным окном высыпала шумная семья с детьми — снимок вышел смазанным чужими силуэтами в кадре. Во второй раз он подгадал время правильно, но небо весь день оставалось затянутым ровной серой пеленой, без единого просвета, — а без прямого света снимок терял именно то, ради чего Давид вообще затевал эту серию для календаря.

Он загрузил снаряжение в багажник, ещё раз сверился с прогнозом погоды на телефоне — обещали переменную облачность с прояснениями к полудню, — и выехал из Владикавказа затемно, рассчитывая оказаться у водопада ровно к первому по-настоящему подходящему свету.

За годы работы Давид привык считать случайных попутчиков помехой. Разговоры отвлекали, чужие голоса и движение в кадре ломали настрой, а самый удачный снимок, по его убеждению, рождался только в полной сосредоточенности, когда ничто постороннее не отвлекает взгляд от объектива.

Дорога через Гусыру и дальше к Горному Карца заняла чуть больше часа. Шлагбаум на въезде оказался открыт — редкая удача для такого раннего часа, — и Давид, оставив машину у поляны с синим указателем, закинул рюкзак со штативом на плечо и зашагал по экотропе, довольный тем, что, судя по всему, оказался здесь первым за это утро.

Тропа петляла между замшелыми валунами и корнями старых деревьев, а шум реки становился всё отчётливее с каждым поворотом. Давид уже предвкушал, как в одиночестве, без единой посторонней фигуры в радиусе видимости, наконец сможет спокойно выстроить кадр — свет, воду, каменное окно, всё, что не складывалось у него в предыдущие два раза.

Выйдя на последний поворот тропы, откуда открывался вид на сам водопад, Давид остановился как вкопанный. У самого подножия скалы, прямо в кадре, который он мысленно уже выстроил за последние две недели, возилась женщина с рюкзаком — устанавливала на треноге какой-то прибор, направленный на влажную стену камня рядом с потоком воды.

— Вот те раз, — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как раздражение поднимается откуда-то из глубины.

Он подошёл ближе, стараясь придать голосу вежливость, хотя в груди уже кипело.

— Простите, — сказал он, — вы надолго здесь расположились?

Женщина обернулась — молодая, растрёпанные тёмные волосы, забрызганная куртка, в руках блокнот с какими-то расчётами.

— Как получится, — ответила она, не отрываясь от прибора. — А что?

— Просто мне нужно снять именно этот участок скалы через полчаса, когда свет ляжет как надо, — объяснил Давид, стараясь звучать спокойно. — Может, отойдёте на десять минут в сторону, пока я сделаю кадры?

Женщина наконец подняла на него взгляд, и в нём читалось не меньше раздражения, чем в его собственном.

— Десять минут, — повторила она с лёгкой усмешкой. — У меня замеры влажности и температуры камня, это не фотосессия, которую можно свернуть за пять минут и развернуть заново. Приборы должны стоять неподвижно определённое время, иначе данные собьются.

— То есть вы хотите сказать, что я зря сюда три раза мотался? — Давид почувствовал, как терпение начинает трещать по швам.

— Я хочу сказать, что водопад, вообще-то, общий, — отрезала женщина, вновь склоняясь над блокнотом, — а не личная студия для чьих-то снимков.

Давид открыл было рот для достойного ответа, но в этот момент небо над ущельем, ещё минуту назад казавшееся вполне сносным, вдруг потемнело так стремительно, что оба невольно задрали головы. Первые крупные капли упали на камни почти одновременно с раскатом далёкого грома, и не прошло и минуты, как дождь обрушился стеной — резкий, летний по силе, будто осень решила напоследок показать характер.

Женщина первая опомнилась и, схватив прибор с треноги, метнулась к скальному карнизу неподалёку от водопада — узкому козырьку камня, под которым могло укрыться от дождя два-три человека, не больше. Давид, промокнув за считаные секунды, бросился следом, прижимая к груди рюкзак с камерой, которую берёг сильнее, чем себя самого.

Под карнизом оказалось тесно — плечом к плечу, так что оба невольно замерли, стараясь не смотреть друг на друга слишком долго.

— Ну и денёк, — буркнул Давид, стряхивая воду с рукава куртки.

— Такое здесь бывает, — отозвалась женщина уже без прежней резкости, разглядывая приборы, которые успела спасти от намокания. — Осень с летом ещё не разобралась, кто главный.

Они помолчали, слушая, как дождь барабанит по камням снаружи, а водопад в паре шагов от них продолжал равнодушно падать сквозь круглое каменное окно, будто вовсе не замечая непогоды.

— Зарина, — сказала наконец женщина, чуть подвинувшись, чтобы дать Давиду больше места под карнизом. — Геолог. Изучаю, как вода точит эту породу, для диссертации.

— Давид, — представился он в ответ. — Фотограф. Третий раз сюда еду, и каждый раз что-то мешает поймать нужный кадр.

— Что именно не складывается? — спросила она с искренним, а не вежливым любопытством.

— Свет, — Давид кивнул на скальное окно наверху. — Нужен косой луч, чтобы прошёл именно через отверстие и подсветил воду изнутри, а не просто упал сверху. Такое сочетание редко случается — то облака, то люди в кадре, то дождь, как сейчас.

Зарина слушала внимательно, и раздражение в её взгляде постепенно уступало место чему-то более мягкому.

— А я вот смотрю на это окно совсем иначе, — сказала она, кивнув на отверстие в камне. — Оно ведь не сразу таким стало. Вода веками искала себе путь сквозь породу, не спеша, зато неотвратимо. Там, где казалось, нет ни единой щели, она всё равно находила слабое место и точила его, пока не пробила насквозь.

Давид посмотрел на неё внимательнее, чем на само каменное окно, впервые за разговор забыв о том, что ещё десять минут назад считал её лишь досадной помехой в своих планах.

Дождь стих так же внезапно, как начался, — будто небо, выплеснув всё, что копило, разом успокоилось. Сквозь стремительно расходящиеся тучи пробился луч солнца, узкий, косой, и Давид, всё ещё стоявший рядом с Зариной под скальным карнизом, вдруг замер, увидев, как этот самый луч ложится точно на круглое отверстие в скале.

— Вот оно, — выдохнул он, забыв обо всём, кроме камеры.

Он выскочил из-под карниза, на ходу разворачивая штатив, не обращая внимания на то, что земля вокруг раскисла от недавнего ливня. Свет падал именно так, как он мечтал все три поездки, — пробиваясь сквозь каменное окно и подсвечивая падающий поток изнутри, превращая обычную воду в нечто почти живое, светящееся собственным сиянием.

Давид сделал один снимок, другой, третий, стараясь поймать момент прежде, чем облака снова сомкнутся и луч исчезнет так же быстро, как появился. Руки его двигались привычно, отточенными годами движениями, но что-то внутри было иначе, чем в предыдущие разы, — будто сама срочность момента обострила все чувства разом.

Опустив камеру, он обернулся, чтобы поделиться удачей с кем-то — рефлекс, о существовании которого он и не подозревал в себе прежде, — и увидел, что Зарина не смотрит на водопад вовсе. Она смотрела на него — с тем же внимательным прищуром, с каким минуту назад разглядывала прожилки известняка на камне, будто и в нём тоже искала слабое место, сквозь которое можно было бы пробиться.

Давид застыл, не зная, что сказать, а водопад позади него продолжал сиять в последних отблесках уходящего луча, будто напоминая, что самые заметные вещи в природе рождаются не по расписанию, а вопреки ему — там, где случайность и упрямое ожидание сходятся в одной точке.

— Кажется, я поймал кадр, — сказал он наконец, не отводя взгляда.

— Кажется, не только кадр, — тихо ответила Зарина, и в её голосе прозвучало то же самое удивление, что читалось и в его собственных глазах.

Давид подошёл к Зарине и протянул камеру, чтобы показать снимки на маленьком экране, — вода, застывшая в кадре светящейся аркой, каменное окно, обрамляющее её ровно так, как он и представлял себе все эти недели.

— Красиво, — сказала Зарина, вглядываясь в изображение, а потом вдруг тихо рассмеялась. — Смотри, вон там, в нижнем углу.

Давид присмотрелся и тоже усмехнулся — на одном из снимков в самом краю кадра виднелся угол её забытого прибора, так и оставшегося стоять на камнях во время всей этой суматохи с дождём и внезапным светом.

— Этот не годится, — сказал он, листая кадры дальше. — Вот, следующий уже чистый, для календаря как раз подойдёт.

— А испорченный просто сотрешь? — спросила Зарина, кивнув на снимок с прибором.

Давид посмотрел на неё, потом снова на экран камеры, где нелепый угол прибора нарушал безупречность кадра, придавая ему что-то живое, чего не было в остальных снимках.

— Нет, — сказал он, — этот оставлю себе. Для календаря он не годится, а вот на память — в самый раз.

Зарина улыбнулась, ничего не ответив, и они постояли ещё немного у водопада, пока рассеянный полуденный свет вновь не сменился ровной облачностью, а потом вместе двинулись обратно по размытой после дождя тропе — уже не как случайные соперники за уединённое место, а просто как двое, которым нашлось, о чём говорить всю дорогу до поляны с синим указателем.

У машины Давида, где им предстояло разойтись, Зарина не стала суетливо предлагать обменяться номерами — просто сказала, что собирается вернуться сюда через две недели, сделать последние замеры, если погода позволит.

— Записывай дату, — добавила она, называя число.

Давид молча достал рабочий блокнот, и вписал число рядом с последними пометками, ничего не обещая вслух, но уже точно зная, что непременно окажется здесь снова в этот день, вне зависимости от того, что покажет прогноз погоды.