Семь журавлей

Тамара Дубко

Тамерлан припарковал машину у обочины и первым делом достал телефон — не чтобы позвонить, а чтобы проверить карту с отмеченными точками маршрута. До заката оставалось часа четыре, а точек в списке было ещё шесть: водопад, крепость, два арт-объекта и смотровая площадка, которую местные хвалили в комментариях под его прошлыми роликами.

— Так, Дзуарикау, семь братьев, — пробормотал он себе под нос, пролистывая заметки, которые накидал вчера вечером за пятнадцать минут между другими делами. — Погибли на войне, памятник, всё понятно.

Он вышел из машины, закинул на плечо штатив с камерой и быстрым шагом направился к монументу, видневшемуся чуть в стороне от дороги. За два года блога Тамерлан снял уже несколько сотен подобных роликов — крепости, водопады, святыни, — и давно выработал привычную схему: приехал, снял пару ракурсов, зачитал текст с фактами, уехал. Подписчики любили короткие ролики, минута-полторы, не больше, иначе досматривали единицы.

Место оказалось тихим — ни туристических автобусов, ни толпы с телефонами, только редкие прохожие вдалеке да лёгкий ветер, шевеливший траву у постамента. Тамерлан довольно кивнул сам себе: тишина хорошо ложится на звук, не придётся вырезать посторонний шум.

Он раскрыл штатив, прикрутил камеру, огляделся, выбирая ракурс, — и только тогда заметил на скамье неподалёку сухонького старика в потёртой кепке, сидевшего неподвижно, опираясь обеими руками на трость.

— Добрый день, — бросил Тамерлан вскользь, больше по привычке, чем из интереса, продолжая крутить объектив камеры.

Старик не ответил сразу, только чуть повернул голову, разглядывая молодого человека с оборудованием так внимательно, будто прикидывал, стоит ли вообще вступать в разговор.

Тамерлан навёл камеру так, чтобы в кадр попал монумент целиком — фигура скорбящей женщины у подножия скалы и семь птиц, устремлённых ввысь, — и остался недоволен: скамья со стариком неизбежно оказывалась в углу кадра.

— Извините, — сказал он, обернувшись, — вы не могли бы отсесть чуть в сторону? Минут на пять, я быстро сниму.

Старик неторопливо поднял на него глаза.

— А что снимаешь? — спросил он, не двигаясь с места.

— Ролик про памятник, — Тамерлан слегка раздражённо кивнул на монумент, будто это было и так очевидно. — Для соцсетей. Достопримечательности Осетии, у меня целая серия таких.

— И что расскажешь людям? — старик наконец отставил трость в сторону, но вставать явно не спешил.

— Ну, — Тамерлан на секунду замялся, вспоминая заметки в телефоне, — семь братьев Газдановых, ушли на фронт в Великую Отечественную, все погибли. Памятник поставили в семьдесят пятом. Скульптор изобразил мать и семь журавлей — символ душ погибших сыновей.

Старик слушал молча, и по его лицу невозможно было понять, доволен он услышанным или нет.

— Так, — сказал он наконец. — Всё?

— Ну, в общих чертах, да, — Тамерлан пожал плечами. — У меня формат короткий, минута-полторы максимум, зрители длинное не смотрят.

— Как этикетка на банке, — сухо заметил старик. — Состав, срок годности.

Тамерлан почувствовал, как в груди неприятно кольнуло от этого сравнения, но виду не подал.

— Это подача такая, — сказал он чуть жёстче, чем собирался. — Люди хотят быстро, по делу. Никто не будет пять минут слушать историю про людей, которых даже не знает.

— А ты знаешь? — старик посмотрел на него в упор.

Вопрос застал Тамерлана врасплох.

— В смысле?

— В смысле, — старик кивнул на постамент за спиной блогера, — ты сам-то знаешь этих людей, про которых собрался всем рассказывать?

Тамерлан замешкался с ответом, и эта заминка выдала его больше, чем любые слова.

— Ну я прочитал, что нашёл, — сказал он, стараясь звучать увереннее. — Даты, факты, всё, что нужно для ролика.

— Даты, факты, — повторил старик, будто пробуя эти слова на вкус и не находя в них ничего съедобного. — Сослан Тотиевич меня зовут, если интересно. Присаживайся, раз уж мешать друг другу не хотим.

Тамерлан взглянул на часы на телефоне, прикинул, сколько времени займёт съёмка, если он всё же уступит и присядет на пару минут, и, не найдя убедительной причины отказаться, опустился на край скамьи, оставив камеру стоять на штативе без дела.

— Мой отец мальчишкой знал одного из братьев, — начал Сослан Тотиевич, не дожидаясь просьбы рассказывать. — Хаджисмела. Вместе в футбол во дворе гоняли, соседи же были. Отец потом всю жизнь про это вспоминал, как они мячом об эту самую стену стучали, где теперь памятник стоит.

Тамерлан невольно бросил взгляд на постамент, пытаясь представить на его месте не бронзу, а живого мальчишку с мячом, и не смог — слишком уж прочно в голове сидел образ монумента как объекта для съёмки, а не как места, где когда-то стояла обычная стена обычного дома.

— Семь похоронок, — продолжал старик, — это ты верно сказал. Только цифра эта ничего не значит, пока не поймёшь, что каждая из них приходила в один и тот же дом, к одной и той же женщине, стоявшей у одной и той же калитки.

— То есть как… — Тамерлан замолчал, подбирая слова, — они не сразу все погибли? Не одновременно?

— Разве бывает война, чтобы сразу и одновременно, — усмехнулся Сослан Тотиевич невесело. — По одному приходили вести. Год за годом. Представь, каждый раз, как почтальон на улице показывался, всё село замирало — не к тому ли дому идёт снова.

Тамерлан молчал, чувствуя, как заготовленный текст ролика, минуту назад казавшийся вполне достаточным, теперь съёживается в голове до жалкой горстки слов, ничего не объясняющих по-настоящему.

— После третьей похоронки, — сказал Сослан Тотиевич, глядя куда-то мимо памятника, будто видел там не бронзу, а что-то своё, — сердце у Тассо не выдержало. Отец рассказывал, как вся улица в тот день молчала — даже собаки не лаяли, будто чуяли.

Тамерлан сидел неподвижно, забыв про камеру на штативе, про заготовленный текст, про весь маршрут с оставшимися точками.

— А отец их, Асахмат, — продолжал старик, — остался один. И ещё четыре похоронки после того получил, одну за другой, представляешь? Стоял у калитки, забирал письма сам, чтобы не пришлось будить в доме то, чего там уже и не было — некому было горевать вместе с ним, некому обнять.

— А потом? — тихо спросил Тамерлан, хотя, кажется, уже начинал догадываться.

— А потом седьмая пришла, последняя. Про Хасанбека, младшего. И всё, — Сослан Тотиевич покачал головой. — Отец мой говорил, соседи видели, как Асахмат вышел в тот день во двор, сел на порог и больше не поднялся. Не выдержало сердце, как и у неё.

Тамерлан опустил взгляд на землю, чувствуя, как у него самого что-то тяжело оседает внутри, будто он только сейчас, спустя столько лет, получил эти семь похоронок вместе с той семьёй, о которой минуту назад собирался рассказать за полторы минуты эфирного времени.

— А фигура на памятнике, — сказал он тихо, взглянув на скульптуру, — это ведь она. Мать.

— Она, — кивнул старик. — Скульптор специально её одну поставил, без отца рядом. Потому что горе материнское — оно ведь идёт впереди всего остального, тяжелее самой этой скалы за спиной.

Тамерлан посмотрел на семь птиц, застывших над каменной фигурой, и впервые за весь разговор ему не хотелось поднимать камеру и снимать хоть что-нибудь хотелось просто сидеть и молчать, как молчала когда-то вся улица, ожидая, к какому дому свернёт почтальон.